Бесхребетный

-. .- ---. .- .-.. ---

       Пете было четырнадцать, когда он потерял часть своего позвоночника. Тогда его мама получила пачку седых волос впридачу к инфаркту. Отец же молился о своей семье, стоя в старой церкви, где был когда-то рукопоставлен. Петя мало понимал в том, что с ним будет дальше, пока лежал в больнице. Вокруг него всё было стерильным. Голова почти не болела, но с ней не болело и тело — потому что Петя его не чувствовал. Позвоночник искать, чтобы вставить новый — не самая простая задача. Создавать такое колличество дисков на специальном принтере — дорого, долго и не факт, что приживётся. И пока все вокруг Пети не знали, что ему делать, он просто лежал и смотрел в потолок. Белый. Чистый. Как пустота в голове. Трубки вокруг. Для еды, для воды, для дыхания, для сна, для мочи, для спины, для крови. Петя свыкся. Гениально свыкся. Он уже почти не хочет умереть после каждого своего вдоха. Почти. Почти. Родители начали ругаться, когда Пете исполнилось пятнадцать. Но и появляться в его палате они стали чаще. Намного чаще, чем раньше. От этого у Пети проявлялось желание есть. Пить. Даже спать ему иногда хотелось ещё до полного изнеможения. Иногда ему хотелось видеть сны, где они все вместе. Где все живы и здоровы. Где все друг друга любят. Когда Пете исполнилось шестнадцать — его родители развелись. Петя снова захотел умереть, но теперь уже настолько сильно, что его тело просто отказывалось принимать даже малую норму еды, воды, лекарств и прочего. Сама жизнь превратилась в истязание его души. Делёжка имущества и сына, алименты, вопрос доли в квартире и вменяемость Пети, прикованного к больничной койке. Мир сыпался песком и пылью. Петя уже и не помнил, как выглядела его комната, как тяжело свисал с плеча чехол с коньками, как разноцветные краски растягивались по полотну, оставляя мокрый след кисти. Потолок оставался белым. Всегда. Вечно. Петя много раз думал о том, что к этому белому подошёл бы красный. Все его оттенки. Венозная и артериальная кровь — они бы хорошо смотрелись на нём. — Сегодня будет полная Луна, — произнесла полушепотом Аделия. Её глаза мерцали лазурью волн пульса и прочих обозначений, что потоками лились на экранчиках аппаратов. Она очень медленно дышала, будто кислород, напитанный больничным запахом, был ей чужд и противен. Это знание почти оскорбляло — для Пети теперь этот запах был единственным доступным. Стерильный и чистый. Без примеси, без вкуса, без любого иного запаха. — Мама в порядке? Петя смотрел ей в глаза, хотя шею и было тяжело удерживать мышцами. Из-за этого глаза приходилось почти полностью отводить к уголкам. Аделия не смотрела в ответ. Она просто стояла в бизюзовом свечении, пока глаза её были обращены куда-то за стены больницы. Туда, где пахнет вечером и прошедшим недавно дождём. — Луна будет алой. Такое происходит не часто. Даже комета Галлея пролетает чаще. Не забудь посмотреть. Аделия исчезла за дверью. Цокот её каблучков ещё долго разносился эхом по вместительному коридору снаружи. А потом, мерещился Пете отзвуками откудато снаружи. Извне здания. Её голос всегда звучал с тяжёлой меланхоличной плёнкой. Её было неприятно соскребать с кожи, особенно, если она приходила к Пете ночью, ложилась к нему в кровать и рассказывала о том, что ей снилось. Сны Аделии всегда казались чем-то ненормальным. Это ведь сны ребёнка, а не взрослого человека с двумя ипотеками и восьмью детьми. И всё же, они были о страхах тех, кто спал в соседней комнате. Страхи тех, кто сам не смог с ними справиться и теперь не готов нести их в одиночку. Страхи родителей, которых Петя до последнего пытался оправдывать и защищать в своей голове. Аделия останется с отцом. Это было её решением. Суд встал на её сторону. Это было ожидаемо. Но даже об этом Петя узнал от нотариуса, при котором подписывал бумаги о здравости и собственной вменяемости. Петя не знал, что Аделия успела принять чью-то сторону. Что она вообще теперь действует сама — он понял, а принять не смог. И даже то, что она теперь свободно перемещается по городу и не нуждается в его руке, чтобы было спокойнее, даже это — Петя не мог принять полноценно. Она ведь всегда была его маленьким клубком нежности. Как котёнок, она забиралась на колени к брату и рассказывала обо всём, что за этот день на неё навалилось. И Петя знал, что без него, та Аделия увяла бы. Но сейчас — кто она? Как ей удалось собраться? Как ей теперь живётся в квартире, которую она не так давно ещё могла называть домом? Какого ей, собирать вещи, чтобы перевезти их на новое место? Какого ей, переезжать туда, где из напоминаний о брате — парочка коробок с его вещами? И то, если она вообще заберёт хоть что-то с собой. Петя не был по ту сторону. Он был лишь здесь. Он был тем, кто в глазах Аделии когда-то являлся непобедимым существом, а теперь лежал и мог только дышать и то, через силу, если без трубки. Петя раньше пытался быть черепицей, чтобы Аделии не касался дождь слёз матери, быть книгой, которую можно почитать, пока бабушка с дедом ругаются с родителями на кухне, быть щитом, когда в отце просыпается желание всё бросить и убить себя и всю свою семью. Петя всегда знал, что без него — Аделия бы не выжила. И Аделия понимала это лучше, чем кто-либо в их семье. Но кто она теперь? Справилась ли она со всем, что творится в мире? Чувствует она себя уязвимо или все её слабости пришлось заколотить и запрятать подальше? Почему она выбрала отца? Почему согласилась на переезд так скоро? И почему мать не выходит на связь с самого начала суда?

.-. --- ...- -.. . -. .. .

Эхо существования Аделии стёрлось под покровом ночи. Петя начал считать блики машинных фар на стёклах окна в палате. Ночь была беззвёздной. Мир был немым. Петя открыл глаза, когда сон стал подозрительно кровавым и холодным. Луна. Будто болотная ягода. Красная, сочная, стеклянная. Петя смотрел на неё и не мог даже вдохнуть, настолько прекрасной она была. Глаза бегали по контуру, возвращались к середине, вновь бежали по контуру, искали кратеры, обходили каждый, искали другие рисунки на лунном диске, будто старались проложить тысячи маршрутов для будущих путешествий. Алая Луна растягивалась и становилась всё шире. Будто рыбий глаз, она выпирала наружу, протыкала ослепшим зрачком небесный свод. И почему-то Петя был уверен, что она тянулась к нему. Именно к нему. Как когда-то Аделия тянулась к Пете, вытягивая свои руки из кроватки. Мама часто одевала Аделию в красное, особенно в детстве. Так что застиранно-красный или пыльно-бардовый цвет часто фигурировал в её одежде, как вечный и незыблемый символ. Аделия всегда говорила, что любит красный. Но Петя почему-то был уверен, что эту ночь Аделия ненавидела больше всего на свете. Особенно сильно она ненавидела Луну. Именно эту. Глаза слипались, но терять из виду это великолепие не хотелось. Петя был готов выть от несправедливости. Ему ведь только удалось увидеть что-то цветное и по-настоящему прекрасное. Он не должен спать. Он не может спать. Он больше не может лежать. На утро Петю оповестили о планировании операции. Изначально, никто не разглашал причин. Но ровно через неделю, после последней встречи с Аделией — отец пришёл навестить Петю сам. Его вид нельзя было назвать здоровым. Но и совсем убитым тоже не назвать. Для отца — время будто бы прибавило ходу. Он будто бы даже сгорбился, когда зашёл в палату. Морщины в уголках глаз стали ярче. А в некогда чёрной бороде проступила седина. — Аделия пока у бабушки, — произнёс он как-то виновато, почти жалобно. Будто всё, что он пытался донести до Пети уже было вложено в эти слова. — Почему? Голос не имел оттенка. Он и звука как такового не имел — скорее шипение телевизора на полудохлой антенне. Петя поморщился, когда попытался двинуть рукой, но не вышло. Она, как и всё тело, еле слушалась его. И то, она хотя бы ощущалась. Ноги — вообще нет. Будто ниже пупка у Пети от тела не осталось и костей. — Я перевожу вещи в новую квартиру, — спустя пару пауз начал отец, но вновь сбился. Его сощуренные вечно глаза теперь казались каким-то слишком влажными. Будто он был пьян или огорчён чем-то слишком сильно. — Откуда у вас деньги? Петя говорил через силу. Через боль. Через тяжёлую грудную клетку, что сдавливали лёгкие под собственным весом. — Мама тяжело поранилась на работе, — вдруг протянул он дрожащим голосом, — а денег со страховки хватило на- — Она умерла? Голос Пети остался бесшумным. Но судя по сменившемуся взгляду отца, эти слова оказались для него сродни чему-то фатальному. — Ответь, — зашипел Петя, стараясь оторвать голову от подушки. Шея не поддавалась, а пульсации в венах и артериях резко подскачили, упирая сердце в горло. — Да.

..-. .. .-.. -..- - .-.

Кровь. Петя захлёбывался в ней. Кричал. Дёргался. Вырывался. Его сознание обезумело. Алые полосы разрезали пространство, разбирали время на мгновения и погружали в каждое из них тысячи болезненных мыслей. Алая крепость. Земля сырая и глинистая. Кровавые сгустки под ногами. Комки сердечной пульсации во рту. Платье. Красное платье с двумя юбками: одна чуть короче, вторая — как подол, но длиннее. Аделия держит в руках две бордовые розы. Её волосы укрывают лицо. Она дрожит. Руки тянутся к ней, но ноги давно уже увязли в глине и багрянце остывшей крови. Петя зовёт её, но голоса нет. Совсем нет. Будто всю глотку начисто выпотрошили и вывернули наизнанку. Солнце пульсирует и жжётся. Затылок, спина и плечи — всё горит. Горит так сильно, что уже даже хочется утонуть окончательно. Аделия не шевелится. Розы в её руках растут. Их всё больше. А фигурка Аделии на фоне красных кирпичей всё меньше, всё тоньше. Луна слепит глаза.

.-- --- ... .... --- ...- -.. . -. .. .

Петя делает вдох и дёргается всем телом. Горло тут же сковывает солёной плазмой застоявшейся крови. Нос жжётся. Нижняя часть лица скована липкой бордовой плёнкой. Сон. Кошмар. Просто галлюцинация, которую подкинуло ему сознание. Петя перетягивается с одной части кровати на другую. Ночь строит дикую ухмылку, умещая всю свою иронию в месяце. Тот еле виден полностью из-за покрова облаков. Челюсть болит. Её не разомкнуть. В ближайшие часы Петя не сможет даже попить воды без лишних усилий. В ванной свежо, будто на улице. Окно в гостиной распахнуто настежь. Шторы взмывают волнами, испуская шорохи. Вода стекает с лица. Она окрашена цветом, который всё ещё немного триггерит сознание. Кровь размазалась по щекам, оставила корочку под носом и в ямочке над верхней губой. Особенно много утекло по скулам вниз, из-за чего волосы на затылке слиплись и теперь были липкими. Запаха крови Петя не чувствовал. Но он чувствовал, как тело отзывается на воспоминания.

.--. .-. . -.. ... -- . .-. - .. .

Он был мёртв около пятнадцати минут. Осознать это вышло только тогда, когда он открыл глаза с уже новым позвоночником и парой хирургических шрамов на спине. — Оно просто остановилось? — Под действием стресса и нового давления. Позвонки не настоящие, это импланты. Поэтому и приживаться они будут чуть дольше. С Петей тем вечером говорил не доктор, а какой-то мужчина, которого он никогда не видел. Зализанные назад серые волосы. Зелёные глаза, вечно отражающие мир странными образами и картинами. Широкие плечи, которые казались неправильно огромными, как и всё туловище человека. Он весь был огромным и будто бы слишком нечеловечным. И, как оказалось уже после его ухода, именно он занимался «изготовлением» тех имплантов, что стояли в спинном отделе Пети и справлялись со своей задачей идеально. О смерти Петя ничего не помнил. Знал только, что родился после неё заново. И это «заново» приходилось проживать во всём. От дыхания, до ходьбы. Тот мужчина приезжал в больницу пару раз. Он никогда не вглядывался в Петю, чаще смотрел на отчёты и бумаги, которые указывали на его состояние. Аделия не приходила больше ни разу со дня кровавой Луны. Отец только звонил. И то, очень редко. Его голос совсем стих, смешался с шумом улицы и дождя. Единственное, что пугало временами — это невыносимая боль в челюсти. Среди ночи мышцы лица резко сковывало, будто он бешенный пёс, который вцепился в свою жертву и не собирается её отпускать. Это было странной реакцией на пересадку имплантов. Но Пете смогли только выписать транквилизаторы — на этом помощь больницы и врачей закончилась.

.- --. -. . -.-.

Но началась помощь того самого мужчины, чей автомобиль ждал Петю на выписке. Это была долгая история. Переезд. Новое имя. Работа под чужим надзором. И многое другое, за что Пете приходится платить до сих пор. Этот мужчина оказался одним из держателей бизнеса торговли органами. Его связи были сумасшедшими и достигали всех концов света в своей обширности. Чёрный рынок во многом был благодарен этому человеку. Петя же был благодарен не только ему. И имел на это полное право. Аделия была признана без вести пропавшей в России. На деле — она жила в Аргентине с дочерью этого самого мужчины. Оказалось, именно её влюблённость во многом спасла самого Петю. Если бы Аделия не плакала о нём Эмбер — так её звали, если Петя не путает — то Пете бы, возможно, перепали реальные импланты, а не отличный позвоночник какого-то украденного юноши. «Отличный», кстати, это не просто прилагательное. Так маркируют те органы или кости, которые имеют особую ценность и были «взяты» до смерти первого носителя. Петя был вторым носителем позвоночника, который оказался ему, в итоге, как влитой. После своего перерождения, Петя больше не видел ни свою сестру, ни своего отца. Возможность связаться с ними была недоступна. Но и желания у Пети не было. Он стал таким же расходным материалом, просто на ступень выше. У кого-то забирают органы, потому что они нужны другим «органам», которые работают на «верхушку», что торгует органами. Всё логично и удобно. Главное не разочаровать никого из тех, с кем Петя теперь работает. В Балтиморе, впрочем, работы было достаточно. Штат оказался не самым тихим, но наиболее комфортным для дел, которые здесь проворачивали самые разные торговцы и убийцы. Дела Пети почти не касались органов, чему наверняка можно было порадоваться. Но ему было, если честно, никак. Он делал то, что ему сказали делать и жил на деньги, которые получал с самых разных счетов. Налоговая по Пете плачет, как и все другие инспекции, но в штате Мэриленд налоги касаются только патриотичных граждан. Петя патриотом никогда не был. Ни своей, ни чужой страны. Он даже скучать не мог — ни по старому, ни по новому. Будто его жизнь никогда и не существовала. Будто прошлое и будущее одинаково бессмысленны для него.

-.. --- --. --- .-- --- .-.

Стук в дверь заставил напрячь все извилины в мозгу разом. Кто мог прийти к нему? Так рано. Ещё и без предупреждения. Петя замер с полотенцем в руках. Остатки кровавой воды оставались на белых ворсинках, но об этом сейчас думать было некогда. Стук повторился. Был ли смысл уничтожать прямо сейчас все свои средства связи? Сновить переписки и другие данные? У него только вчера появилось два новых заказа на подделываение документов двум перевозчикам. Он не мог сейчас ждать кого-то. Лично у нему никто не должен был приходить. Вновь стук. На один больше. Не похоже, чтобы это были сотрудники спецслужб. Петя перекинул полотенце через шею и шагнул ближе к дверям. В глазке было мутно, но силуэт различить удалось. Слишком незнакомый и светлый цвет. Здесь такие не живут. Петя не помнит своих соседей, но такого он точно был запомнил. Кто это может быть? Вопрос не вылезал из головы и тяжело пульсировал в висках. Неприятное ощущаение. Обычно у Пети всё под контролем. Дверной замок щёлкнул. Петя нажал на ручку двери и распрямился в полный рост. Перед ним был юноша. Один. Его светлые волосы, торчащие в разные стороны, и стеклянно-голубые глаза странно контрастировали с окружающей тьмой и грязью коридора. — The meekness of a prisoner is the adornment of a dungeon, right? Голос раздался ярким звоном эха. Здесь никогда не говорили так громко. Даже будучи в нетрезвом состоянии. А казалось бы, юноша просто говорил не шёпотом. — Need something? Очень постно и холодно произнёс в ответ Петя, даже не меняясь в лице. Ему бы закрыть дверь, потому что это вполне может быть чокнутый из свидетей Иеговых или, что ещё хуже, кто-то из мормонов. Но юноша вдруг растянул губы в знакомой до щекотки в позвоночнике улыбке. Петя тут же сделал шаг назад, оставляя место для того, чтобы войти в квартиру. Это был сын того мужчины. Других вариантов быть не могло. Единственная черта, которую этот юноша унаследовал — та самая улыбка, от которой становится по-настоящему страшно. Петя бы мог сравнить её с той, которую когда-то видел на обложке «Кровавого меридиана»: улыбка того мужчины в шляпе, кажется, может напугать больше, чем деяния самого персонажа, который изображён. — You need to pull yourself together, — юноша вошёл в квартиру так, будто лебедь, вплыл в заводь. Его глаза быстро считали всё вокруг, выискивая что-то, за что можно зацепиться. Петя этому не препятствовал. После — даже не разуваясь — юноша прошел в комнату. Спальня всё ещё была не прибрана. Кровь на простынях, на наволочек, на полу — ей наверняка жутко воняло. Но гость, видимо, этого не замечал. Его лицо продолжало иметь статичную маску, пока движения оставались полутекучеми. Кажется, если он сейчас попытается убить Петю, тот и не поймёт. Не успеет понять. — Ну? I still have to talk to you. Come on. Snap out of it. Он был совершенно не похож на того, кому Петя сейчас служит. Одна лишь улыбка — как отпечаток, как намёк на присутствие. — Знаете русский? — Мой отец родом из Литвы, — с лёгким флёром акцента ответил юноша, усаживаясь на кровать. Он тут же закинул ногу на ногу и сцепил пальцы на колене в замок. Уклончивый ответ, но достаточно честный и прямой для того, кому отвечали. Петя понятия не имел, где тот мужчина родился. А главное, он понятия не имел о том, что у него есть ещё и сын. — А ваша сестра? Она тоже знает язык? Петя старался дышать медленнее и глубже, чтобы слышать каждый скрип и щелчок — он понятия не имел, что здесь делает этот человек и для чего ему понадобилось приходить лично. — No, she's to stupid для этого, хотя её жена очень даже хорошо знает русский. Хотя она и не похожа на русскую. By the way, — он хотел сказать что-то ещё о Эмбер и Аделии, но вдруг осёкся, — я здесь не за этим. И далеко не за тем, чтобы отчитываться о семье. Его голос катался по стенам, как множество металлических шариков. Они то сталкивались, то разбредались, касаясь стен и мебели. — Тогда зачем ты здесь? — Oh, that's more like it. There you are. Довольно протянул юноша, откидываясь назад. Да, он прямо так и разлёгся на кровати Пети. Кровавые пятна, судя по всему, были достаточно удобоваримой картиной для него. А может даже привычной. Петя прошёл в комнату. Двигался он так, будто входил в чужое ему место. В его комнате было нечто, что нельзя было объяснить юридически, а значит оно было совершенно незаконным. И кто знает, насколько незаконным будет всё, что произойдёт дальше. — Now we're talking, — выдохнул юноша с напускным облегчением, как только Петя сел в кресло напротив кровати. Белый свет пасмурного утра бил туманом в спину. Тень Пети, размазанная по полу, заканчивалась как раз у мысков натёртых до блеска туфлей юноши. И сам гость в этом свете выглядел мёртвой статуей. Можно даже сказать вампиром. Его кожа напоминала белый мутный мрамор, не хватало только чёрных или серых прожилок. — Моё имя Илья, — начал юноша, принимая сидячее положение. Его губы больше не растягивались в страшной улыбке, а глаза не бегали по помещению. Всё его внимание было обращено к единственному живому объекту в этой квартире. Петя намеренно оставил знакомство в молчании. Он не хотел вежливо и лживо говорить, что это знакомство было ему приятным. — Well, — начал он вновь, склоняя голову к правому плечу, — перейду сразу к делу: ты заинтересовал меня ещё до того, как папа выкупил тебя у твоего отца. ? Петя не смог изобразить ни одну эмоцию на лице. Он просто продолжил смотреть в глаза, которые могли делать с ним что угодно, но не обманывать. — Эмбер и Аделии повезло, папа был очень рад тому, что они, ну, chose each other. А со мной, — Илья чуть притормозил, будто ожидал увидеть хоть какую-то реакцию на свои слова, — Отец общался иначе и обещал иное. Сейчас голубые глаза отпечатывали в себе цвет неба. Серый, туманный, дождливый. Петя смотрел туда и видел одну только алую Луну, что свисала над ним. Прямо над головой. Прямо сейчас. Как лезвие топора. Как гильотина. — Он обещал мне тебя. meekness of a prisoner is the adornment of a dungeon — И твой испытательный срок уже подошёл к концу. So now. I'm here to take you for myself.

-- . - .- -- --- .-. ..-. --- --.. .-

Убийство должно доставлять удовольствие и Богу, он делает это постоянно. Разве мы не созданы по его образу и подобию?