Сбежим на красный

Хенджин Потоатрахаемся? ✓✓ 03:45

Крис 911

Я занят

03:46

Я говорил тебе, что иду на свидание.

03:48

Симпатичная хоть? ✓✓ 03:49

Крис 911

Нормальная

03:49

Где ты?

03:50

В баре на «красной@ ✓✓ 03:51 Не ддать? ✓✓ 03:53 *ждать ✓✓ 03:53

Крис 911

Она реально мне нравится, Джини

03:55

Понятно ✓✓ 03:56 Выберу из того сто есть ✓✓ 03:57

Крис 911

Пятнадцать минут

жди

03:59

И больше не пей

04:00

             Кошусь на часы на правой руке. Машина Криса подкатывает к тротуару ровно в тот момент, когда начинаю думать, что этот зануда впервые в жизни опоздает. Не опаздывает, конечно же, нет. Кристофер Бан Чан скорее заставит часы извиняться за спешку, чем выпадет из собственного расписания.       Отрываю лопатки от стены и скольжением тушу окурок о шершавый бетон. Делаю первый шаг. Картинка в глазах сначала двоится, потом троится, а после отщелкивает куда-то влево.       Подхожу к машине, но с первой же попытки промахиваюсь мимо ручки переднего пассажирского. Тело штормит в сторону заднего. Чертова качка на корабле. Еще чуть-чуть, и меня самого расплескает.       Последняя стопка текилы была явно лишней. А может, и те пятнадцать, что я залил в себя до нее.       Крис тянется через сиденье и сам открывает мне дверь.       — Gracias, — бормочу, давясь икотой, и заваливаюсь на сиденье.       С третьего раза ловлю блядскую ручку и захлопываю дверь.       — Испанский? Ты настолько в говно?       — ¡Por supuesto que no!       — Ясно, — хмыкает Крис. — Еще пьянее.       Он что-то втирает мне по дороге, но я пропускаю все его слова мимо ушей. Окно опущено до упора. Волосы на макушке треплет уличный ветер, щека прижимается к красной кожаной обивке двери рядом с кнопкой замка. Отмахиваюсь от очередного его нравоучения и вдруг понимаю, что сделал это слишком резко.       — Я сейчас блевану, — говорю, поперхнувшись дважды подряд.       — Блять. Да чтоб тебя, Джинни, — рявкает Крис и останавливается у обочины.       — За этим и написал, — отвечаю с усмешкой, а потом открываю дверь и вытаскиваю голову наружу.       Меня выворачивает, но каким-то чудом даже не на надраенные до блеска пороги. Ювелирно. Крис протягивает мне бутылку воды. Прополаскиваю рот, сплевываю на коврик и откидываюсь затылком на подголовник. Дышать становится легче, а желудок наконец-то перестает вязаться морским узлом.       Из всех знакомых способов быстро протрезветь самым соблазнительным кажется тот, что пахнет жженой листвой. Но если закурю косяк прямо при нем, прямо в его тачке, то докурить не дадут. Он в очередной раз выльет мне бутылку воды на голову или просто врежет.       А это совсем не то, чего я хочу от него этой ночью.       Не предлагаю поехать ко мне. Я и сам там редко ночую. Все в моей квартире напоминает о сестре. Ее разорванная в хлам куртка, дурацкая кружка с хорьком, дежурная щетка и все те девчачьи штуки, которые рука так и не поднялась убрать хотя бы в коробку.       Пацаны говорят, что пора. Только какое «пора», если прошло всего лишь полгода? Пройди хоть все десять лет — что изменится? Ее больше нет — этого не изменить.       Мне никогда не станет «лучше», а вот хуже — всегда пожалуйста. С каждым днем я ненавижу себя все сильнее. Я расколотил каждое чертово зеркало, из которого на меня пялилась рожа моего потенциального убийцы.       К тому моменту, как переступаю порог квартиры Криса, уже могу делать это без кривых покачиваний. Еще две минуты провожу в своей излюбленной позе — согнувшись над унитазом. Еще пять мокну под ледяным градом из душа, и целых три чищу зубы его зубной щеткой, а потом просто выкидываю ее в ведро.       Мне было бы похуй, возьми он мою, но Крис слишком помешан на всякой странной хуйне. Особенно на хуйне вроде меня. Поэтому я и здесь.       Хочется, чтобы повели. Хочется, чтобы подумали за меня. Чтобы раздели, нагнули и дали расслабиться. Крис для всего этого — лучший вариант. Далеко не единственный, но самый удобный. Он удобный.       Выползаю из ванной, огибая старый диван, и затаскиваю жопу на невысокий островок посреди студии. Крис тут же сует мне стакан воды. Отвратительный сервис, и бармен придурок. Ставлю две звезды исключительно за круглосуточные услуги такси.       Тянусь к настенной полке, вытаскиваю оттуда початую бутылку старины «Джека» и прикладываюсь к горлышку.       — С тебя хватит, — он хватается за бутылку в моих руках.       — Я сам решу, когда с меня хватит, — хмыкаю, но пальцы разжимаю.       Я не про виски — он, конечно же, все понимает.       Придвигается ближе, замирая между моих разведенных коленей, и натягивает на лицо эту свою рассудительную мину.       — Прошу тебя, — произносит едва ли вполголоса. — Давай поговорим о том, что с тобой происходит.       Давай поговорим о том, что твоей сестры больше нет. Давай поговорим о том, что ты в этом не виноват. Давай о вреде алкоголя, давай о вреде наркотиков, давай не будем ломать мебель и беззвучно орать в пустоту. Давай, Джинни, что же тут сложного?       Не отвечаю ему. Стягиваю с себя футболку и бросаю ту куда-то в сторону дивана. Не смотрю, долетела ли. Не отвожу взгляд от его глаз, пока расстегиваю ремень и ширинку.       А потом я улыбаюсь.       Ему нравится, когда я делаю это вот так. Без пошлой демонстрации пирсинга и токсичного яда из слов, что рождаются на языке. Нравится, когда обманывает себя, что так — я только ему.       Когда верит, в очередной раз верит, что между нами не просто секс. Когда надеется, что я позволю забрать всю мою боль на себя. Что дам ему эту возможность утянуть меня в другую реальность и еще сотню раз спросить, или, черт с ним, столько же взмолиться, не стану ли я только его.       Только если на пару часов, или ровно настолько, насколько во мне хватит притворства.       После я просто оденусь и молча выйду за дверь. А когда через неделю, месяц или прямо на следующий день мне снова станет до талого, до пиздеца, до сорванной глотки хуево, я вновь ему улыбнусь, а он простит мне еще десяток грехов.       Сорвется со свидания мечты, которое я опять испорчу ему парочкой сообщений. Поменяется сменами на работе, выйдет из кинотеатра на половине фильма и приедет ко мне, будто нигде и не был. Будто от меня и не отходил. Сделает вид, будто не в курсе, что он навсегда останется обычной таблеткой с краткой инструкцией по применению.       Принимать, если совсем паршиво. Внутрь, натощак и за два часа до сна. Не принимать близко к сердцу, часто и за любовь.       Хмыкаю своим же мыслям и тяну вниз джинсы вместе с бельем от Кельвина. Мое тело — зажигалка, которой я чиркаю перед его глазами. Он загорается сразу же.       Его губы накрывают мою шею. Вместо поцелуя — аккуратный укус.       Его губы никогда не коснутся моих. Вместо настоящей близости — больная привычка.       Полезет, и я в который раз его оттолкну. Даже если начнет зубами выгрызать у расстояния между нами каждый гребаный дюйм. Даже если сократит, дорвавшись до моего хриплого «да», сорвавшегося с губ вместе со стоном, — все равно не догонит.       Я всегда прихожу к финишной черте с огромным отрывом и в одиночестве. А все, что останется ему, — это провожать взглядом задний свет моего мотоцикла, пока тот окончательно не растворится во тьме.       Его рука прижимает меня ближе, плавит поясницу. Пальцы другой вцепляются в бедро и метят кожу полумесяцами от ногтей. Зубы впиваются в ключицу, язык сразу же зализывает отрезвляющую боль.       Мне не нужно про то, что скучал. Про то, что хочет меня, — тоже не надо. Пусть просто притянет и затрахает до гребаного ощущения, что я еще хоть немного, хоть чуть-чуть, но, сука, живой.       Обхватываю его ногами, упираясь напряженным членом в его твердый пресс. Жмусь ближе, чтобы мое дыхание отстучало по его грудной клетке. Пальцы зарываются в короткие волосы, выжженные белой краской. Мне всегда нравились блонди. И он это знает.       Дешевая ставка, но ва-банк он никогда не рискнет. Не скажет, чтобы я катился нахуй. Что устал и выжат до корки. Не признается, насколько устал. Насколько давно отдает больше, чем получает взамен.       Но наберись он смелости оставить меня одного вариться в моем каждодневном котле, и я бы перестал трепать ему нервы. Мне бы хватило одного твердого «нет». Одного раза, когда бы он наконец выбрал себя, а не меня.       Так кому же больнее? Тому, кто любит, или тому, кто каждый раз вынужден смотреть в чужие глаза и не находить в себе ничего, кроме очередного «прости»?       Давай, скажи прямо, что ты меня ненавидишь. Скажи, что с тебя хватит.       Но он только загнанно дышит в мое плечо и крепко обнимает до хруста костей.       — Давай сбежим, — шепчет, прижимаясь лбом к моему. — Уедем туда, где нас никто не найдет.       Хочешь сбежать? Так дави на газ прямо на красный. Давай разобьемся, вылетим на обочину, снесем ограждения и закончимся где-то на бульваре несбыточных надежд. Останемся мокрым пятном между выжженным на асфальте следом от протектора шин и осколками разбитых сердец.       — Хватит, — хлопаю ладонью по его плечу.       Хватит делать вид, что где-то существует место, в котором я смогу спрятаться от самого себя. Даже лежа в могиле, я буду жалеть, что меня не закопали поглубже.       — Прошу тебя, доверься мне. Дай всего один шанс.       Коротко усмехаюсь.       — Я тебе доверяю. Можешь не идти за гандонами.       От него пахнет женскими духами, но мне плевать, если он будет трахать меня сразу после нее. Господи, как же сильно мне на это плевать…       — Хенджин.       — Кристофер.       Без единой эмоции перекатываю его имя на языке, как шарик пирсинга по зубам. Но раздражение от затянувшегося ожидания все же берет верх.       — Я начинаю жалеть, что тебе написал.       Пытаюсь соскочить со столешницы, но меня тут же прижимают обратно. Он шумно выдыхает, прикрывает глаза и тяжело сглатывает. Ресницы едва заметно дрожат. Челюсть сведена так, что на скулах ходят желваки.       Момент, в который он в который раз предает сам себя. Момент, в который он сам выбирает остаться мне преданным. А потом запускает руку в карман и ставит на стол флакон смазки.       Блять, вот так бы сразу.       Он молча расстегивает свою ширинку, приспускает штаны и дергает меня на себя за бедра.       — Ты знаешь, что мне не нравится эта поза, — бросаю, не скрывая раздражения в голосе.       Смотреть друг на друга в процессе кажется мне слишком интимным. Такое «лучшим друзьям» никак не подходит.       — Тебе хватает смелости наебывать мне пьяные смс, а смотреть в глаза — нет?       Это не смелость. Это наглость, алкоголь, похоть и очередное мое плохое решение. Но черт с ним, пусть считает как хочет. Если он продолжит еще хоть минуту тянуть эту резину, я прямо сейчас признаюсь ему в любви и брошусь на шею, как самый продажный актер самого дешевого в мире кино.       — Да-да, ты опять во всем прав, — произношу елейным голосом и издевательски кривлю лицо. — Ты собираешься, блять, меня трахать, или я возвращаюсь в бар? — уже жестче.       Чтобы понял, что я действительно свалю, и мне будет абсолютно похуй на все его жалобные «не уходи».       Конечно, блефую.       Вернуться в бар и склеить кого-то еще — это гарантированно оказаться «сверху». В целом я предпочитаю играть только за «топов», но с ним всегда выбираю быть снизу. Сейчас я хочу именно этого.       Он раздраженно хмыкает, но стягивает футболку через голову, подцепив ее со спины. В глаза я ему не смотрю. Мой взгляд липнет к рельефным кубикам и четким косым живота. Горячий, подтянутый, с брутальной смазливостью и стоячим восьмидюймовым, все это — конечно же, да. Но если и трахаться с ним лицом к лицу, то я бы все равно натянул пакет на его голову.       У друзей, у которых пусть даже в теории, но может быть что-то еще, слово «друг» используется чаще пробелов. «Это мой дружеский друг по дружбе», — примерно так. А мы с ним — «лучшие друзья», и не стоит забывать об этом.       — Ну так что? Выручишь друга или как? — напоминаю уже вслух, и все-таки спрыгиваю со столешницы.       — Какой же ты мудак, — усмехается, качнув головой, а потом разворачивает меня лицом к кухне.       Он ощутимо давит ладонью мне между лопаток, но когда я наклоняюсь вперед, то его пальцы тут же цепляются за мои волосы и резко тянут обратно. Передумал, ладно.       — Это хоть уступи, — цедит мне в ухо сквозь зубы.       — Только если не зальешь мое плечо слюнями, — отзываюсь в тон.       — Предпочитаю залить тебе в задницу, — грубит так непривычно уверенно, что я сразу же раздвигаю ноги пошире.       Слегка прогибаюсь в пояснице, подставляясь под его член и соглашаясь на это, да черт с ним, «поближе».       Мне нравится, когда с ним легко и весело. Когда смеясь запрыгиваю ему на руки, а он подхватывает под задницу и прижимает спиной к стене. А потом трахает меня прямо так, на весу, вынуждая крепко обхватить его напряженные плечи и обтесывая мной всю шелковую штукатурку на стенах квартиры. Часто шутит, реже — пошлит. Но сейчас он, видимо, не в том настроении.       Плевать, ладно. Давай так, мне не жалко.       Поднимаю руку, сгибаю в локте и притягиваю его за затылок к своей шее. Сразу целует, с шипением втягивая запах моих волос через рот и прогоняя тот через сжатые зубы. А потом снова и снова мажет губами по коже. Я знаю, что все это сводит его с ума, но не могу отказать себе в том, чтобы он «точно в последний раз» вот так прерывисто подышал в мою шею. До мурашек пиздато. Во всем, что касается нежного секса, он очень хорош. Мне даже кажется, что я и сам с ним скоро вот так полюблю. Приучил, чтоб его.       Я бы вообще ни с его рук, ни с члена не слезал. Но, вроде как, перебор. А так просто постанываю и висну на шее. Потому что он всегда позволяет мне так с собой поступать. Потому что я настолько конченное говно, что всегда этим пользуюсь.       Спина липнет к его груди. Одна его ладонь сжимается на моем члене, вторая скользит по животу, очерчивая подушечками каждый изгиб мышц. Уверен, он наизусть выучил все мое тело, но запоминать пришлось только через глаза и руки.       Я не позволил ему сосать мой член и уж тем более вылизывать меня языком. Перебор.       — А что еще ты хочешь со мной сделать? — провоцирую, повернув к нему лицо и демонстративно закусив губу.       — Не строй из себя шлюху. Тебе не идет, — хмыкает, размазывая мою выступившую смазку по моему же члену.       Я и есть самая настоящая и никчемная шлюха, ты до сих пор этого не понял?       — Зануда, — фыркаю и сразу же получаю от него смачный шлепок по заднице. — Ладно, уже лучше, — смеюсь и трусь задницей об его член.       Вся его показная жесткость испаряется в тот момент, когда он приставляет себя ко мне и пробует вставить как есть. Я не дергаюсь, но он все равно отстраняется. Щелкает крышкой флакона, медлит пару секунд, а потом прижимает ко мне липкие от смазки пальцы. Но ни то ни другое — даже немного не холодит.       Растер в руке, разогрел, аккуратничает. Практически половина пузырька уходит раньше, чем он пробует как следует во мне толкнуться.       Он выверяет движения, не спешит и не жадничает. Осыпает поцелуями мои плечи, шею, лопатки. Все, до чего его губы способны дотянуться. До того максимума, который у него может со мною быть. Ладони скользят по пояснице и сразу же сжимаются на моей талии. Плавно притягивает на себя и старается, блять… Как же он старается не сделать мне больно.       Выгибаюсь сильнее, хочется глубже. Чтобы загнал по живот, до солнечного, прямо по горло. По самую голову чтобы загнал и вытрахал из нее все лишние мысли.       Дыхание сбивается. Мое, его — за шумом крови в ушах разобрать сложно. Тахикардия и пульс, наверное, где-то под двести. Единственный тормоз, на который он жмет, — это его ладони, сминающие мою задницу. Ими он словно одергивает себя от того, чтобы врезаться в меня на полной скорости.       Не нужно, мне уже наглухо поебать. Под закрытыми веками — красные огни. Боль — отличное чувство. Не лишай меня боли. Я просто хочу хоть что-нибудь в этой жизни хоть капельку, блять, ощущать.       — Черт… Я никогда не смогу выкинуть тебя из своей головы, — шепчет загнанно, срываясь на тяжелые дышки.       Тебя в моей нет и не будет «однажды». Прости, но на самом деле мне ни капли не жаль. — Не обламывай, — морщусь, потому что не видит, и берусь рукой за свой член.       В одно движение опускаюсь на него практически на всю длину, и тогда он сдается. Больше не нежничает и не пытается понравиться мне хоть в чем-то. Просто берет свой темп и начинает двигаться гораздо быстрее. Подстраиваюсь под него.       Новые пошлые шлепки, глухие удары о столешницу и пальцы моей левой руки, скользящие по ее гладкой поверхности. Правой мешается чертов край. Наклоняюсь вперед. Наигрался, достаточно.       — Отодвинься, — сквозь сжатые зубы.       — Тогда расслабь задницу, Джини, — настолько пошло, что башню рвет.       А потом он сразу же делает шаг назад и этим лишает меня своего члена. Да блять. Левой упираюсь о край, правой сам вставляю обратно. Не могу больше ждать. Терпеть не могу. Просто дай мне кончить и побыстрее отсюда свалить.       Мне хватает пары его движений во мне, и я наконец-то могу хотя бы на миг задохнуться. Перетряхивает с головы до ног, а ноги подгибаются. Но Крис удерживает. Всегда и во всем готов подстраховать, что уж тут.       Когда в легкие вновь врывается кислород, то горло жжет от досады, что способность дышать возвращается. Но наслаждение от разрядки и разливающееся между ног тепло все равно забирает приоритет. Секунды, в которые охуенно, не могут перебить те часы, в которые хочется залезть на стену или выйти в окно. Но пока они длятся — я готов еще хоть немного себя, мудака, потерпеть.       Отрываю перепачканную в сперме руку от члена и уже двумя опираюсь на край столешницы. Похуй, как там у Криса. Похуй, что дал передышку, и только потом снова задвигался.       Понимаю, что он хочет кончить, только когда надолго вытаскивает и додрачивает мне на поясницу.       Обещал внутрь, но со мной как со шлюхой нельзя, я для него совсем не такой.       Ты идиот, Кристофер. Влюбленный, блять, идиот. Со мной только так и нужно.

***

      — Останешься? — спрашивает Крис, опираясь локтями на перила балкона.       Над городом медленно разгорается новый рассвет. Слабый ветер гоняет по балкону пепел с тлеющей между моих пальцев сигареты. Придвинутую ко мне пепельницу игнорирую, безостановочно стряхивая за парапет.       Крис морщится. Он не курит. Пепельница здесь существует исключительно для меня.       — Поеду домой, — отвечаю, даже не поворачивая к нему головы.       Облачно. Сегодня без солнца. Когда докурю девятнадцатую из пачки, день вновь сменится ночью. Ночью, в которой я снова буду валяться на полу, давиться собственными слезами и искать на потолке еще хотя бы одну причину дотянуть до следующего утра.       — Штормовое передавали, — говорит, не поднимая взгляда от сцепленных в замок рук.       — Знаю, — отзываюсь, выдыхая едкий дым в противоположную от него сторону.       Сигарета догорает почти до фильтра. Кристофер       Три ящика «Короны Экстра» по двадцать четыре бутылки. Пересчитываю, еще раз сверяюсь с накладной и вычеркиваю из списка. «Позвонить владельцу квартиры и попросить отсрочку по оплате» — на желтый стикер, чтобы прямо над кассой.       Два ящика «Джека Дэниелса» по двенадцать бутылок. Одну сразу откладываю для Джинни. Проверить, сколько продуктовых купонов «Волмарта» осталось до конца месяца, записаться на ТО и не забыть продлить страховку — в напоминания телефона.       Четыре кеги обычного разливного, набор новых роксов, две — снова заглядываю в накладную — нет, три коробки охлаждающих кубиков из стеатита. Разрываю упаковку. Все на месте.       Урвать по дешевке канистру бензина у тракеров, промышляющих махинациями с топливными картами, — просто запомнить, записывать не обязательно. Помочь Джинни подтянуть цепь на мотоцикле, а то начала клацать, — то есть сделать все вместо него.       Неплохо бы еще перед гонкой переобуть ему резину. Задняя покрышка почти лысая. Если этим не займусь я, то не займется никто. Джинни просто махнет рукой. Слишком пыльно, слишком муторно, да и вообще он искренне верит, что способен выиграть любой заезд даже на квадратных колесах.       Заехать в гараж после смены — это и без заметок точно уж не забуду. Ключи есть, а от его присутствия все равно пользы нет.       Беру со стойки сотню баксов, небрежно брошенную мне в качестве чаевых. Половина уйдет в карман другого бармена, вторую половину — не тратить и отложить. Экономить, копить, еще раз экономить. Доделаю в собственном баре ремонт и наконец-то перестану брать подработки в этом.       Вношу в календарь еще одно событие. Завтра ночью последняя гонка сезона, я обещал приехать и поддержать парней. Исход гонки всем очевиден — «Шторм» опять придет первым. Перед самым финишем он поднимет мотоцикл в свечу, а потом щелкнет тумблером, и по корпусу побежит синий неон.       Исход очевиден, но толпа все равно будет сходить с ума, снимать это на телефоны и еще несколько дней спорить в чатах о том, кто же скрывается под черным шлемом от «Эй-Джи-Ви».       Я сам установил эту подсветку на мотоцикл Джинни, а потом мы долго перебирали варианты и в итоге решили, что на свою первую гонку он заявится под именем «Шторм».       Тогда нам казалось, что это звучит действительно круто. Сейчас я понимаю, что лучшего псевдонима для него и быть не могло. Он и есть чертово «штормовое», из раза в раз качающее меня на своих эмоциональных волнах. Двенадцать по Бофорту, не меньше. Я тону в этих синих водах, но на сушу мне путь заказан.       Натираю барную стойку с таким упорством, что еще немного, и протру в столешнице дырку. Джинни там, на танцполе. Подставляет лицо под вспышки стробоскопа, пока к его телу жмется очередная девчонка. Его плавные движения, влажные пряди, падающие на лоб, и тонкая футболка, облепившая разгоряченную спину, действуют на меня крепче любого алкоголя.       Смотрю на него, такого чертовски пленительного, и скучаю по временам, когда он был не просто частью, а самой музыкой. Когда подбрасывал барабанные палочки в воздух, а потом ловил их на лету и в экстазе обрушивал на установку. Когда широко улыбался и горел желанием жить, а не доживать.       Беру стакан с бурбоном, которым меня вместе со своим номером угостила одна из гостей клуба, и осушаю его за один глоток. Отвожу взгляд. Заставляю себя вернуться к работе. Он танцует не для меня. Никогда не для меня.       И даже если я выйду на этот чертов танцпол, если он сам положит руки мне на плечи и позволит прижаться к нему так близко, как только возможно, его сто двадцать восемь бит в груди все равно никогда не будут играть для меня. Его сердце никогда не застучит обо мне.       Сколько ни стой рядом, некоторые люди так и остаются недосягаемыми.       — Приветики, бро. Не выручишь кое с чем?       Ловлю запах его одеколона раньше, чем он успевает закончить фразу. Через секунду он внаглую перемахивает через стойку и наваливается мне на спину, устраивая подбородок на моем плече.       — Хочешь, чтобы меня уволили? — бросаю в пол-оборота.       Слил девчонку, чтобы потрахаться со мной? Реально, Джинни?       — Хочу ключи от подсобки, — мурчит у самого уха, прикусывая мочку.       Понятно, не слил.       — В туалете поставили новые задвижки на кабинках. Можешь сходить заценить.       Скидываю его с себя и отхожу к мойке. Берусь за полотенце и принимаюсь натирать первый попавшийся под руку бокал, старательно делая вид, что его блеск заботит меня сильнее, чем удушающее чувство ревности.       Лучшие друзья не ревнуют. Лучшие друзья бросают ключи от подсобки, желают удачи, а после требуют подробный отчет, в каких позах была особенно хороша та девчонка.       — Не обижай меня. Я не хочу вдыхать запах обоссанных сортиров, когда мне будут отсасывать.       — Нет. Отъебись, — бросаю с усмешкой. — Меня оштрафуют.       Не ревную, нет, что ты. Ни разу.       — Я заплачу, — и вновь льнет ко мне.       Конечно, заплатит. Проведет своей черной картой по терминалу, выпишет чек или просто сунет нужную сумму наличкой. Для него деньги всегда были чем-то вроде воды из-под крана — открыл вентиль, и потекли. И только я вечно считаю каждую каплю.       — Репутацию не купишь. Нет, значит нет, — отодвигаю его от себя и берусь за следующий бокал.       — А если с тобой? Тогда да? — облизывает нижнюю губу, обтирая об нее шарик штанги.       Рука замирает. Сжимаю дно пивного стакана так крепко, что будь тот чуть тоньше — треснул бы. Я же потрескался еще в тот момент, когда по уши в него втрескался. Банально, в первую же встречу.       — Нет.       Да, черт возьми. Если со мной — то да.       Мне не хватило того единственного раза, когда я опустился перед тобой на колени, а ты только неловко скривился и попросил «завязывать с этой хуйней». Давай повторим. Добей меня нахуй.       Жалким, отчаявшимся и готовым на все я его не интересую. На такое у него не встает. И вообще, друзья так не делают. Друзья не целуются, не держатся за руки и не отсасывают друг другу.       Кровать для них, видимо, тоже непозволительное излишество. Поэтому в ход идут столешницы, душевые и любые другие поверхности, на которых можно продолжать делать вид, что между ними ничего нет.       Но друзья и не трахаются, Джинни.       — Ханжа жадная, — фыркает и сам плескает себе виски в рокс.       Зануда, душнила, скучный… жадный ханжа, какой я еще?       Да я бы тебе отдал последнее.       Прикусываю щеку изнутри, чтобы не сказать лишнего. Только после этого поднимаю взгляд и спокойно произношу:       — С тебя семь долларов.       — Без понятия, где мой бумажник. Потом отдам, — отмахивается и выходит из-за стойки уже через калитку для персонала.       И на том спасибо, «бро».       Убил бы.       Деньги все равно не отдаст. Просто забудет. Ну что такое семь долларов? Кто вообще о таком помнит?..       Он возвращается на танцпол и уже трется возле другой девчонки. Не передумал. Просто перепутал. Забыл, с кем обжимался пару минут назад. Хотя какая ему вообще разница? Эта тоже уже улыбается так, будто без лишних вопросов согласится на экскурсию по новым задвижкам в кабинках.       Когда ловлю глазами его взгляд, он весело мне подмигивает.       Какой же ты засранец, Хенджин.       Какой же я идиот.       Открываю кассу и кладу туда чертовы семь долларов. Сорок три бакса в одном кармане и полное отсутствие самоуважения в другом.

***

      Он открывает дверь моей машины и громко ругается, стаскивая с головы шлем:       — …лов нет! Не асфальт, а полный пиздец!       Никто здесь не видел его лица. Единственному наследнику «Хван Групп» не положено участвовать в уличных гонках. Именно так считает его отец. Тот самый Хван Старший, из чьего кармана оплачивается все то дерьмо, которым он так старательно себя пичкает. Квартира, брендовые шмотки, любимый виски и настоящая испанская паэлья, которой они с Хо отмечают очередную его победу.       Скашиваю на него взгляд. Растрепанный, весь в пыли. Милый. Делает вид, что бесится, но я все равно вижу, как светится его лицо.       — Ты все равно выиграл, — усмехаюсь краем губ, откидываясь на сиденье.       — Конечно, я выиграл, но амортизатору пизда, — горестно хмыкает.       — Когда ты успел мне резину перекинуть? Не надо было, сезон все равно заканчивается.       Забавно, что моего ответа он даже не ждет. Забавно, что и без того знает, кто возился с его мотоциклом. И совсем не забавно, что за цепью он действительно не следит.       — Пожалуйста, — давлюсь усмешкой и качаю головой. Не исправим.       Он не может просто приехать в сервис и расплатиться карточкой. Не может снять круглую сумму наличными, не отчитавшись перед отцом. Копить он не умеет. В долг просить не будет. Гордый.       Все дело в том, что его отец до сих пор уверен, что после той аварии он больше не садится за руль.       Здорово заблуждается.       Джинни никогда не переставал ездить. Смерть Йеджи, которая пинала его ногами еще тогда, когда они вдвоем плавали у матери в животе, должна была хоть чему-то его научить, но не научила. На следующий день после ее похорон я поймал его на трассе и потом еще минут десять пытался оттащить от мотоцикла.       И теперь мне с каждым разом все труднее верить, что он выходит на трассу только ради адреналина. Иногда кажется, что он просто надеется однажды не вписаться в очередной поворот и уйти так же, как ушла она.       Я просил, кричал, требовал. Я, блять, умолял его прекратить играть в шашки со смертью. Обычно он отшучивался, огрызался или посылал меня нахер. Но однажды просто сказал мне одно тихое «нет». И в этом «нет» было столько раздрая и боли, что я просто не смог. Не смог настоять и раз и навсегда отобрать ключи.       Он продолжил гонять, а я перестал приезжать на его гонки. Наверное, снова решил, что я слишком скучный и правильный. Пусть, мне плевать. Я устал до дрожи в коленях бояться, что однажды не встречу его на финише. Что единственные цветы, которые он от меня примет, лягут на его могилу.       — Не парься, починим твой амортизатор, — подмигиваю ему, но горечь с улыбки мне не стереть.       — Ты лучший.       Он шлет мне воздушный поцелуй, натягивает шлем и демонстративно аккуратно закрывает за собой дверь.       Хочется закричать. Долбить ладонями по рулю до тех пор, пока тот не отвалится. Вдавить педаль газа в пол, рвануть к обрыву, на который он приезжает перед каждым заездом, и вылететь за ограждения прямиком в океан.       Зажмуриваюсь, пытаясь совладать с дыханием. Медленный вдох, долгий выдох через рот. Трясущейся рукой поворачиваю ключ в замке зажигания, кладу ладони на руль и опускаю на них лоб.       «Ты лучший… Просто не для меня».