3 секунды восьмикратных

Финальная гонка сезона. Абу-Даби. Макс не спал трое суток. Он не говорил об этом Келли. Не жаловался механику. Он вообще почти не разговаривал последние две недели — с тех пор, как уехал из Монако. Из той спальни, где Шарль смотрел на него так, будто прощался. Они переписывались. Коротко. Сухо. Макс писал: «Как ты?» Шарль отвечал: «Нормально. Сосредоточься на гонке». Макс писал: «Ты будешь смотреть?» Шарль отвечал: «Всегда». Три слова. А Макс перечитывал их по ночам, как мантру. Ему хватило бы финишировать десятым. Десятое место — и шестой титул его. Самый лёгкий чемпионат в карьере. Просто доехать. Просто не вылететь. Просто взять эти грёбаные очки. Но за три дня до гонки он понял, что не может. Не может сидеть в отеле, когда Шарль дома — один или с Алекс, неважно — смотрит на экран и ждёт. Не может просто «дофинишировать», зная, что этот титул достался ему не потому, что он был быстрее, а потому, что Шарль… Шарль исчез. Почему? Почему, чёрт возьми, он не сказал? Макс достал телефон. Набрал номер. Шарль не ответил. Набрал второй раз — гудки, тишина, голосовая почта. «Привет, это Шарль. Оставьте сообщение». Макс сбросил. Написал: «Я не могу так. Мне нужно тебя увидеть. Перед гонкой. Где ты?» Прочитано. Тишина. Он позвонил Пьеру Гасли. Друг Шарля, их общий когда-то. Пьер ответил после третьего гудка: — Макс? — Где Шарль? Пауза. Слишком долгая пауза. — Я не могу тебе сказать, — осторожно произнёс Алекс. — Что значит «не можешь»? Ты знаешь? — Я… слушай, это не мне решать. Шарль просил никому не говорить. Особенно тебе. — Так он тебе сказал? — голос Макса сорвался на хрип. — Что сказал? Пьер, ради бога, я его знаю двадцать лет. Он никогда ничего не скрывал просто так. Что случилось? — Макс, пожалуйста. — Гасли говорил так, будто успокаивал ребёнка. — Сосредоточься на гонке. После финала он сам тебе всё объяснит. Он обещал. — Он обещал мне много чего, — прошептал Макс. И сбросил. Ночь перед гонкой он не спал. Листал старые фотографии в телефоне — те, которые никогда никому не показывал. Шарль в их первой квартире, сонный, без футболки, держит кота. Шарль на балконе в Монако, смеётся. Шарль после первой победы — смотрит прямо в камеру, и в глазах — он, Макс, только он. Потом были годы молчания. Взгляды ненависти на пит-лейне. А потом — эта осень. Которая пахла розмарином и «ничего не значит». «Ничего не значит». Как же мы врали, Леклер. ∘∘∘ В три часа ночи телефон завибрировал. Сообщение с незнакомого номера. Без подписи. Без «привет». Просто координаты — улица, дом, город. И одно слово: «Приезжай» Макс не стал гуглить. Не стал звонить. Он просто надел куртку, взял ключи от арендованной машины и вышел в ночной Абу-Даби. Навигатор вёл его за город. Мимо отелей, мимо трассы, мимо всего, что имело значение. Чем ближе, тем темнее становилось вокруг. И тем громче стучало сердце. Он подъехал к зданию в три двадцать. Больница. Макс замер посреди парковки. Смотрел на вывеску, на тусклый свет в окнах, на дверь приёмного покоя. Его трясло. Нет. Нет-нет-нет-нет. Просто розыгрыш. Дурацкий розыгрыш. Шарль сейчас выйдет из-за угла, засмеётся и скажет: «Попался, Ферстаппен. Думал, я серьёзно?» Никто не вышел. Макс побежал. Внутрь, мимо охраны, которая что-то кричала ему вслед. В лифт. На третий этаж. По коридору, где пахло лекарствами и отчаянием. Он влетел в палату как ураган. На кровати, подключённый к капельнице, с бледным, как простыня, лицом, лежал Шарль. Живой. Улыбающийся. Слабо, едва заметно, но улыбающийся. — Ты пришёл, — сказал Шарль. Голос — шёпот, больной, чужой. Макс рухнул на стул рядом с кроватью. Схватил его руку — холодную, тонкую, с синими венами. — Что с тобой? — Голос сорвался. — Что, чёрт возьми, с тобой, Шарль? — Не сейчас, — прошептал Шарль. — Пожалуйста. Просто… ты пришёл. Я не думал, что ты приедешь. Думал, проигнорируешь. Скажешь, что это шутка. — Ты в больнице, — сказал Макс. — Ты в больнице за день до финальной гонки. И ты думал, что я не приеду? Шарль сжал его пальцы. Сильнее, чем Макс ожидал. — Ты должен выиграть завтра, — сказал он. — Не ради меня. Ради себя. Ты лучший. Ты всегда был лучшим. Просто… помни об этом. — Я не выиграю, если не узнаю, что с тобой. — Узнаешь. После. Обещаю. — Ты уже давал обещание. — Знаю. — Шарль закрыл глаза. — Но это последнее. Честно. В палату вошли санитары. Что-то проверили, переставили капельницу. Один из них — высокий, с усталым лицом — посмотрел на Макса: — Вам нужно выйти. Процедуры. Макс встал. Не отпуская руки Шарля. — Десять секунд, — сказал он санитару. — Всего десять. Санитары переглянулись и вышли. Макс наклонился над Шарлем. Так близко, что чувствовал его дыхание — слабое, прерывистое, но живое. Живое, чёрт возьми. — Я тебя люблю, — сказал Макс. Шёпотом. Почему-то стыдясь. — Любил. Люблю. И буду любить. Ты слышишь меня, Шарль? Всегда. Даже когда ты меня бесил. Даже когда мы делали вид, что ничего не было. Даже сейчас, когда ты лежишь здесь и ничего мне не объясняешь. Я тебя люблю. Шарль открыл глаза. Улыбнулся — той самой улыбкой, первой, настоящей, от которой у Макса падало давление. Поднял свободную руку, коснулся щеки Макса. Холодными пальцами. — Я тоже, — прошептал он. — Иди. Выиграй. А я буду ждать. Макс поцеловал его в лоб. Быстро. Последний раз. Вышел из палаты, не оборачиваясь. Потому что если бы он обернулся — не ушёл бы никогда. ∘∘∘ Гонка. Стартовая решётка. Макс — на поуле. Красные огни загораются один за другим. Он не думал о Шарле. Не думал о больнице, о капельницах, о том, почему Пьер не мог сказать правду. Он сжимал руль и смотрел только вперёд. Пятьдесят восемь кругов. Приехать десятым. Одно очко. Титул. Огни погасли. Первый поворот. Кто-то кого-то не пустил. Кто-то кого-то задел. Может и сам Макс. Может и специально. Авария — не первая, не последняя, но Макс увидел её краем глаза и понял: это его. Это его машину закрутило. Это его болид летит в стену. Удар. Темнота. Грохот. Потом — огонь. Макс открыл глаза. Ремни не расстёгивались. Руки дрожали. Вокруг — дым, жар, невыносимый запах горелого пластика. Но он выбрался. Вывалился на асфальт. Покатился, сбивая пламя с комбинезона. Маршалы бежали к нему. Он оттолкнул их. Встал на колени. Сорвал шлем. И на заднем плане, на гигантском экране, увидел повтор. Свою аварию. Свой болид, который разлетелся на куски. И дым, поднимающийся к небу. Макс медленно поднял руку. Вывел в воздухе пальцами буквы. CL16 Камеры поймали это. Все. Каждый оператор на трассе. Комментаторы замолчали. Трибуны затихли. А Макс побежал. Прямо с трассы, через парк, к выходу. Мимо механиков, которые кричали ему вслед. Мимо врачей, которые требовали остановиться. Он бежал так, будто от этого зависела жизнь. Потому что, возможно, зависела. Он влетел в больницу через двадцать минут. Бежал по лестнице на шестнадцатый этаж, не чувствуя ног. Пробежал по коридору, который уже знал. Распахнул дверь палаты. И замер. Шарль лежал на кровати. Глаза закрыты. На губах — застывшая улыбка. Та самая. Первая. Настоящая. Но руки — холодные. Слишком холодные. И монитор рядом — прямая линия. — Нет, — прошептал Макс. Он подошёл. Взял его за руку. Потёр ладонь. Потом вторую. Потом прижался губами к холодным пальцам. — Нет, нет, нет. Ты обещал ждать. Ты обещал объяснить. Ты обещал, чёрт возьми! Никто не ответил. За окном, на стадионе, где только что замолкли моторы, включили динамики. Голос комментатора разнёсся над пустой трассой — на зло, насмешкой, посмертным венком: — Шарль Леклер... обладатель восьмого чемпионского титула. Первый в мире восьмикратный чемпион Формулы-1. Макс закрыл глаза. Сжал мёртвую руку. И улыбнулся сквозь слёзы — горько, страшно, неправильно. — Слышишь? — прошептал он. — Ты выиграл. Восьмой. Первый в мире. А я... я просто дурак, который не сказал тебе этого раньше. Монитор пискнул в последний раз и замолчал навсегда. А на фоне, как на зло, комментатор повторил: —Шарль Леклер…