Год которого не было

Фадиме замахнулась первая. Она хотела разбить его — не лицо, нет. Она хотела разбить его уверенность. Эту мерзкую нежную улыбку, с которой он смотрел на неё, когда между ними рушилось всё, что они строили. Она хотела сделать ему больно. Так же больно, как сделал он. Но ударить она не успела. Потому что в следующий миг из темноты вылетела тяжёлая металлическая труба, и чья-то рука опустила её на затылок Исо с такой силой, что Фадиме услышала хруст. Она навсегда запомнит этот звук. Он будет сниться ей по ночам до конца жизни. Исо не вскрикнул. Он просто рухнул. Сначала на колени, потом лицом вниз — как подкошенный. Кровь сразу же залила асфальт, растеклась чёрной лужей под его золотистыми волосами. — Нет! — закричала Фадиме, падая рядом на колени. — Исо! Исо, нет, нет, пожалуйста… Она перевернула его на спину. Глаза были открыты, но они ничего не видели. Взгляд — пустой, остановившийся. Из рассечённого затылка текла кровь — слишком много крови. Люди вокруг кричали, кто-то вызывал скорую, чьи-то руки пытались оттащить её, но Фадиме не слышала ничего. Только собственное сердце, которое билось где-то в горле, и тихий, непрекращающийся шёпот: — Не умирай… только не умирай… я не успела тебя простить… *** Операция длилась бесконечность. Фадиме сидела в больничном коридоре, вжавшись в пластиковое кресло, и смотрела на дверь реанимации. Госпожа Зарифе упала в обморок — её увезли в другую палату. Оруч молча пил чай из автомата, и у него тряслись руки. Адиль приехал через три часа, Гезеп — следом. Никто не говорил ни слова. Потому что слов не было. Врач вышел под утро — уставший, с красными глазами и в насквозь мокрой от пота рубашке. — Операция прошла успешно, — сказал он. — Жизни пациента ничто не угрожает. Фадиме выдохнула — и мир снова стал цветным. — Но, — врач поднял руку, останавливая преждевременную радость, — степень тяжести травмы мы сможем определить только когда он очнётся. У него было обширное кровоизлияние в мозг. Последствия могут быть разными — от лёгких до очень серьёзных. Никаких гарантий я дать не могу. — Он очнётся? — спросила Фадиме, и голос её дрожал. — Это зависит только от него. «Только от него». Значит, он вернётся. Он не может не вернуться. Он же Исо. Он всегда возвращается. Фадиме не уходила из больницы три дня. Она сидела у его кровати, держала его холодную, неподвижную руку и разговаривала с ним. Шепотом, чтобы никто не слышал. — Ты обещал, что не оставишь меня, — говорила она. — Ты сказал: «Девочка, ты моя. Запомни». Я запомнила. А ты? Ты помнишь? Очнись, и я скажу тебе всё, что не успела. Я буду кричать, бить тебя , даже пистолеты достану. И мы разведемся , обязательно разведемся! Ты не посмеешь сделать меня вдовой . Очнись, пожалуйста. Она почти не спала. Почти не ела. Гезеп приносил ей чай, который остывал в её руках. Эсме приезжала, обнимала, увозила домой, но Фадиме возвращалась через час. Не могла быть далеко. На четвёртый день Эсме сказала ей: — Ты свалишься сама. Поезжай, прими душ, переоденься. Я посижу с ним. Фадиме сопротивлялась, но тело не слушалось — ноги подкашивались, в глазах темнело от усталости. Она сдалась. Пообещала себе: «Только два часа. Я вернусь». Вернулась через полтора. Потому что на полпути позвонила Эсме и сказала всего два слова: — Он очнулся. Фадиме сжала руль так, что побелели костяшки. И приказала себе не плакать. Сейчас не время. Сначала — увидеть его. Убедиться, что жив. А потом… Потом она сделает то, зачем пришла изначально. В бардачке лежали документы на развод. Фадиме достала их, положила на пассажирское сиденье и выдохнула. — Прости, Исо. Но я не умею прощать предательство. Даже тебе. *** Врач встретил её у дверей палаты. — Госпожа Фадиме, нам нужно поговорить. Она остановилась. Взгляд у невролога был слишком серьёзным. — Кровоизлияние привело к ретроградной амнезии, — сказал он. — Ваш муж забыл весь последний год. Он не помнит… вас. Не так, как раньше. Фадиме смотрела на врача, и каждое слово вонзалось в неё, как нож. — Память может вернуться в любой момент, — продолжал он. — А может не вернуться никогда. Медицина здесь бессильна. Я очень сожалею. Она кивнула. Судорожно. И подошла к двери. «Он не помнит меня. Не помнит, как любил. Не помнит, как обещал быть рядом.» Фадиме сжала папку с документами, глубоко вздохнула и толкнула дверь. Исо одевался. Он уже снял больничную рубашку — голый торс, перевязанная голова, капельница, выдернутая из вены (на руке осталась капля крови). Он натягивал джинсы, футболку, потом кожаную куртку — ту самую, старую, которую она ненавидела, потому что в ней он был похож на того Исо с которым она всю Жизнь враждовала.. Фадиме заставила себя улыбнуться. — Фуртунчик, — сказала она с привычной колкостью. — Ты чего это собрался? Лежать надо. Или ты решил, что больница — это не для таких крутых парней, как ты? Она ждала. Ждала его ухмылки, его «девочка, ты меня с ума сведёшь», его вечного «ой, Фадиме, ну что ты опять начинаешь». Исо обернулся. И Фадиме замолчала. Потому что на неё смотрел… никто. Пустота. Лёд. Он скользнул по ней взглядом — без интереса, без боли, без узнавания. Как на незнакомку. Как на мебель. — А, это ты, — сказал он равнодушно. — Принесла, что обещала? Фадиме молча протянула документы. Исо взял папку, открыл, бегло пролистал. Потом поднял голову и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — с высоты своего роста, чуть склонив голову набок. — Слушай, — сказал он, и в голосе не было ничего, кроме холодного любопытства. — Я тут лежал, думал. Как я вообще мог на тебе жениться? Ну, полумафия, понятно я — придурок безвольный, бабушка надавила на больное, я и повёлся. Это с моей стороны идиотизм. Но ты-то? Твои мозги где были? Ты вообще видела, за кого замуж выходишь? На его лице появилась ухмылка. Фадиме узнала эту ухмылку. У неё подкосились ноги. Это был не Исо. Это был Исмаил. Тот самый. Ненавидящий. Чужой. Который мечтал стереть Кочари с лица земли. Который всегда смотрел на неё с такой злобой, что она мёрзла под летним солнцем. И глаза… его голубые глаза, в которых всегда горел свет — даже когда он злился, даже когда он кричал на неё, — теперь были мёртвыми. Плоскими. Безразличными. Исо (уже не её Исо) спокойно подписал документы, сунул свою копию в карман куртки и направился к выходу. — Исо, — позвала Фадиме. Голос упал до шёпота. Он не обернулся. — Я тебя не знаю, — бросил через плечо. — И знать не хочу. *** В коридоре его ждал Адиль. Старший Кочари стоял у окна, скрестив руки на груди. Когда Исо вышел, он повернулся и преградил ему путь. — Не спеши, — тихо сказал Адиль. — Поговорить надо. — Кочари, — Исо усмехнулся той же ледяной усмешкой. — Я очень спешу. Так что давай быстрее. — Ты женился на моей сестре, чтобы не убивать её, — начал Адиль. — Мы заключили перемирие. Ты стал частью семьи, Исо. Вы полюбили друг друга. Он твоя семья скрывала тайну. Скрывали от меня Элени… Исо фыркнул.  — Кочари, во-первых: я в душе не представляю, о какой тайне ты говоришь. Ничего не помню. И кто такая Элени — тоже без понятия. А во-вторых… — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и его голос стал тихим и очень опасным. — Да делай ты что хочешь. Ваши разборки — больше не моя проблема. Сестра твоя жива и вполне здорова. Мой дядя в тюрьме. Видимо, я выполнил все обязательства. Чего вы ещё хотите от меня? Взгляд — злой, холодный, колючий. Адиль вздрогнул. Не от страха — от неожиданности. Светлый парень Исо никогда таким не был. Даже в самые тёмные времена в его глазах теплилась жизнь. А сейчас — только пустыня. — Исо, опомнись, — тихо сказал Адиль. — Ты любил её. — Кочари, — Исо усмехнулся, развёл руками и пошёл мимо, даже не оглянувшись. — Удачи тебе. Всем удачи. Фадиме стояла в дверях палаты и смотрела ему вслед. Она видела, как он идёт по больничному коридору — широкий шаг, расправленные плечи, руки в карманах. Чужой. Совершенно чужой человек в теле её мужа. Она не окликнула его. Не побежала следом. Не закричала. Просто стояла и смотрела, как он уходит. А потом развернулась, взяла со стула свою сумку и тихо сказала Фатих, которая стояла рядом: — Вези меня в Кочари. — Фадиме, может, не надо… — Вези. Пожалуйста. Здесь мне больше нечего делать. *** Прошло несколько дней. Исо словно растворился. В Фуртуна он не вернулся. В Кочари не заезжал. Гёкхан обыскал все его обычные места — старый дом, мастерские, набережную, даже тот рыбный ресторан, где они с Фадиме сидели в последний раз счастливыми. Нигде. Телефон Исо был выключен. Никто из его старых друзей (тех, кто остался ещё со времён школы) не отвечал на вопросы. Госпожа Зарифе рыдала сутками. Оруч  не спал разыскивая брата. Адиль подключил всех своих людей — результат был нулевой. Фадиме сидела в своей комнате, смотрела в окно на горы и молчала. Акча приносила ей еду — тарелки оставались полными. Гезеп пытался шутить — она не улыбалась. На шестой день она достала телефон и открыла галерею. Там были их фото — те самые, где Исо заплел новые бусины ей в волосы и проговаривал «Девочка, ты моя. А я твой . Запомни». Она выключила телефон . Убрала фото , но его голос из воспоминаний словно въелся в мозг. — Девочка, ты моя. Запомни. Фадиме закрыла глаза. Сжала телефон в руках так, что хрустнул пластик чехла. — А ты? — прошептала она в пустоту. — Ты запомнил? Тишина была ей ответом. На седьмой день она встала, оделась, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя — бледную, с красными глазами, с запавшими щеками. И сказала себе: — Он вернётся. Я буду ждать. Даже если он не помнит. Даже если никогда не вспомнит. Я помню. Этого достаточно. Она взяла со стола документы — подписанные, заверенные им , но так и не подписанные ею— и спрятала их в ящик. Не выбросила. Но и не отнесла в суд. «Потому что, если память вернётся, я должна быть там, где он сможет меня найти». Но дни шли. И от Исо по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Он растворился. Как будто его и не было. Как будто всего этого года — их ссор, их примирений, их ночных разговоров когда он спал на полу, их смеха, их любви — никогда не существовало. Только Исмаил. Только холод. Только пустота.