А ведь птицы как люди. Или люди как птицы?

Я шёл по набережной, когда увидел съёмочную площадку. В городе давно говорили, что будут снимать какой-то боевик, но я не придал этому значения — мало ли что снимают. Обычно я обходил такие места стороной, но в тот день ветер дул с реки, и я свернул на набережную, чтобы пройтись по солнцу. Они перекрыли часть улицы. Громоздились осветительные приборы, люди в наушниками сновали между трейлерами, и всё это пахло бензином и свежим асфальтом. Я уже хотел развернуться, когда на крыше трёхэтажного здания заметил фигуру. Девушка. В чёрной куртке, с короткими тёмными волосами, она стояла на самом краю, глядя вниз. Под ней, на асфальте, расстелили маты, но расстояние было такое, что у меня похолодело внутри. — Сейчас пойдёт, — услышал я голос режиссёра из громкоговорителя. Я не успел испугаться. Всё произошло быстро: она оттолкнулась, перевернулась в воздухе, приземлилась на маты, но что-то пошло не так. Я увидел, как она подвернула ногу, как тело дёрнулось, и она осталась лежать на спине, глядя в небо. На площадке засуетились. К ней побежали люди, но она уже поднялась сама. Сделала шаг, поморщилась, но от помощи отказалась. — Всё нормально, — сказала она громко. — Просто зацепилась. Я стоял в стороне, за ограждением, и смотрел. Она хромала, но держалась ровно. В лице не было страха — только досада, как у спортсмена, который промахнулся в простом ударе. Люди разошлись. Ей принесли лёд, она приложила к лодыжке, села на край бордюра. Я не знаю, зачем подошёл. Может, мне показалось, что ей нужно, чтобы кто-то просто посидел рядом. — Сильно? — спросил я. Она подняла голову. Взгляд у неё был острый, быстрый, как у птицы, которая в любую секунду готова сорваться с места. — Нормально, — сказала она. — Бывало и хуже. — Вы часто падаете? Она усмехнулась, и усмешка вышла почти весёлой. — Каскадёр без падений — это как птица без крыльев. Не бывает. Я сел рядом на бордюр. Она не возражала. — Меня зовут Марен, — сказала она, протягивая руку. Ладонь у неё была холодная, с мелкими царапинами на пальцах. — Арчи. — Наблюдатель? — спросила она, кивнув в сторону площадки. — Или случайно забрёл? — Случайно. Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, что я не мог сразу разобрать. Не насмешка, не вызов — скорее любопытство, смешанное с привычкой оценивать людей. — А я всегда знала, что буду падать, — сказала она. — С детства. Лазала по деревьям, прыгала с гаражей, разбивала коленки. Мать говорила: «Убьёшься когда-нибудь». А я думала: ну и что. Зато не со скуки. — Со скуки? — переспросил я. — А ты не замечал? — она повернулась ко мне. — Люди вокруг словно спят. Встают, идут на работу, смотрят телевизор, листают ленту. Живут по расписанию, чувствуют по расписанию. Радуются — потому что так положено. Грустят — потому что так принято. А по-настоящему? Когда в последний раз ты чувствовал что-то так, что внутри всё переворачивалось? Я молчал. Она усмехнулась, но не зло. — Вот поэтому я и выбрала эту работу. Не ради денег, не ради славы. Мне нужна драма в моей жизни, чтобы продолжать творить. Без этого я не чувствую себя живой. Высоты, скорость, риск — это мой способ дышать. Она смотрела на свои руки, на царапины, на въевшуюся в кожу грязь. — Знаешь, есть такое слово — анестезия. Когда тебе делают укол, и ты перестаёшь чувствовать боль. Это же счастье, правда? Не чувствовать боли. Но если подумать — анестезия забирает не только боль. Она забирает всё. Ты перестаёшь чувствовать страх, но вместе с ним — и восторг. Перестаёшь бояться упасть, но разучиваешься летать. Современный мир — это сплошная анестезия. Нам обещают безопасность, комфорт, долгую жизнь без потрясений. А в результате мы просто… присутствуем. Дышим, едим, спим, но не живём. Она приподняла ногу, проверила лодыжку. Опухоль уже наливалась синевой. — Может, стоило бы поберечься, — сказал я. — А смысл? — она посмотрела на меня. — Жизнь — это очередь за смертью. Только некоторые лезут без очереди. Я лезу. Она сказала это просто, без вызова, как констатацию факта. И в этой простоте было что-то, что заставило меня посмотреть на неё иначе. — А если однажды не повезёт? — спросил я. Она пожала плечами. — Значит, повезло, что повезло до этого. Я не думаю о том, что будет. Я думаю о том, что сейчас. Сейчас я живу. А осторожные люди живут в своих клетках и называют это безопасностью. Мне не нужна безопасность. Я смотрел на неё, и вдруг подумал о себе. О своей клетке из молчания. О том, как я называл безопасность свободой. Она рисковала жизнью, чтобы чувствовать себя живой. Я отказывался от жизни, чтобы не чувствовать боли. Мы оба были беглецами. Только она бежала от пустоты, а я — от боли. — Знаешь, — сказал я, — я птиц лечу. Нахожу раненых, выхаживаю. И каждый раз, когда выпускаю, боюсь, что они не улетят. Или улетят и разобьются. Но они улетают. Она слушала, не перебивая. — А ты, — сказал я, — похожа на сокола. Тот, кто летает так высоко, рано или поздно падает. Но встаёт и летит дальше. Она улыбнулась. Впервые за весь разговор — не усмешкой, а по-настоящему. — Сокол, — повторила она. — Мне нравится. Она встала, прихрамывая, и я подумал, что сейчас уйдёт. Но она задержалась. — Слушай, — сказала она. — У меня есть пара дней отдыха, пока нога не придёт в норму. Может, покажешь своих птиц? Я никогда не была рядом с соколом. — Я найду, — сказал я. — У меня сейчас как раз один в клетке. Сапсан. Крыло сломал, наверное, о провода. — Приходи, — сказал я. — Я покажу. Мы обменялись номерами. Она ушла, хромая, но не оглядываясь. Я смотрел ей вслед и думал о том, что в ней было что-то, чего мне всегда не хватало. Не смелость даже — умение не бояться падать.