Кататония

Это был повторный показ “Дориция в Нирикеи” — посредственного исторического кино. Полунемого. Местами даже визуально. Ты сказала, что с момента выхода он собрал какую-то баснословную сумму. Какую именно я, конечно же, не помню. Мы купили билеты в дальнем углу зала, откуда кино казалось ещё более дешевым и бездарным. Язвительные особы отметят, что я, должно быть, ничего не смыслю в искусстве и что в кинозале был чуть ли не впервые. Что ж… В этом есть доля правды, а мои рассуждения здесь во многом вторичны, приправлены новыми впечатлениями. В тот же момент мне было просто плевать и на Дориция, и на Нирикею, и на искусство. Я пил энергетик, самый дерьмовый из тех, что можно было отыскать, с целой серией наклеенных ценников разной степени желтизны. Отдирая их, марая руки клеем, можно было смотреть, как цифры, выведенные едким черным маркером, стремительно увеличиваются, пока наконец не доберутся до исходного значения. В пустоте кинозала я сказал, что моего отца зовут Брин и он изнасиловал мою мать, когда ей было шестнадцать. А после родился я. И на экран пустили рекламу развлекательных мероприятий для детей до десяти лет: радостные лица, цветные подарочные коробки с блестящими полосами лент, воздушные шары с отпечатанными на них белыми рисунками, слишком бледными и бесформенными, чтобы их можно было разглядеть. Кусая губы, ты сказала что-то о “культуре насилия”. Голоса и музыка то и дело заглушали голос, отчего ты замолкала почти после каждого слова, словно не могла разобрать в шуме собственные мысли. Рейна, ты, кажется, сочувствовала мне, пускай косвенно и неуклюже, пускай ради услышанного мне пришлось солгать, но какое значение имеют эти условности для человека, которого жалели впервые в жизни?! Тогда я внезапно захотел умереть не во имя Вечного Мирзы, а лишь для того, чтобы ты рыдала над моим разорванным телом. Хотя бы над дистальной фалангой пальца левой ноги. Мне бы хватило. — В сцене после титров Дориций показан на горе Тхатран, где больше двухсот лет назад и была основана Нирикея. — После фильма мы остановились у входа в метро, под приземистым навесом крыши, куда неустанно набивались люди: хлопали зонтами, осыпали деньгами забившийся в угол кофейным автомат, проталкивались в двери сквозь скрип и гомон. — Многие пишут: эта сцена указывает на то, что Дориций превознёс себя над теми, кто фактически сотворил его, потому и был изгнан. Но часть критиков всё же считают, что восшествие на Тхатран символизирует возвращение к истокам жизни целого народа, который поселился в низине, подчинившись тем самым стихии. — Ты захлебывалась словами. Думала, что моё почти беспросветное молчание — признак скучающего ума, а желание уйти — непременное разочарование в тебе. На деле же я боялся сморозить какую-нибудь чушь вроде "мне тоже полюбилась сцена после титров" и всё не мог выбросить из головы картину того, как мой череп размозжат об стол, приди Рэджи в чувства раньше моего возвращения. — Дориций смотрит на храм, отражающийся в омертвевшей реке Ган-трей, и зритель может заметить, как свет раскалывает… — Ты резко замолчала, коротко и притом глубоко разочарованно вздохнув, попыталась поймать мой взгляд, но безуспешно. — Тебе не интересно? — Мне надо идти, — помню, что последнее слово застряло в горле, оттого вышло излишне протяжным. — Ах да… Точно. — Ты нелепо взмахнула рукой в попытке заслонить лицо, отвернулась, сдавленно улыбаясь. — Конечно. Идти! Только будь добр, сделай вид, будто меня не знаешь, если вдруг снова столкнемся. Хотя не мне тебя учить: сам бы додумался. — С этими словами ты с силой толкнула меня рукой в грудь, бросилась в противоположную дверям метро сторону не разбирая дороги, уверенно расталкивая прохожих. Это был бессмысленный побег, Рейна. И не менее бессмысленная обида. Твой отец выставил бы тебя из дома, устрой ты подобную сцену, мать назвала бы тебя гребанной истеричкой, а Хантер хладнокровно хлопнул бы дверью. Я же оставил за собой право смиренно промолчать, полностью уверенный, что, придя следующим днём на наше место, непременно застану тебя там. Как и тридцать шесть дней до этого. Тогда, честно признаться, мне была безразлична и ты, и твои истерики; я просто нуждался в месте, куда бы мог из раза в раз возвращаться, и в человеке, который виделся бы мне достаточно предсказуемым, чтобы упорядочить мою жизнь.