The River of Time

После того как в сумке Гермионы нашли медальон, Амбридж незамедлительно отправила официальное сообщение Люциусу Малфою. Ответ пришёл почти мгновенно — с печатями, подписью и требованием начать дисциплинарное разбирательство с возможностью исключения. Как и обещал Дамблдор, Гермиону не отстранили от занятий, но дни превратились в бесконечную пытку: ученики шептались за спиной, кто-то смотрел с подозрением, кто-то с сочувствием. Слизеринцы, включая Дафну, явно наслаждались происходящим, при каждом удобном случае бросая ей в спину «воровка», на которое Гермиона отвечала хладнокровным молчанием. За весь учебный год Грейнджер не помнила к себе такого пристального внимания со стороны пассии Малфоя: со своими подружками она громко перемывала Гермионе кости, стоило им оказаться по близости. А на зельеварении транфигугировала из её ложки, пока Гермиона перемешивала ею зелье, расчёску, томно бросив с задней парты, что воровке не помешало бы причесаться приличия ради перед слушанием. На удивление сам Малфой никоим образом не трогал золотое трио, даже не пытаясь на занятиях и переменах описывать все пережитые муки от потери семейной реликвии на целый бесконечный час, вероятно, наслаждаясь устроенным его подружкой цирком. За несколько дней перед слушанием Макгонагалл вызвала Гермиону в кабинет и объяснила, что теперь, когда Министерство взяло дело под контроль, версия Гермионы о подброшенном предмете — неприемлема. Официально она должна заявить, что нашла реликвию, заподозрив нелегальность, и собиралась передать её декану, но не успела. Гермиона, возмущённая этой ложью, сопротивлялась до конца, рассказав свою версию с подброшенным Теодором Ноттом медальоном, но Макгонагалл и слушать не хотела, уверяя, что у неё нет доказательств этим словам, а потому настаивала: «Что сейчас ложь лучшая защита против лжецов. Не время играть в добродетель». Макгонагалл доходчиво объяснила, что дисциплинарная комиссия в Министерстве имеет право решать вопрос об отчислении, в связи с новым указом Министерства о вмешательстве в политику Хогвартса. Пускай декан и не говорила об этом прямо, но Гермиона догадывалась: дело было сфабриковано в верхах и преследовало цель не просто исключить её, а показать в неприглядном свете портрет маглорожденной ученицы, которой, по мнению многих, не место в Хогвартсе. Воровство внутри школы, жертвой которой стал чистокровный волшебник, показало бы полную некомпетентность и недееспособность Дамблдора как директора, а значит она не могла надеяться на справедливость и стоило довериться взрослым. Сколько бы Гермиона не потратила вечеров на изучения судебных прецедентов, доказывающих, что все дисциплинарное слушание — глупый фарс. И вот теперь Гермиона стоит перед камином в кабинете Макгонагал, в руках у неё — письмо-повестка. Она держит его, будто он может обжечь. Макгонагал рядом, строгая и молчаливая с виду, гладит её по спине — в жесте материнском, подбадривающим и обещающим, что все будет хорошо. С напутственными словами о том, чтобы Гермиона не отходила от официальной версии и рассказала все слово в слово, как они несколько раз репетировали. Мантия Гермионы прилежно застёгнута, волосы аккуратно уложены, лицо — бледное, но собранное. Макгонагал протягивает пригоршню летучего пороха. — Произнесите: «Министерство Магии. Атриум».И удачи, мисс Грейнджер. Не забывайте, вы не обязаны им доказывать свою невиновность. Вы должны доказать свою компетентность. Гермиона кивает. Шаг — и всё исчезает в зелёном огне. После головокружительного полета, в котором сотни черепичных крыш промелькали перед глазами так, будто Гермиона находилась внутри магловского блендера (а чувствовала она себя именно так), Грейнджер вылетает из камина в атриуме Министерства, едва не оступаясь. Просторный зал окутывает холодным блеском мрамора и какофонией из бесконечного эхо шагов и мерным щелканьем перьев. Потолок теряется где-то в дымке, а золотые надписи и парящие постеры медленно вращаются над головами. Люди в мантиях спешат, волшебник в коричневой остроконечной шляпе отодвигает её в сторону и телепортируется с треском в камине, откуда она вышла. Но больше всего поражает скульптура в центре зала. Огромные фигуры волшебника и волшебницы стоят с гордо поднятыми головами. Их лица сияют надменным благородством, а у их ног покорно ютятся малые скульптуры гоблина, домовика и кентавра, с восхищением глядящих на волшебника и волшебницу. Гермиону пробирает холод. Это не просто уродство, выданное за искусство, отображающее мнимое равноправие. Это — идеология. Циничная, пропитанная насквозь ложью, как и этот судебный процесс. Их бы воля — они бы поставили на мраморные колени и маглорожденного волшебника, назвав это содружеством. — Как добралась, Гермиона? К процессу века готова? — слышит она голос за спиной. Рядом останавливается Артур Уизли, в поношенной мантии, с привычной доброй улыбкой, но с напряжением в глазах. Он быстрым жестом показывает идти с ним. — Идем, Гермиона, не будем задерживаться. Они только и будут искать повода, чтобы придраться. В прошлый раз они изменили время слушания Гарри, но сегодня я был начеку, проверил все несколько раз. А! — Артур неожиданно восклицает и останавливает уже широко и уверенно шагающую волшебницу. — Чуть не забыл. Тебе нужно зарегистрировать волшебную палочку. После регистрации волшебной палочки у стойки в атриуме они направляются к лифтам, где переговариваются между собой несколько волшебников в темно-алых мантиях. Один из них коротко кивает Артуру. Металлические решётки автоматически открываются. Они входят. Лифт вздрагивает, и двери закрываются. Артур нажимает нужную кнопку. И их стремительно дергает в сторону и вниз. Гермионе приходится беспомощно выставить руки, сдержав удивленный вдох. Никогда раньше она не посещала министерство и сейчас рассматривает парящие в воздухе бумажные самолетики, прислушиваясь к чужой речи, обсуждающей страшное происшествие в центре Лондона, где был убит из магловского оружия волшебник, с тем же волнением, когда впервые услышала о Хогвартсе. А ведь она когда-нибудь тоже может подниматься в этом лифте, как госслужащая. Если по мановению золотой монеты Малфоя не вылетит сегодня из школы. Пока они добирались до нужного этажа, мистер Уизли увлеченно рассказывал о своих экспериментах с магловской чудо-машиной, которая делает хлеб горячим. В технике, приведшей отца Рона в полный восторг, Гермиона быстро узнала тостер, который мистер Уизли собирался увеличить внутри, чтобы подогревать в нем мясные рулетики. — Для этого маглы используют микроволновки, — растерянно моргая, упоминает Гермиона. — Микро-что? — теряется мистер Уизли, выпучив глаза. — Микроволновки, они вот такие по размеру. — Гермиона старается показать нечто прямоугольное, но ей плохо это удается. — Принцип действия почти как у тостера, но подходит для любой габаритной пищи. — С ума сойти! Маглы и правда умеют творить чудеса! Они переносят друг другу через микроволновки продукты, как мы перемещаемся через каминную сеть? — Это работает не совсем так… Гермиона слабо улыбается. Лифт продолжает двигаться. На секунду кажется, будто она снова в «Норе», на кухне миссис Уизли, с тостами, вареньем и утренними шуточками близнецов. Неожиданно её обжигает пламенем, но причина этому не эмоциональное волнение, страх или предвкушение. Участок кожи между ключицей и шеей охватывает пламенной болью, будто к нему прижали раскаленное клеймо. Гермиона сдавленно вскрикивает и хватается за ворот рубашки. Артур обеспокоенно вопрошает, что случилось. Решетки лифта с лязгом раздвигаются, они выходят на втором уровне, который волшебный женский голос провозглашает "Отделом обеспечения магического правопорядка" — Гермиона, согнувшись по пополам, рыская ледяными пальцами под рубашкой, и склонившийся над ней, придерживающий за плечо мистер Уизли. Наконец пальцы хватают медальон и спешно стягивают цепочку через шею. Жжет даже пальцы, и Гермионы вытягивает кулон вперед, хватая тот за цепочку. Отпечаток на коже, над сердцем, все еще печет. Дыхание тяжелое и сбивчивое. Волшебница утирает ледяной пот со лба рукавом полувера цвета темного шоколада. Её всё ещё немного трясет. Когда боль постепенно отступает, накатывает новая волна паники: он здесь. Ланселот. Медальон среагировал на его присутствие. Он сам говорил ей, что с помощью него, она сможет найти его в своем времени. Возможно, на нем были наложены особые чары, реагирующие на своего первого владельца. И сейчас, стоя посреди монументального подземного сооружения, среди тысячи волшебников, Гермиона приходит в ужас, что среди них ходит тот, кто отверг их чувства, их общую историю всего из-за одного слова. Он здесь. Осязаемый. Настоящий. Вероятно, даже не помнивший о ней. Интересно, мог ли он почувствовать активацию своего медальона? — Мистер Уизли, я могу оставить этот медальон у вас на время слушания? Она протягивает волшебный кулон, и Артур по незнанию берет его в ладонь и тут же одергивает руку, ойкая от боли. — Что это за проклятая вещица, Гермиона? Как будто к огню прикоснулся! Ты её случайно не из дома Сириуса взяла? Там таких… — Все в порядке. Просто его нужно держать за цепочку. Артур хватает вещицу так, как она и говорит. Сейчас у них нет времени на объяснения и безумные теории. Времени в обрез. Артур провожает её до двери. — К сожалению… — мистер Уизли вздыхает, когда они подходят к залу слушанию — тяжелой черной дубовой двери, — я не могу пройти с тобой дальше. Он смотрит на неё серьёзно. На секунду исчезает вся его мягкость, и в глазах появляется решимость. — Докажи им, Гермиона. Докажи, что ты сильнее их лживых языков. Он сжимает кулаки. Гермиона кивает в ответ, поднимает подбородок и, толкая массивную дверь, входит в зал, как на бой. Каменные стены, высокие до самого купола, и холодный воздух, словно впитавший в себя шёпоты раскаяний десятилетий, действуют сильнее темного проклятия. Центральный помост прямоугольной формы из тёмного дерева, с перилами, куда, Гермиона не сомневается, запросто могли приковывать преступников. Перед ним — одна высокая трибуна, где расположились трое судей в чёрных мантиях с серебряными вышивками. На табличках перед ними — имена. Амелия Боунс — в центре, строгая, с пронзительным взглядом. В очках, с сединой в аккуратной прическе. Справа от неё — мужчина с острым лицом и недобрым взглядом: Филипп Мазер, заместитель главы Департамента. Слева — Мирилла Грэвел, как гласил Ежедневный Пророк, известная тем, что работала над школьной реформой. Гермиона останавливается у помоста, не сводя взгляда с волшебников, от слова которых зависит её будущее. Колени на удивление не дрожат, лишь сердце частит, заставляя метаться в голове заранее отрепетированные слова, словно колибри. Но она не одна. Шорох мантии, стук трости. Из тени, по другую сторону зала, будто из потустороннего мрака выходит Люциус Малфой. В идеально сидящей мантии цвета ртути. Волосы — как отполированное серебро, идеально гладкие. На лице — едва заметная, вежливо-злая усмешка. В руках — свиток. Карманы на мантии широкие, под стать тяжёлым мешочкам с золотом. Он кивает судьям и занимает место с правой стороны. В последний раз, будто судейский молоток, раздается стук трости — Гермиона искоса замечает инструктированную изумрудами змеиную голову, сжатую пальцами, облаченными в перчатки. — От имени пострадавшей стороны, — начинает Люциус Малфой, и даже голос его звучит как сарказм, обернутый в шелк, — я представляю интересы моего сына, Драко Малфоя. К сожалению, он слишком потрясён произошедшим, чтобы присутствовать лично. Его письменные показания прилагаются. Как и показания его сокурсников — двадцать подписей. Тем более — зачем заставлять его встречаться с… — пауза — подозреваемой, когда уже всё ясно? Гермиона стискивает пальцы. Едва подавляет в себе замечание, что «подозреваемая» некорректно использовать в административном слушании. Но только Гермиона готовится вступить в защитную тираду, как снова раздает звук открывающихся дверей, а за ней тяжелая поступь. В зал входит Альбус Дамблдор. Его появление — как свет среди мрака. Все оборачиваются. Он не спешит, в его глазах — мягкая уверенность, но и тень напряжения. Он кивает Гермионе и встаёт слева от неё. — Я буду представлять интересы мисс Грейнджер, — произносит он. — Как свидетель. И как её законный представитель от школы. Надеюсь, нам позволят рассматривать дело по существу, а не на основе фамилий. Амелия Боунс слегка улыбается. — Зал слушает. Мы готовы. Люциус лишь высокомерно закатывает глаза и продолжает тоном обличительным, но негромким, от которого веет угрозой: — Почтенная комиссия, я, как отец пострадавшего, хотел бы напомнить, что это — не первый случай агрессивного поведения со стороны мисс Грейнджер в отношении моего сына. С третьего курса, если быть точным, она, находясь в компании Поттера и Уизли, неоднократно нарушала школьный устав, применяла магическое насилие и устраивала самосуд. Не прошло и года с момента использования заклинания, несанкционированного министерством, против моего сына. Я уже не беру в счёт неоднократные физические нападения на моего сына со стороны её друзей. Он выдерживает паузу, чуть оборачивается, окидывая Гермионы презрительно-ледяным взглядом, и делает шаг вперёд. — Последний — в прошлом году, на матче по квиддичу. И насколько мне известно, из показаний уважаемого инспектора и профессора Амбридж, пытались напасть даже во время очной ставки. Но что же? Ей всё спускали с рук. Девочка явно считает себя выше правил, а её покровитель… — он склоняет голову в сторону Дамблдора, — …только поощряет это. Уж не знаю, почему. Может, симпатия к маглорожденным, может, банальная некомпетентность. Гермиона вскидывает голову, глаза сверкают. Но она молчит. Не время. Еще нет. Как бы злость не сдавливала грудь. Люциус вновь бросает на неё взгляд. Лишь губы чуть подрагивают от тщательно скрытого презрения. — И вот теперь — кража. Семейный артефакт, принадлежавший нашему роду на протяжении поколений, оказывается в её сумке. Вопреки любым правилам и здравому смыслу. Скажите, это совпадение? — Совпадение, — резко говорит Гермиона. — Потому что ваш сын — последний, кто может называться жертвой. Он… — Мисс Грейнджер, — мягко перебивает её Дамблдор, — вы дали слово придерживаться фактов. Гермиона сглатывает. Гнев едва не душит её. — Очень хорошо сказано, Альбус. Фактов. А факты демонстрируют, что в вашей школе годами закрываются глаза на травлю моего сына. Гермиона едва не задыхается от этой наглой лжи и вспыхивает: — Травли? Ваш сын постоянно провоцирует нас! — Провоцирует? — по слогам переспрашивает Люциус, будто смакует забавное слово, даже его тон становится более язвительным: — Каким же это образом? Он применяет к вам физическое воздействие? Поднимает руку? Насылает заклятия? — Он нас задирает! Оскорбляя нас и наши семьи! — И именно поэтому вместо ответных оскорблений вы сломали ему нос? — Не сломала, а разбила! Она не просто увидела, она почувствовала, как закатываются глаза Дамблдора. В то время, как ехидная торжествующая улыбка растягивается на бледном, как у змеи альбиноса, лице Малфоя. Она только что сама нанесла себе удар — намного крепче, чем все слова, сказанные против неё. Хуже всего, Гермиона осознала, как выглядит в лице судий: агрессор. Именно так все представлялось со стороны, для людей, которые воочию не наблюдали их конфликтов: мальчишка из богатой семьи безобидно дразнил сокурсников, а те в свою очередь постоянно применяли к нему грубую силу. С точки зрения закона, Драко Малфой выглядел жертвой большей, чем она или все их вместе взятое трио. От этого осознания хотелось выть в голос. Как? Как объяснить этим взрослым, заросшим черствостью волшебникам, что словом можно ранить глубже, чем кинжалом? Что насилие носит не только физический характер. Что они всего лишь оборонялись и отстаивали свою честь. — Мне неизвестен ни один такой закон, по которому бы сажали за констатацию факта, даже если она звучит «оскорблением» в вашем понимании. Может, почтенной комиссии он известен? — Люциус, вскинув руки в стороны, одной сжимая трость, обращает взор к трибуне, но не получает ответа на риторический вопрос. — Зато ваши действия попадают под понятие насилия. Повторюсь, во время очной ставки, каждый до единого видели: Уизли и Поттер попытались напасть на Драко. Свидетелем послужил каждый ученик Хогвартса. Научитесь отвечать на слово словом, мисс Грейнджер. Это отличает цивилизованного волшебника от преступника. Гермиона ответила бы, да её губы внезапно слипаются, а язык присыхает к нёбу. Она растерянно переводит взгляд на профессора Дамблдора, сразу же догадываясь, что тот применил к ней невербальное заклинание временной немоты. Вспышка гнева скручивает кишки, ей отчаянно хочется плюнуть словами, как ядом, прямо в лицо Малфоя о том, что ему, как обладателю острого языка, как никому другому должно быть известно, насколько глубоко слово способно ранить. Но не дождавшись ответной реакции, Люциус эффектно откидывает волосы с плеча и отворачивается, теряя к ней полный интерес. Тем временем защита, в лице Дамблдора, выступает вперёд: — Вопрос в другом, почтенная комиссия. Следовало ли приносить столь ценную реликвию в школу, зная, что она может быть утеряна, повреждена, или даже — использована? Я утверждаю, что мисс Грейнджер, заметив утерянный предмет, который, возможно, был принесён в школу вопреки правилам, поступила разумно: взяла его, чтобы передать декану. Она — староста. Это входит в её полномочия. Да, она не сделала этого сразу, но ведь и сам Драко Малфой не предпринял должных мер по хранению. — Конечно, — шипит Люциус, лениво поглаживая большим пальцем набалдашник трости, — защитите её, профессор. Вы же всегда так делаете. Вам плевать на последствия, лишь бы защитить своих любимчиков. А то, что мой сын с детства страдает от травли этих… — он резко осёкся, бросив взгляд на Амелию Боунс, — …шаловливых учеников, конечно, неважно. Боунс жестом приглашает: — Переходим к ответам. Мисс Грейнджер, опишите, как именно медальон оказался в вашем распоряжении. Гермиона делает глубокий вдох, снова чувствуя, как оживают губы. Подаётся вперёд. Голос немного дрожит от волнения, но она говорит чётко. — После окончания занятия я заметила на земле блестящий предмет. Я взяла его с намерением передать профессору Дамблдору, чтоб найти владельца амулета. Он посоветовал мне обратиться к профессору Снейпу, как к декану Слизерина. Но, увы, я не успела. — Почему вы не обратились сразу к преподавателю на месте? — спрашивает Мазер, сурово сдвигая седые брови. — Ситуация была напряжённой. Один из магических зверей пострадал, преподаватель занимался стабилизацией, ученики паниковали. Я приняла решение действовать самостоятельно. — Вам известно, — резко вмешивается Грэвел высоким голосом, откидываясь на высокую спинку резного стула, — что самостоятельное хранение магических артефактов запрещено? — Да. И я не хранила его сознательно. Я лишь… — О, как трогательно, — перебивает Люциус, наклоняясь чуть ближе. — Маглорожденная девочка извиняется за то, что не понимает сути опасности и ценности магических артефактов. Возможно, стоит вручить ей награду за доблесть, а не штраф? Гермиона резко поворачивается к нему. — А может, стоит вас самого наказать за то, что вы приучили своего сына лгать? За то, что превратили школу в сцену для ваших политических игр? Дамблдор кладёт руку на её плечо. — Гермиона, — спокойно, но с твёрдостью шепчет он. — Они ждут от тебя вспышек. Не давай им удовольствия. Боунс поднимает руку. — Мы услышали обе стороны. Вопрос остаётся в мотивации. Были ли действия мисс Грейнджер направлены на присвоение артефакта, или она действительно пыталась его передать официально. В пользу защиты говорит её статус, успеваемость, личные характеристики преподавателей. В пользу обвинения — прямая находка предмета в её личных вещах и письменные показания сокурсников мистера Малфоя о систематических нападениях. Филипп Мазер встаёт. — На основании нововведённого указа №241-Б, подписанного Министром Магии, мы вправе налагать административный штраф на учащихся, допустивших хранение незарегистрированного магического объекта. Боунс кивает с жеманной улыбкой, не сделавшей её большие круглые глаза менее холодными при оглашении вердикта: — Иск Малфоев удовлетворяется частично. Мисс Грейнджер не будет отчислена, однако назначается штраф в размере 1000 галеонов. Гермиона бледнеет. Слова встают поперек горла. — Но это… это абсурд! Нет закона, который предусматривает штраф старосте школы за подобное! Я несколько вечеров перечитывала все прецеденты, начиная с… — Закон принят три дня назад, — отрезает Грэвел громогласным басом. — И вступил в силу немедленно. Все старосты получили уведомление сегодня утром. Гермиона смотрит на них, как на призраков. Как удобно. Сегодня утром. Когда она отправилась на слушание, не успев позавтракать. — Мои родители — маглы. Они не могут… — Тогда штраф будет уплачен позже, — говорит Дамблдор, спокойно, но твёрдо. — Я прошу предоставить отсрочку до завершения учебы. Стоит учитывать, что мисс Грейнджер еще несовершеннолетняя, а её родители, как маглы, не располагают необходимыми суммами в магической валюте. Боунс благосклонно кивает. — Суд принимает ваше ходатайство, профессор Дамблдор. Отсрочка на один год. До совершеннолетия. Решение окончательное. Судьи расходятся, и зал постепенно пустеет. Гермиона выходит из зала, сжав кулаки. Внутри — обида, гнев, но и… облегчение. Она остаётся в Хогвартсе, пускай и с пеплом на сердце. Тяжёлая дверь с глухим скрипом закрывается за их спинами, будто отсекает холодный воздух судебной палаты. Коридор пуст, но кажется, будто стены всё ещё впитывают эхо прошедших слов. Люциус Малфой идёт позади, неторопливо. Его шаги ровные, уверенные, как у человека, который уверен, кто здесь хозяин игры. Он догоняет Гермиону и Дамблдора, его дорогая мантия скользит по полу, как тень. — Будем с нетерпением ждать вашего перевода, мисс Грейнджер, — произносит он с безупречно вежливой интонацией, в которой ядовитая насмешка звучит как изысканный аромат дорогого яда, — посмотрим, как ваши родители справятся с этим штрафом. Гермиона резко оборачивается, но Дамблдор оказывается быстрее её: спокойный и величественный, он слегка улыбается, мягко, но с холодной сталью в голосе обращаясь к противнику: — Люциус, неужели состояние твоих счетов настолько плохо, что ты так жаждешь эту тысячу галеонов? Люциус останавливается, вскидывает бровь. Его лицо безупречно — словно мраморная маска. Он чуть склоняет голову, как будто признаёт остроту колкости Дамблдора. — Я жажду справедливости, Альбус. Эта маглорожденная девчонка не первый раз наносит ущерб моему сыну. Вот к чему приводит безнаказанность — к воровству. Что дальше? Проникнет в мой дом и вынесет все фамильные реликвии? — Суд не смог доказать корыстных целей, — спокойно напоминает Дамблдор, глядя на него сквозь полукруглые очки. В конце концов Гермиона не выдерживает и выпаливает, глядя прямо в льдисто-серые глаза: — Вы слишком много прикладываете сил к моему отчислению для человека, который так уверен в возвращении Волан-де-Морта. Малфой недоуменно смотрит на неё. Его глаза — холодные, почти цвета металла, с тенью раздражённого интереса. — Время ничему вас не научило, мисс Грейнджер. Только отчаянные храбрецы и неисправимые глупцы произносят его имя, — говорит он медленно, с особым нажимом на последние слова. Гермиона не отступает. Она чувствует, как внутри пульсирует ярость и, одновременно, странное чувство силы. — Время лишь доказало, что страх перед именем усиливает страх перед тем, кто его носит. Уголки губ Малфоя дёргаются. Он почти улыбается — как змея, перед тем как укусить. Он смотрит на Гермиону, как на нечто грязное, осмелившееся заговорить. Но даже заклинание безмолвия не остановило бы гриффиндорку от бесстрашной или напротив безумной тирады: — Уже не в первый раз тёмный артефакт из вашей частной коллекции оказывается в сумках гриффиндорцев, мистер Малфой. Можете гордиться плодами своего воспитания: яблоко от яблони недалеко упало. Люциус прищуривается. Его ноздри чуть раздуваются. — В вашем положении… — ядовито начинает он, но не успевает закончить. — А всё-таки, — перебивает Дабмблдор задумчиво, почти весело, переводя взгляд с Малфоя на Гермиону и обратно, — время — забавная штука, Люциус. Не могу не согласиться: из одних делает мудрецов, из других — глупцов. Последние роют яму врагу и сами в неё падают, не замечая, что бились всё это время с собственной тенью. — И к чему эта странная бравада, Альбус? — с отвращением бросает Люциус. Дамблдор не отвечает. Он лишь коротко улыбается Гермионе и машет рукой в сторону лифта. Коридор, где гулко звучат шаги, кажется слишком длинным. Но не успевает Гермиона сделать и десять шагов, как нечто острое впивается в её плечо, едва не сбив с ног. Она замирает, опускает подбородок — набалдашник в форме серебряной змеи будто клыками вцепляется в кожу через плотную ткань мантии и рубашки. Голос Малфоя настигает позади как шипение, приправленное насмешкой. — Мисс Грейнджер, — холодно и с нажимом, — вы ничего не хотите мне сказать напоследок? Например, принести свои глубочайшие искренние извинения? Гермиона не дышит. Её плечи напрягаются. Он крепко держит её с помощью трости как на крючке. Она поворачивается — и в ней уже нет страха. Только ледяная, сосредоточенная ярость. — Извиняться перед вами, мистер Малфой, я буду только в одном случае. Под Империусом. Учитывая ваши успехи в последнем, у вас есть все шансы услышать их. На лице Люциуса — ступор. Его губы приоткрыты, но слова застряли. Он не привык к ударам, когда победа неогранённым алмазом сверкала в его руке — особенно от школьницы. Особенно метким. Его глаза вспыхивают злобой. Он шипит в ответ: — Да как ты смеешь! Двери лифта открываются, Гермиона и Дамблдор входят. — И, кажется, у вашего сына слишком много свободного времени. Лучше бы заняли его изучением французского. Малфой делает шаг вперёд, его лицо меняется. Что-то в её словах задевает его по-настоящему. Но он не успевает ответить — двери закрываются с мягким лязгом. В лифте — тишина. Гермиона тяжело выдыхает. Только теперь она замечает, какс сильно дрожат её руки. Как гудит в груди кровь. Какой усталой и страшно опустошённой она себя чувствует. Но рядом стоит Дамблдор. Его глаза улыбаются, по-особенному — как будто он знает нечто, недоступное ей. — И всё-таки забавная штука время, — говорит он почти шёпотом. — Никогда не знаешь, кого переплетёт чужими нитями. Гермиона поворачивается к нему. Она уже давно хотела это спросить — и если не сейчас, то когда? — Профессор Дамблдор, вы верите, что настоящее можно изменить? Что время… гибкое? Или всё уже предопределено? Он смотрит на неё, чуть склонив голову. В его усталом взгляде переливаются, будто бликами, серьёзность, уважение и печаль. — Этим вопросом задавались маги не одно столетие. И изучают его до сих пор — в Отделе Тайн. Да, вижу вы слышали о нем. И простите мне мою старческую слабость, что теперь отдел тайн в ваших глазах не такой уж и тайный. Никто не дал однозначного ответа, мисс Грейнджер. Потому что время — это не просто поток событий. Это сила. И каждый, кто пытается её покорить, рискует быть ею сметён. Он делает паузу. — Вы знаете, почему использование маховиков времени до сих пор является тяжелейшей дилеммой, скрывающей этот предмет под покровом тайн? Гермиона качает головой, а Дамблдор с потусторонней грустью продолжает: — Чтобы мы ни пытались предотвратить, время вернет долг, взяв с нас проценты. Спася того, кому суждено умереть, с помощью маховика времени, можно исказить время, которое всё равно заберет то, что ему причитается. Время, слишком неумолимое и не терпит цепи и поводка. Гермиона молчит, впитывая каждое слово. — Но я верю, что время говорит с нами. Совпадениями. Шансами. Интуицией. А иногда и словами. И если мы слушаем внимательно, оно может дать нам второй шанс. Или предупредить о чём-то важном. Вопрос в том, слышим ли мы. Лифт продолжает медленно подниматься. Дамблдор на мгновение задумывается, его взгляд становится глубоким, как сама бездна. В эту же бездну срывается сердце Гермионы, когда в один момент строчки за строчками, как моменты жизни, проносят перед её глазами со скоростью министерского лифта, сплетая живые красочные картинки. Серые глаза. Трость. Слизерин. Французские корни. Чистокровная идеология. Мистический образ принца из снов, из строк, из тетради срывает с себя глубокий капюшон, сотканный из тумана, и будто кошмар наяву перед ней предстает презрительное надменное лицо Люциуса Малфоя, требующего её немедленного отчисления. Земля уходит из-под ног. Дыхание спирает, а из груди невольно вырывается короткий вскрик, как если бы перед ней замертво пал волшебник, сраженный страшным проклятием. Она хватается за руку директора и вспоминает о медальоне, что оставила у мистера Уизли, которого не оказалось в коридоре. Будто прочитав её мысли, Дамблдор достает из широкого кармана бледно-сиреневой мантии кулон, держась за самою сердцевину. — Полагаю, вы ищите это. Я встретил Артура в коридоре. Его срочно вызвали обратно в отдел. И он просил передать вам эту занятную вещицу, правда, очень обеспокоившись её природой. Надеюсь, вы несильно расстроитесь, мисс Грейнджер, узнав, что я немного нейтрализовал её, кхм, проклятие. Бледная и напуганная, не в силах произнести и слова, из-за вставшего поперек горла комка тошноты, Гермиона принимает медальон из его рук. Больше не жжется. Не печет. Только легкое тепло. — Не уверен, что он не начнет обжигать снова. Очень специфичный аксессуар вы носите с собой. — Да, то есть… вы не так все поняли. — Отняв руку, которая все еще сжимала профессорскую мантию, Гермиона заправляет за ухо непослушную прядь и прикусывает щеку с внутренней стороны. А затем нахмурившись: — Вы сказали проклятие? — Простите, я конечно поспешил с выводами. Но это не отменяет его темную природу. Обычно в такие вещицы закладывают часть тела: кровь, волосы, зубы, даже кожу. В зависимости от того, как сильно его создатель, хотел продлить магию. И какую цель преследовал. Двери лифта открываются, и Гермиона, не поднимая головы, выскакивает вперед директора, несется к камину, молясь всем возможным магловским богам, Мерлину, Моргане, чтобы не встретить того, кто мог оказаться владельцем медальона.

Зелёное пламя врывается в каминную решётку, и Гермиона, оступившись, вылетает в пустой кабинет профессора Макгонагалл. Миг — и в голове всё ещё звенит гул из лифта, слова Дамблдора, которого она бестактно забыла поблагодарить, хриплый голос Люциуса, шёпот мраморных стен. Она стоит с минуту, тяжело дыша, и только потом выходит в коридор, прижимая к груди свёрнутую повестку — теперь уже с печатью об уплате, а поверх него треклятый подарок Л… Ланселота. Путь до башни Гриффиндора кажется бесконечным. Стены словно давят, и каждый шаг — как сквозь вязкую воду. Вся мантия пахнет камином, волосы распались, а ботинки забиты золой. Дрожащим голос Гермиона произносит пароль. Картина с Полной Дамой качается влево и пропускает её внутрь. Гермиона входит в общую гостиную — и в тот же миг перед ней раздаётся радостный, почти оглушительный хор: — Гермиона! Несмотря на еще учебное время, гостиная встречает оживлением. Взгляды, жадные до сенсации, обращаются к ней. Гарри поднимается первым, за ним Рон, Джинни, близнецы. Кто-то даже хлопает в ладоши. Они сгрудились у камина, сидели явно в ожидании, глаза у всех тревожные, но полные облегчения, как только её увидели. Гермиона пытается выдавить улыбку, но всё тело налито свинцом. Она едва доползает до ближайшего кресла и бессильно падает в него, будто её душа, отделенная от тела, осталась на каменном полу министерского зала. — Ну, как всё прошло? — Джинни садится рядом на подлокотник. — Ты в порядке? Что они решили? Глаза щиплет. Не от слез. Просто от усталости. Медальон больше не жжется. Даже тепла не осталась. Холодная сталь. Тяжело выдохнув, Гермиона отвечает: — Меня не отчислят. Но… Иск удовлетворили частично. Фадж посуетился, чтобы выпустить очередной бессмысленный закон, благодаря которому меня оштрафовали, и теперь я должна выплатить Малфоям за незаконное хранение их артефакта тысячу галеонов. Тишина звучит оглушительно. — Ты ничего им не должна! — восклицает разгневанный Фред. — Мы все готовы пойти туда и… — …взорвать весь их этот зал к гномьим лешим, — добавляет Джордж. — Не заставляйте меня снова вспоминать, что я староста, который может назначить вам взыскание, — тут же цедит сквозь зубы Рон. Отчего получает вопросительно приподнятую бровь Гермионы. Поясняет нервно улыбнувшаяся Джинни: — Фред и Джордж предложили подбросить в сумку Малфоя нюхлера. — И я все еще считаю это отличной идеей! — хлопает в ладоши Фред. — Глядишь нашёл бы там не только парочку фамильных драгоценностей, но и его мозги! — А потом Фадж издаст новый закон, по которому тебя отправят в Азкабан за то, что ты обнаружил мозги Малфоя, — ухмыляется Рон. Дружеский смех волной прокатывается по залу. — Фадж присутствовал на слушании? — спрашивает Гарри, присаживаясь рядом. — Точно, — Рон смотрит на неё, нахмурившись. — Я слышал, Дамблдор отправился в министерство. Следом за тобой. Это явно не совпадение. — Фаджа не было. Дамблдор выступил в мою защиту. Это помогло отсрочить выплату компенсации на год. — Я одно не понимаю, зачем они придумали всю эту чушь с тем, что ты якобы обнаружила медальон на земле, когда ты его в глаза даже не видела? — хмурится Гарри. — Почему Дамблдор позволил им вынести против тебя обвинительный приговор? Гермиона закрывает глаза на мгновение, в голове звенит. Потом — тихо, почти устало: — Потому что, так нужно, Гарри, — повторяет она то, что скармливали ей целую неделю. — Чтобы пощекотать самолюбие Фаджа. Чтобы министерство почувствовало за собой хотя бы одну победу. — Тебя же буквально принесли в жертву, — качает головой Джинни. — Всё в порядке, — отвечает Гермиона. — Это меньшее, что я могу сделать. Для Ордена. Для Дамблдора. Все было подстроено. Я не хотела говорить об этом. Но… Медальон мне подбросил Нотт. Во время неразберихи на занятии. Он терся рядом со мной и бросил парочку странных намеков. Малфой подговорил его. Поэтому они так спокойно ушли с занятия — их целью был не Хагрид. — Она предупреждает возмущения друзей, вскидывая руку: — Да, я говорила об этом профессору Макгонагалл. Но какие у меня были доказательства? Лишь доводы. Я долго думала об этом. Амбридж неспроста не было на занятии. Целых два занятия. Она находилась в сговоре с Малфоями, сами подумайте. Им нужен был прецедент с провинившейся маглорожденной ученицей, чтобы в очередной раз выставить Дамблдора в невыгодном свете. — Не удивлюсь, что и Снейп был в сговоре с Амбридж. Он даже слова против не сказал, когда Амбридж тебя обвинила. Я же говорил вам, что от его уроков окклюменции мне становится только хуже. — Снова ты во всем винишь Снейпа, — закатывает глаза Гермиона, подавляя желание треснуть Гарри. — Во время обыска он выглядел не менее растерянным, чем остальные преподаватели. — Я заплачу за тебя, — вдруг говорит Гарри, просто и твёрдо. — Выплачу долг Малфоям. Без споров. Гермиона сощуривает глаза, в которых сразу вспыхивает резкость: — Нет. Гарри хмурится. — Но для тебя это неподъёмная сумма. Всё в порядке, Гермиона. У меня на счету в «Гринготтсе» уйма галеонов. Я искренне хочу помочь. Ты ведь подставилась ради общего дела. — Я не хочу, чтобы ты платил Малфоям, Гарри, — отрезает она. — Этот вопрос не обсуждается. Я возьму кредит в гоблинском банке в следующем году. Когда мне исполнится семнадцать. — Но… — Если ты продолжишь настаивать, я нашлю на тебя порчу, — её голос остаётся спокойным, но глаза горят. Это не угроза — это щит. Гарри открывает рот, но тут в разговор встревают близнецы. — Мы можем помочь, — кивает Фред. — У нас есть кое-какие сбережения с продаж. — Мы серьёзно, — добавляет Джордж. — Наши «Вредилки Уизли» продаются лучше, чем ты думаешь. И скоро мы получим лицензию на официальную торговлю. Все законно, как ты любишь. Мы даже отправили в министерство парочку прототипов невидимых шляп. Отдел магического правопорядка заказал у нас сразу десять ящиков. Гермиона приподнимает брови. — Вы шутите? — Совсем нет. Мы теперь уважаемые поставщики хаоса. Лицензия, всё как надо, — усмехается Джордж. — Дадим тебе денег — вернёшь, когда станешь знаменитым маркоборцем. Гарри кивает: — Это нечестно, Гермиона. Ты не виновата. Почему ты должна платить? Гермиона опускает взгляд в колени. Все эти слова, предложения, поддержка — они звучат правильно. Тепло. Но внутри неё… другое. Она не может сказать вслух, в каком ужасе находился от мысли, что банк может отказать ей. Как звенит в груди паника, когда она думает, что просто… не найдёт способа вернуть тысячу галеонов. Простая ученица. Маглорожденная. Без наследства, без влиятельной фамилии. Она не может сказать, что внутри неё до сих пор кипит отвращение. К самой себе — за то, что искала в Малфое что-то хорошее, что на мгновение поверила в того мальчика, с кем под маской Дафны ходила на балет несколько месяцев назад. С кем шла под зонтиком в дождливый день, как Гермиона Грейнджер. Она могла бы перенести его насмешки, угрозы, мерзкие подколки. Всё это — просто маска. Но подкинуть семейную реликвию, зная, чем это грозит? Это уже не шутка. Не злоба. Это яд. И Гермиона осознаёт: в тот день, в Большом зале, он перешёл границу. Больше — никаких сомнений. Никаких оправданий. Он — Малфой. До конца. Она тяжело выдыхает, смотрит на друзей. — Спасибо вам. Всем. Правда. Но… Это мой долг. И моя ошибка — в том, что я была неосторожна. Я должна решить это сама. — Ты не одна, Гермиона, — тихо говорит Джинни. — Сколько можно тебе повторять? Ты не обязана нести свое бремя в одиночку. Гермиона слабо улыбается. Это греет. Правда. Но от этого всё не становится легче. — Именно, — кивает Рон. — Не хочешь брать у нас денег, давай учредим благотворительный фонд по противодействию Малфоям. Ты же собирала деньги на свой дурацкий проект гавнэ. — Он не дурацкий! — тут же вспыхивает Гермиона. — И между прочим мой фонд в помощи домовикам все еще открыт! — Вот и возьмем оттуда часть денег. Сколько там накопилось? Гермиона густо краснеет, не в силах признать, что сущие копейки, которые выпади они из кармана Люциуса Малфоя — он даже не заметит пропажу. — Ну главное, что все живы и можно не беспокоить кабысдоха, — кашляя в кулак, замечает Фред. — Та-а-ак, — тут же сентенциозным тоном протягивает Гермиону, впиваясь взглядом в миг стушевавшегося Гарри. — Надеюсь, ты не додумался до того, чтобы влезть в каминную сеть?! — Нет, знаешь, вообще-то у меня есть для этого иное средство связи. Сириус зимой подарил мне зеркало, которое вроде как должно помочь с ним связаться на… — Немедленно отдай мне его! — вспыхивает Гермиона, протягивая руку, отчего Гарри впадает в ступор, не сразу понимая, что она от него требует. — Я серьезно, Гарри. Ты не можешь так рисковать крестным, каждый раз пытаясь выйти с ним на связь из-за всякой чепухи! — Твое отчисление не чепуха! — И это подтверждает, что зеркалу лучше лежать у меня! Я серьезно, отдай мне его. Я конфискую его, как староста, и это не обсуждается! После того, как Гарри скрепя сердце отдает ей зеркало, замыленное и запыленное, в котором едва можно разглядеть собственное отражение, еще полчаса ребята обсуждают произошедшее. Рон напоследок шутит, изъявляя надежду, что больше Гермиона не заставит их учить конспекты о благочестивых слизеринцах, которыми извела их в начале года. С тяжелым сердцем от того, что её план по скреплению магического общества к концу года пошел Живоглоту под хвост, Гермиона поднимается в спальню, чтобы спрятать сверток своего позора подальше. Переодевается обратно в школьную форму и злобно покосившись на тетрадь Арбакейна, небрежно открывает последнюю страницу. Как и прежде. На предпоследней странице одно единственное слово, напоминающее ей горькую правду. ГРЯЗНОКРОВКА. Как глупо и наивно с её стороны было надеяться, что он ответит. Извинится. Или пошлет её к драклу. Если бы она не написала правду, сейчас бы она, забыв об ужине, рассказывала о своих приключениях на суде, смеясь в подушку от комментариев бравого рыцаря. А быть может, он даже посоветовал бы какое-нибудь незаметное проклятие, какое она могла бы наслать прямо на суде на самодовольного истца. Идиотка, — тут же одергивает голос разума, воскрешая перед её взором образ Люциуса Малфоя, заставившего вмиг захлопнуть тетрадь и отбросить её в конец кровати. — Да, Гермиона, почему бы тебе не использовать последнюю страницу и не отгадать его имя, а? — нервно смеется она вслух и падает на кровать, пряча лицо в подушку. Но тут же отбрасывает прочь, вспоминая, как практиковала на ней уроки поцелуев, написанных будущим пожирателем смерти высокомерным незнакомцем. — Не имеет значение, кто он, — с расстановкой, вслух убеждает себя Гермиона, вгоняя ногти в фаланги других пальцев. — На что ты надеялась? Эта история изначально была обречена на конец. Все. Выкинь из головы. Его личность тебя не касается. Не важно, кто он. Даже если тот, кто подал на тебя в суд. Но это, конечно же, не он. Это просто абсурд. Это было бы слишком злой шуткой. Завтра мы отнесем тетрадь в библиотеку и забудем об этом странном опыте. Через полчаса Гермиона подходит к дверям Большого зала, её шаги слегка замедлены — день был долгим. Но каким бы тяжелым он ни был, она расправляет плечи, глубоко вдыхает и толкает массивные двери зала, так похожие на судейские. Как только она входит, в дверях навстречу ей выходит Драко Малфой. Они сталкиваются почти вплотную. Он чуть отшатывается — не из вежливости, а от неожиданности. Его лицо на мгновение меняется: серебристая кожа бледнеет, в глазах — почти растерянность, а может даже стыд, проскальзывающий где-то на грани воображения. Он делает короткий вдох, будто собираясь что-то сказать — но тут же выпрямляется, лицо снова застывает в обычной насмешливой гримасе. — Грейнджер, — тянет он, голос звучит тихо, с подчеркнутой небрежностью, но в нём слышится напряжённая нотка удовольствия. Взгляд скользит по девичей фигуре и снова возвращается к глазам, — когда ждать от тебя платёж? Отец первой же совой сообщил радостную новость — пускай и частично, справедливость восторжествовала. — Если не сможешь накопить за год, — продолжает он, делая полшага вбок, будто уступает ей дорогу, но не двигается по-настоящему, — как насчёт рассрочки на десять лет? Пауза. — За такой срок даже ты, наверное, сможешь наскрести нужную сумму. Если перестанешь тратиться на любимые книжки. Или… — он чуть склоняет голову, его дыхание, приправленное острыми пряными специями, касается лица, в глазах появляется блестящая насмешка, — быть может, мы с тобой договоримся об иной форме оплаты? Он улыбается. Отравленной ухмылкой, наполненной самодовольной мерзостью, из тех, после которых хочется стереть кожу с лица. Гермиона медленно выдыхает, чувствуя, как внутри закипает не гнев даже, а чистое презрение. Она устала, обессилена, но в этот момент — собирается, как лезвие. — Я отдам вашей семье деньги, Малфой, — произносит она ровно, не повышая голос. — Через год. Как отсрочил суд. Он улыбается шире, готовится что-то вставить — но Гермиона делает шаг вперёд, взглядом прибивает его к месту. — Но советую вам, — тихо, как шепчут проклятие, — осторожно пересчитывать монеты. Пауза. Её голос остаётся мягким, почти бархатным. — Я не могу быть уверенной, что на них не окажется проклятия мужской немощи. На лице Драко — секунда молчания. В эту секунду время будто замирает. — Навеселись вдоволь с Дафной. Пока есть возможность. Когда смысл её слов доходит, он багровеет. Медленно. Как будто вся кровь приливает к лицу. Губы размыкаются — но не выходит ни звука. Глаза, только что весело блестевшие, теперь смотрят искоса, искрясь невысказанным оскорблением. — Ты… — хрипло начинает он, но больше не находит слов. Гермиона молча проходит мимо, не оборачивается. Идёт через зал, ощущая на себе взгляды: кто-то видел, кто-то нет, но напряжение в воздухе — как электрический разряд. Но она не обращает внимания. Садится рядом с Гарри и Роном за стол. Те переглядываются, явно заметив столкновение у входа. Бросив украдкой взгляд, она замечает: как Малфой толкает в грудь со всей силы проходившего мимо Нотта, вымещая на нем гнев, не успевший ужалить её в самое горло. Тео, едва не повалившись на край стола Когтеврана, разводит руки в стороны, будто вопрошает: «Ну и что это было?» — и с веселой ухмылкой щеголяет к слизеринскому столу, пока Малфой стрелой покидает зал. — Что он сказал? — шепчет Рон. В его голосе напряжение. И готовность бить Малфою морду. Гермиона только вздыхает, наливает себе воды. — Ничего, — говорит она. — Абсолютно ничего.