The River of Time

Летнее утро выдается необычайно холодным. Солнце, конечно, светит — но как-то неуверенно, будто и оно боится показаться в этот день. Так же, как Гермиона боится выйти из спальни, пока вокруг рокочут перевозбужденные перед экзаменом голоса. Но запереться в комнате, пропустить последний экзамен и выдать себя с поличным этим актом трусости она не может, а потому, не чувствуя ног, приходит в Большой зал, садится за стол Гриффиндора и смотрит пустым взглядом в тарелку, не решаясь прикоснуться к омлету, который странным образом вызывает ассоциации с голым бледным черепом убитого вчера домовика. Ложка дрожит в пальцах, а мысли, как рой разъярённых пикси, гудят в голове, не давая сосредоточиться. Как никогда она близка не только к тому, чтобы вылететь из школы, но и лишиться своей свободы, а, возможно, и жизни. Несколько раз она вздрагивает, когда попеременно то Гарри, то Рон пихают её локтями, привлекая внимание к не отвеченным вопросам. В их слова она не вслушивается. Да и взгляда не поднимает, понимая, что сразу же начнет рыскать по слизеринскому столу в поисках конкретных персон. И вот чего она боялась больше всего. Грохот дверей. Чьи-то грузные шаги. Внезапно смолкшие голоса. И пробежавший волной тревожный шепот. Со стороны преподавательского стола раздается мерзкий, приторный голос. — Дорогие мои детки, — тянет Амбридж, сладенько-сладенько, как леденец с привкусом яда. — Сегодня мне выпала тяжёлая обязанность сообщить вам об инциденте, который напрямую касается нашей школы. Острое чувство дежавю. Сколько прошло с тех пор, как в её сумке обнаружили медальон Малфоев? Только тогда она не догадывалась о своей вине, а сейчас остро ощущает, как пламя лижет пятки. Гермиона чувствует, как напрягается спина Гарри, сидящего рядом. Рон перестаёт жевать. Джинни тихо отставляет чашку. Все, кто хоть раз сталкивался с Амбридж, знают: если её голос становится ещё более сиропным, чем обычно — в замок стучит беда. — Некто, — продолжает Амбридж, делая эффектную паузу, — получил доступ к волосам нашей студентки и, воспользовавшись оборотным зельем, проник на закрытое мероприятие в доме высокопоставленной, уважаемой чистокровной семьи. По залу прокатывается тихий, но ощутимый гул. Гермиона не дышит. Внутри всё замирает, будто кто-то наложил заклятие Петрификус Тоталус на каждую её мысль. — Это вопиющее преступление, — продолжает Амбридж, стоя в окружении двух хмурых мракоборцев, чьи глаза скользят по столам (среди них Гермиона узнает Кингсли), — уже передано под юрисдикцию Министерства Магии. И я настоятельно рекомендую: если кто-то знает хоть что-то — заговорите сейчас. Пока у вас есть шанс сделать это добровольно, прежде чем начнётся официальный допрос. Гермиона не выдерживает: скользит взглядом по залу. Малфой, на своем обычном месте, выглядит так, словно увидел дементора без капюшона. И не только видел. Но и целовался. Но и… Гермиона прикусывает губу, чтобы подавить желание взвыть. Как и она, он не притрагивается к еде, которую Дафна — настоящая, живая Дафна, вероятно, освобожденная еще ночью из ловушки — подает буквально с ложечки, уговаривая съесть хоть что-нибудь. То, как она что-то умоляюще шепчет, поглаживает по плечу, вызывает в Гермионе щемящее чувство жалости, насколько Гринграсс, несмотря на свинское поведение Малфоя, продолжает играть роль хорошей девушки. Но он раздражённо сбрасывает её руку и брезгливо отстраняется, сутулясь над столом пуще прежнего. Некоторая доля злорадства заставляет Гермиону внутренне усмехнуться: змееныш наверняка не спал всю ночь, в ужасе перебирая все имена, чьи обладатели могли оказаться по злым стечениям обстоятельств в его постели. Вот уж действительно ужас. Но недолго злорадство скрашивает утро волшебницы: переведя взгляд со сладкой парочки, она замечает, как на неё смотрит Астория. Не просто смотрит — вгрызается взглядом, цепляется, будто пытается вывернуть её наизнанку. Нехорошо. Очень нехорошо. Гермиона отводит взгляд. В горле — пустыня. Мерлин, она догадывается. Не может не догадываться… Гермиона с трудом сглатывает, стараясь сидеть прямо. Не привлекать внимания. Не шевелиться. Стать частью скамьи, стены, воздуха — чего угодно, лишь бы не быть Гермионой Грейнджер, проникшей в Малфой-менор под чужой кожей. — Даю вам один час, — говорит Амбридж, резко меняя тон, в котором проступает металл. Гермиона прослушала всю гневную отповедь. Ну и плевать. — Один. Уважаемые сотрудники мракоборческого отдела начнут вызывать каждого студента. Те, кто сдает экзамен по истории магии, пройдут допрос позже остальных. Все выходы из замка перекрыты. И если преступник в течение часа не сдастся сам… Я буду вынуждена снять все очки с факультета, к которому он или она принадлежит. А заодно понизить оценки за все экзамены провинившемуся факультету на один балл. Пауза. Никто не произносит ни звука. — Это, конечно, не наказание, — добавляет она с леденящей улыбкой. — Это мотивирующая мера. Чтобы каждый из вас помог найти нарушителя. Ведь никто не хочет провалить экзамены, правда? Как по команде, зал наполняется тревожным шепотом. И в этот момент — как по сценарию абсурдной пьесы — вбегает Филч. Вприпрыжку, он пересекает зал и склоняется к уху Амбридж. Та слушает, хмурится, затем резко разворачивается и уходит, волоча за собой тошнотворно-розовую мантию. Мракоборцы следуют за ней. Гермиона молится, чтобы Кинсгли посмотрел на неё, дав знак, что все в порядке. Он все уладит. Но мужчина этого не делает, как будто не замечая никого из знакомых лиц. Как только за Амбридж закрываются массивные двери, будто захлопнув крышку надвигающегося приговора, ученики моментально оживают. Сначала — шёпотом, затем всё громче, смелее, пока разговоры не сливаются в сплошной тревожный гул. — Вот это я понимаю, кто-то сделал Малфою подарочек, — нервно смеется Рон, наклоняясь вперёд. — Не нужно обладать великим умом, чтобы догадаться чей золотой мальчик вчера праздновал день рождения, не дождавшись окончания экзаменов. — Думаете, кто-то реально проник в Малфой-мэнор? — нахмурившись, как при очередной болезненной вспышке в шраме, шепчет Гарри. — Это же самоубийство. — Уж кто бы говорил, — фыркает Рон с прищуром. — Готов поспорить, Амбридж рассматривает тебя в качестве главной кандидатуры. — Я?! — возмущается Гарри, едва не подавившись воздухом. — Я даже не знаю, как варить оборотное зелье! Гермиона медленно выдыхает. Только бы они не сложили два и два… — Но кто мог это быть? — бормочет Невилл, склоняясь к их троице. — Заполучить волосы не так просто… — Еще как просто, — усмехается Рон, явно вспоминая их давнее приключение на втором курсе. — Совсем другой вопрос, кому реально хватило храбрости сунуться в логово змей. Да еще при диктатуре Амбридж. Храбрость? Безрассудство. Безумие. Или отчаяние… — И навыков, чтобы сварить оборотное зелье. Все-таки это уровень седьмого курса, — хмурится Джинни, она садится на их скамью, спиной к столу. — Но если честно, я не понимаю, почему они решили, что виновник находится в школе. Мне кажется, — Джинни осекается и оглядывается, прежде чем продолжить свою теорию, перейдя на шепот: — Это мог быть кто-то из Ордена. Спланированная операция. Гермиона кивает, здравая мысль, не будь она виновницей торжества, сама бы предположила подобный вариант, но слова застревают где-то между страхом и тошнотой. Что делать? Сдаться? Промолчать? Если признаться — это конец. Но если молчать… сколько невиновных пострадает? Да и кто знает, какие именно методы эта безумная ведьма применит при допросе? Она впервые за долгое время чувствует, что не знает, как поступить правильно. Справедливо. По-гриффиндорски. И самое страшное — она знает, что времени почти не осталось — Только посмотрите на него, — фыркает Рон, кивком головы показывая в сторону слизеринского стола, где Дафна встает из-за стола с таким видом, будто вот-вот разрыдается, пока Малфой с лицом как при отравлении орет на Гойла. Будто почувствовав на себе взгляды, Нотт и Забини, сидевшие к ним спиной, оборачиваются и тоже начинают перешептываться, не отрывая взглядов от стайки гриффиндорцев. — Он выглядит так, будто его дементор засосал. — Надо полагать, не та слизеринка, — хмыкает Джинни. И Гермиона, заставляя себя проглотить несколько едва пережеванных кусочков омлета, едва не давится. — Ха! — Рон улыбается. — А ведь это логично. Кто-то мог прикинуться Дафной и теперь наш змееныш переживает чьи неблагородные губы осквернили его чело? Гермиона выдавливает тонкий нервный смешок. Настолько тонкий, что он звучит почти как писк. Они оборачиваются к ней, и она понимает, что сделала ошибку: теперь ребята ждут её слова. Скажи что-нибудь. Что-нибудь обыденное. Беспечное. Безопасное. — Да бросьте, это бессмысленно. Скорее всего, операцию проводил кто-то из Ордена. Они не стали бы размениваться птицей такого мелкого полета, — занудно бормочет она, пряча глаза в чашку с остывшим чаем. — Но Амбридж сказала, что проникли туда под видом ученицы Хогвартса, — напоминает Джинни. — Тогда, возможно, это чья-то неудачная шутка. Гарри приподнимает бровь. Джинни щурится, будто сканирует её мысли. Рон хмурится. Невилл смущенно чешет щеку, будто хочет сказать, что впервые Гермиона несет полную околесицу. — Гермиона, ты серьёзно думаешь, что кто-то ради шутки принял оборотное зелье и проник в поместье Малфоев? — осторожно уточняет Рон. — Ты не заболела? — Вот что ты ко мне прицепился! Откуда я могу знать, у кого перед экзаменами шило в жопе! — С чего ты взяла, что это обязательно пятикурсник? — Джинни бросает на неё взгляд — резкий, почти изучающий. Гермиона комкает салфетку и швыряет её в полную тарелку. — Слушайте, последнее о чем я хочу думать так это о том, кто лизался с Малфоем под обороткой! У нас через час экзамен! И это намного важнее! Преступника или шутника поймают и без нас! — Знаете, кто бы мог на это решиться? — Рон склоняется ближе, понижая голос. Не говори моё имя. Пожалуйста, Рон, не сейчас. — Невилл, признавайся, это ты втихаря по ночам варишь зелья и гуляешь по жутким местам, — заканчивает он, и Гермиона едва не выдыхает с облегчением, благодарная этой шутке. Но Рон переводит на неё недоуменный взгляд. — Гермиона, с тобой точно все хорошо? Ты даже не пытаешь заткнуть меня, рассказав десять причин, почему сейчас не время ужасно шутить? — Шутка не настолько ужасна, чтобы я читала из-за неё нотации, — мямлит Гермиона. Голос предательски дрожит. Пальцы теребят юбку. — В любом случае, если он — или она — не сдастся, Амбридж устроит здесь охоту, — подводит итог Джинни. Слово «охота» ударяет Гермиону по затылку. Она вспоминает, как Астория смотрела на неё. Ты глупо поступила, Гермиона. Безумно. Без согласования. Без прикрытия. Всё ради… Чего? Информации? Попытки реабилитироваться? Заполнить пустоту после ухода Ланселота? Попялиться на Люциуса Малфоя, как потерявшая рассудок от чувств влюбленная дурочка? Сославшись на то, что ей нужно повторить материал перед экзаменом, Гермиона выходит из-за стола, едва не свалившись с лавочки. Ей удается удержать равновесие только благодаря реакции Гарри, вовремя схватившему её за запястье. Она бубнит слова благодарности и семенит из Большого зала, стараясь не задеть ни одного шуршащего мантией плеча. По пути она слышит, как ребята с разных факультетов строят свои теории о преступнике, спорят, угрожают пойти к Амбридж, а кто-то из Когтеврана и вовсе хватается за палочки, переходя на повышенные тона и проклятия. Среди чужих имён она слышит и имя Гарри, которому семикурсники из Слизерина собираются устроить свой допрос, чтобы выслужиться перед Амбридж. Вместо того, чтобы пробежаться по всем значительным датам в магической истории, Гермиона возвращается в башню и проникает в спальню мальчиков, воспользовавшись моментом, пока все прибывали на завтраке за обсуждением сенсации. Поморщившись от запаха грязных носков, она осторожно достает палочку и шепчет: «Акцио мантия невидимка». Сундук, стоящий под окном, открывается и из него будто осенний лист потоком ветра вырывается серебристая мантия. С тенями Гермиона сливается легче, чем с реальностью. Коридоры Хогвартса прохладны и полны отголосков. Где-то щёлкают капли воды. Где-то шепчутся портреты о быстро разлетевшемся скандале, не подозревая, что мимо крадётся одна из самых опасных учениц этого поколения, скрытая мантией невидимкой. Она находит Амбридж на четвёртом этаже. Но не одну. А в компании, от которой у волшебницы стынет кровь. Люциус Малфой. Они стоят прямо под витражами с гобеленами времён Гортенса Хмурого. Амбридж в своей розовой вате — вся в рюшах, оборках из мерзкой ванильной кислоты. Люциус Малфой — словно из другой эпохи: чёрная мантия, серебряные пуговицы, платиновые волосы собраны в безупречный хвост, трость с головой змеи. Он нервничает, это видно по жестам — но гордость, как кандалы, не даёт дрожать голосу. Паршивец из тех, кто даже злится красиво. — У меня есть теория, — говорит он лениво, прохаживаясь по коридору с видом графа, которому наскучили собственные виноградники. Его туфли щёлкают по каменному полу, отбивая хищный ритм. — Только теория, конечно. Но если вас, профессор, интересует сужение круга подозреваемых — я к вашим услугам. — Я с радостью проверю вашу теорию, мистер Малфой, — жеманно отвечает Амбридж, слащаво склонив голову. — Вы наш самый преданный друг. Особенно в эти непростые времена. — Ах, преданность… — с саркастической усмешкой вздыхает Люциус. — Как бы хотелось, чтобы и ваши ученики разделяли столь благородные качества. Но, увы… — Он поворачивается к стене, где висят старинные портреты, и скользит пальцами по раме одной из картин. — Преступница, по моей догадке, студентка Гриффиндора. Амбридж прищуривается. — Как ожидаемо. — Пятый курс, — продолжает он. — Не старше. Магия неуверенная, но дерзкая. И, разумеется… — Люциус делает театральную паузу, оборачиваясь. — Грязнокровка. Это чувствуется по дерзкой манере. Они всегда лезут туда, где им не место. Забавно, не находите? Гермиона чувствует, как под кожей поднимается волна ужаса. Она — будто в ледяной воде, при этом сражённая огнём. Слова Малфоя впиваются под ребра. Она хочет отступить, сбежать — но стоит, вросшая в камень, как тень замка. — На потоке пятого курса Гриффиндора учатся четыре грязнокровки. Это значительно сузит поиск. Если бы Дамблдор не обожал собирать всякую нечисть! — фыркает Амбридж, с которой мигом спадает приторно-ласковая маска. — Этого бы никогда не случилось, если бы этот умалишенный старик не превратил замок в приют для бродячих полукровок, гигантов, оборотней и грязнокровок! Ни одного преступления не прошло бы, не начни он поощрять это безобразие! — Её голос чуть дрожит от негодования. — Кто бы мог представить себе подобную дерзость? Проникнуть в дом благородного рода, приняв облик одной из чистокровных учениц! Будьте уверены, мистер Малфой, мы добьемся вышей меры наказания! Пожизненного заключения в Азкабан! — К слову об этом, — с ленцой тянет Малфой, и на его лице растягивается злостная улыбка. — Я бы хотел поговорить с преступницей тет-а-тет. Понимаете? Полчаса будет достаточно. Амбридж, будто сбитая с толку, несколько мгновений лишь моргает, но затем звучит так, будто это самое логичное желание: — Конечно, мистер Малфой, вы захотите высказать все в лицо этой дряни! Не переживайте, я предоставлю вам такую возможность! Более того, будьте уверены, ни один звук не покинет стен моего кабинета! — Она мерзко хихикает. Малфой её веселья не разделяет, однако её энтузиазм поощряет напряженной улыбкой. И недвусмысленно звенящим мешочком, который небрежно вкладывает в её подставленные лодочкой ладони. — Эту школу пора очистить, — холодно заключает Люциус, перехватывая трость за шафт. — Как сад. Сначала — подстричь кусты. Потом — вырвать корни. А если болезнь слишком глубоко пустила корни. — Гермиона стоит прижавшись к стене. Её дыхание превращается в колкий лед. Люциус оборачивается — и, не зная того, задевает край её мантии собственной. Пахнет дорогими зельями, кожей, чем-то острым, почти металлическим. — Сжечь. Вдруг Люциус резко замирает, его пальцы стискивают трость, а другой рукой он хватается за левое предплечье, словно сквозь мантию что-то жалит изнутри. На мгновение на лице проступает чистая, жгучая боль, но он тут же отгоняет её, стискивая зубы. — Прошу простить, — произносит он ледяным голосом. — Я вынужден отлучиться. Сообщите мне немедленно, как только будут первые результаты допроса. Я воспользуюсь вашей каминной сетью? — Конечно, конечно, — машет Амбридж рукой, пряча мешочек с монетами во внутренний карман мантии. — Мы всё сделаем. И очень быстро. Амбридж кивает с уважением, едва кланяясь. Люциус разворачивается, и Гермиона уже думает, что он направится в место, которое озвучил, но его шаги ведут глубже, в закоулки замка. К западной лестнице, к узкому коридору, где висят те самые портреты — вечные свидетели истории леди Гвиневры и сэра Ланселота. Гермиона, преследуя, замирает в тени арки. Люциус замедляется перед группой старинных рыцарей. Его глаза сверкают. Злость теперь кипит, вырываясь наружу. Он не играет — теперь он охотник. — Где она? — тихо, но чётко шипит Люциус, не к кому-то конкретно, а всем сразу. — Где та, что искала мои подсказки? Портреты молчат. Рыцари, дамы, их верные и не совсем верные спутники. Кто-то отворачивается. Кто-то делает вид, что занят складками своих пышных платьев. Один сэр Мундвинг глядит прямо, но сдержанно, не опуская забрало своего слишком большого шлема. — Не видели? Не слышали? — голос Люциуса становится мягким, как бархат на поверхности яда. — Как жаль. Ведь вы помогали ей. Я это знаю. Я чувствую след магии. Я чувствую свою магию. — Мы ничего не знаем, — глухо говорит один из портретов. Пышная дыма обмахивается веером и выглядит совершенно безынтересной. — И даже если бы знали, мы — хранители. А не доносчики. — Доносчики? — усмехается Люциус, смакуя слово, подобно выдержанному огневиски. — Какое гордое слово из уст масляной краски. Вы — крашеные доски, не более. Я уничтожу каждого из вас, если потребуется. Уничтожу не только вас, но и всех ваших «потомков». Поверьте, я умею разрушать наследие. — Мы не боимся угроз! — гордо звучит голос сэра Мундвига, обнажившего свой меч. — Мы не предадим свою честь! Ни за золото, ни за угрозы. Леди Гвиневра доверилась нам! — Тогда отстаивай её честь посмертно, — отрезает Люциус, резко выхватывая палочку. — Конфринго! Проклятие вырывается в красной вспышке и бьет по портрету сэра Мундвинга. Ткань трещит, словно плоть, краска вскипает, как кровь, и он истлевает, подобно пергаментной бумаги. Остаются только обугленные рамы. Гермиона едва не вскрикивает. Её живот сжимается от страха, как от удара. Она с силой зажимает рот рукой, чтобы не закричать. До последнего надеется, что сэр Мундвиг появится в другом портрете, но его нет — как и остальных, бросившихся в рассыпную по соседним рамам. Люциус резко поворачивается и поднимает палочку. Его глаза — как ледяное зеркало. — Фенита Инкантатем, — произносит он, и магия струится в воздухе, серебристым дымом. Свет, сорвавшийся с кончика палочки, освещает коридор, проходит над полом, стенами, портретами — но не касается её. Гермиона успевает отпрянуть в нишу, цепляясь за остатки самообладания. Сердце колотится где-то в ушах. Он смотрит в её сторону. Он смотрит прямо в неё. Или ей кажется? Улыбка дрогнула на его искаженном в тихом гневе лице. Он вновь уходит. Гермиона осторожно следует за ним, мимо сожжённого портрета, мимо осевших теней. На этот раз снова на четвёртый этаж. К нише, к тому самому доспеху, где она нашла первый подарок. Люциус подходит к нему, шипит заклинание — и бронзовая панель со скрежетом отъезжает в сторону. Он начинает шарить внутри. — Где оно?! Где?! — Малфой шипит, перебирая пустое пространство. Его голос срывается: — Дракл, я сам же… Сам перепрятал его в библиотеку! Значит, она уже забрала его. Он ударяет кулаком по нише. Потом вновь хватается за предплечье — боль, снова, жгучая и срочная. Сквозь зубы: — Как же всё не вовремя! — едва не рычит Малфой, окончательно теряя самообладание. И с этим — уходит. Быстро. Почти бегом. В сторону кабинета Амбридж. Гермиона остаётся в тени. Одна. В коридоре, где ещё пахнет гарью и пеплом разбитой чести. Место, где всё висит на волоске. Где правда вот-вот вырвется наружу — и сожжёт всех, кто к ней прикоснётся. Всё сливается в гул — портреты, шаги, пепел, ярость. Её дыхание, наконец, вырывается — рвано, глубоко. Она ещё жива. Пока. Но теперь она знает точно: нет никаких сомнений, последнее «что если» разбились вдребезги, как хрустальные слезы. Ланселот — Люциус Малфой. И она сама открыла этот ящик Пандоры, не в силах закрыть обратно на замок. Её выведут на чистую воду. И кто знает, не ожидает ли её Авада Кедавра, которая не настигла её от рук безумной своячечницы Малфоя? Ей нельзя оставаться. У неё есть мантия-невидимка, когда-нибудь она вернет её Гарри. А сейчас ей нужно бежать через потайной ход в Хогсмиде, просить помощи у Ордена. Но она даже не знает, как выйти с ними на связь. Зеркало, в ходе битвы, осталось разбитым в грязном лондонском проулке. И самое ужасное — она не может ничего сказать друзьям. Ради их же блага. Решение — собрать сумку со всем необходимым прежде чем сдать экзамен и кинуться в бегство — ведет обратно к башне Гриффиндора. Мантия снята и спрятана в карман. Каждый шаг — словно трещина во льду под ногами. Она идет по коридору, когда на встречу ей быстрым резвым шагом несется Астория. Еë широко открытые глаза полыхают, лишая Гермиону всякой надежды. Едва она пытается заговорить — что-нибудь непринужденное, безобидное, — как её призывает к молчанию резкая, оглушающая пощёчина. Гермиона хватается за пылающую щеку. Но боль не от удара. Её шок глубже. — Я знаю, что это была ты! — кричит Астория, голос срывается от злости. Её колотит, будто она провела все утро под ледяным дождем. — Что? — Гермиона шепчет, почти не веря. — Что на тебя нашло? Астория, я… — Не притворяйся! — Глаза Астории сверкают, словно ураган в грозовую ночь. Лицо искажается в гневной гримасе. — Только у тебя были волосы Дафны! Только ты могла использовать их для оборотного зелья! Я видела своими глазами, как ты его варишь! Как ты могла, Гермиона! По-твоему моя семья — это поле для твоих интриг? Гермиона прищуривается, стараясь держать себя в руках. — Ты забыла, для чего мне их дала? Чтобы подставить меня, высмеять, — голос тихий, но в нём сквозит горечь. — Не строй из себя жертву, Астория. Астория приближается ближе, лицо искажено горечью и отвращением. — И я жалею, что не сделала этого! — хрипло рычит она, указательным пальцем целясь Гермионе в горло. — Ты только что доказала всем, что маглы не имеют права быть здесь! В нашем мире! Вы — наглые самозванцы! Лжецы, прячущиеся за масками! И я расскажу обо всем Амбридж! Гермиона делает шаг вперёд, пытаясь оттеснить Асторию назад — физически и психологически. — Хочу заметить, что у тебя нет прямых доказательств. Не я одна умею варить оборотное зелье, это практический седьмой курс. Я уже не говорю о том, как легко достать волос твоей вертливой сестрицы, которая обжимается с каждым встречным! — Не смей так говорить о моей сестре, грязнокровка! На это Гермионе больше нечего парировать. Она лишь тихо и горько усмехается, огибает Асторию и продолжает путь. Сердце рвётся на куски. В голове — хаос из страха, вины, одиночества. Она понимает, что Астория права: каждый из них по-своему тонет во тьме — бездонной бездной, поглощающей всё. Когда возле портретного входа к ней подлетает записка в форме бабочки, она почти готова к тому, что это приказ незамедлительно явиться на допрос в кабинет к Амбридж. Но записка заключает в себе иные строчки. «Не делай глупостей. Иди туда, куда предписывает твое расписание. Правда на твоей стороне. К.» Гермиона стонет — тихо, почти беззвучно. Какая же она идиотка! Конечно же, Тонкс не могла не предупредить Кингсли. Даже если Астория нагрянет к Амбридж с обвинительной речью, у неё все еще нет доказательств. Что бы не произошло, ей придется довериться Ордену. Иногда стоит позволить взрослым решать проблемы, которые они слишком долго взваливали на свои плечи. Особенно если создали их сами.

***

Экзамен по истории магии начинается, и Большой зал превращается в суровую аудиторию, где каждая секунда словно натянута на пределе. Гермиона садится за свой стол и пытается сосредоточиться на листе с вопросами, но внутри всё крутится и бурлит — тревога не отпускает ни на миг. Это не просто экзамен — это черта, отделяющая её от ожидающих мракоборцев. Она старается сосредоточиться, но мысли скачут словно дикие кентавры — Амбридж, расследование, Люциус, Астория, обвинения… Но ей нужно сконцентрироваться. Это ведь история магии. Не древние руны. Не нумерология. Все должно пройти легко. Чужие перья уже скребут по пергаменту и, встрепенувшись, Гермиона крепко зажмуривается, сосчитывает до десяти, стряхивает с себя все мысли, открывает глаза, выдыхает и макает перо в чернила. Первый вопрос. Опишите роль драконов в магической истории с акцентом на эпоху Средневековья. Руки двигаются автоматически, слова текут — но разум всё время уносит в тёмные уголки сознания. Она ищет взглядом друзей: Гарри, бледный и отстраненный, уставившись на пергамент, сидит неподвижно. Рон, схватившись за голову, красноречивым взглядом, упирается в лист с экзаменационными вопросами. Что ж. Этого стоило ожидать. Невольно она ищет и другие действующие лица. Дафна, на паралельном ряду, позади, держится за виски и пустым, блестящим от невыплаканных слез глазами смотрит в одну точку — мысли её сейчас где угодно, но только не с историей магии. Нотт, как ни в чем не бывало, быстро строчит по пергаменту. А Малфой, на несколько столов впереди, — она видит только его белобрысую макушку и невольно задаётся вопросом, способна ли магия обнаружить человека по его личной вещи. А кое-что своё она оставила, обнаружив пропажу нижнего белья только утром. Гермиона приступает ко второму вопросу, но слова снова растворяются в голове. Воспоминания об утреннем заявлении Амбридж, раскол между студентами, подозрения, скрытые взгляды — всё это гнетёт, давит на плечи. Её разум рвётся на части от страха и сомнений. Может, ей не стоит доверять записке? Может, это ловушка? Астория уже обо всем рассказала, и Люциус Малфой в кабинете, забитом изображением кошек, ждет когда она, довольная тем, что сдала последний экзамен, который ничего не будет значить для её жизни, сама придет в его руки? Вздор! Забудь об этом! Он покинул Хогвартс! Или роет сейчас землю в Запретном Лесу, может, даже голыми руками, ища закопанные дары пожирателей смерти. В какой-то момент она входит в транс, и рука её шевелится будто под заклятием Империуса, отвечая на вопросы машинально бесконечным потоком фраз. Она так погружается в процесс описания французской магической революции 1878 года, что не сразу слышит, как кто-то испуганно кричит. Её будто выталкивают из воды обратно на сушу, и, обернувшись, она видит: Гарри лежит на полу без чувств, к нему подбегают экзаменаторы. Она ловит взгляд Рона — обеспокоенный, шокированный. Но Гарри уже приходит в себя. Он быстро выходит из зала, уверяя, что с ним все в порядке, а Гермиона смотрит ему в след и делает страшные глаза, когда видит, как Рон порывается встать и броситься следом за другом, но замирает на месте и поджимает губы. Все в порядке. Гарри в сознании. Кровью не истекает. Ему помогут. А они должны закончить экзамен.

***

Мне не стоило ему позволять действовать на эмоциях, — понукает саму себя Гермиона, когда мчится между рядами стеллажей, где в зыбком полумраке покачиваются пророчества — хрустальные шары, дышащие тайнами. Позади доносится грохот — кто-то упал, заклинание взорвалось о каменную стену, искажённый голос выкрикивает: «Ступефай!» — но уже далеко. Она должна была настоять. Должна была найти Кингсли. Пойти на худой конец к Снейпу, как к одному из членов Ордена. Но вместо этого, потеряв всякую нить здравого смысла, сама придумала план, который загнал их в лапы к Пожирателям Смерти, втянув в это еще и Джинни, Полумну с Невилом. Тишина в Отделе Тайн обманчива. Гермиона замирает у поворота между рядами. Каждый из них бросился в рассыпную. Пророчество в руках Гарри. Сердце бешено колотится в груди, ладонь сжимает палочку так крепко, что побелели костяшки. Тренироваться друг с другом в Выручай-комнате и оказаться на острие чужой палочки и близко не имеет ничего общего. «Как только получите пророчество, можете убить их». Слова — приговор, вынесенный Люциусом Малфоем. Шаг. Ещё один. Вдох. Выдох. Тень скользит между рядами. Она нацеливает палочку, но никого. Обман. Враг в другой стороне. Из густой, будто сгустившейся дымки, выныривает фигура. Чёрная мантия, серебристый маскарад снят, и свет под куполом зала пророчеств мягко касается выбеленных волос. Люциус Малфой, величественный, мрачный, почти призрачный — как ожившая легенда в мире, где легенды, увы, умеют убивать. — Мисс Грейнджер, — голос его как шелест холодного шёлка. — Кажется, вы потерялись. — Мистер Малфой. — Гермиона не отступает. Голос её звучит обманчиво спокойно, будто не рядом с ними разносятся разъяренные крики и неумолимый грохот. — Хочу напомнить: если вы убьёте меня, то не сможете получить обещанную вам тысячу галеонов. Он усмехается, медленно приближаясь. Как будто в спешке нет никакого смысла. Она — легкая добыча. — Так и быть, — тянет он, обнажая зубы в полуулыбке, — прощу вам этот долг. Смерть — причина уважительная. Она чувствует: ему, действительно, весело. Как бы ему было смешно, знай он правду, которую так пытливо требовал от живых портретов. Люциус взмахивает палочкой — вспышка света, Гермиона едва успевает нырнуть вбок, заклинание с грохотом ударяет в стеллаж, и одно их хрустальных пророчеств падает и разбивается. Вой, словно дыхание иных миров, проносится над ними. — Экспелеармус! — Она атакует, но Малфой отбивает заклинание с ленивой точностью, почти снисходительно. — Вы дерзкая, мисс Грейнджер. Достойно восхищения. Почти. — Не каждый день выпадает удача — поймать стоявшую поперек вашей чистокровной глотки грязнокровку, правда? — Ты слишком высокого о себе мнения, девчонка. Поначалу ей кажется, что это была алая вспышка Круциатуса, но затем понимает по острой щиплющей боли — это кровь хлынула из раны на щеке. Гермиона не даёт себе времени взвесить все за и против. Может, она, школьница, и не сильнее его, не быстрее, но язык — её оружие. — Нашли то, что искали в Хогвартсе? Малфой прищуривается. — Заколдованную розу? Проклятый амулет? Или, может, парочку других секретов, подслушанных старыми портретами? Он замирает. Секунда — и в лице появляется трещина. Что-то в глазах. Осознание? Ужас? Боль? Его палочка поднята, но с неё не срывается проклятие. Гермиона делает лишь шаг назад, так же держа его на мушке своего древка, несмотря на то, как бешено кричит в ней инстинкт: «Беги». Нет, раз она произнесла первое слово в заклинании, нужно завершить его, как положено отличнице. — Если двадцать четыре года назад рыцарь по имени Ланселот мечтал найти леди Гвиневру, — её голос звучит тихо, почти мягко, слегка подрагивая от волнения, — то спешу обрадовать, что он нашёл её. — И видя этот чистейший шок во всегда надменных ледяных глазах, добивает: — Я и есть леди Гвиневра. Его палочка опускается. Малфой отступает на шаг, бледный, как снег, так роднящий его с сыном, который терял краски при ней дюжину раз. Всегда властный и жестокий, сейчас он кажется почти беззащитным. Как спящая змея. И чтобы доказать слово делом, когда Гермиона замечает, как в соседнем ряду другой пожиратель гонится за Невиллом, она резко вскидывает палочку и выкрикивает: — Крепос делюмос! — И в миг противник сжимается в хрустальный шар, внутри которого клубится фиолетовая дымка. Малфой смотрит на это, как зачарованный. Она поворачивается, чтобы бежать, но из-за спины Люциуса летит новое заклинание — красный луч. Люциус полуоборотом взмахивает палочкой, отбивая его. Из-за ближайшего ряда выскакивают Джинни и Невилл, с криками бросаясь вперёд. — Импедимента! — кричит Джинни. — Редукто! — вторит Невилл. Малфой растворяется в черной дымке, взмывшей под невидимые своды иллюзорного бескрайнего потолка. Гермиону хватают за руку, и все трое летят прочь, подальше, прорываясь вглубь Отдела Тайн. Сквозь арки, сквозь зеркальные двери, пока не оказываются в коридоре со множеством дверей. Бездумно они влетают в ближайшую дверь — в зал, полный часов. Тикающих, шепчущих, колышущихся в петлях времени. Стены здесь залиты тусклым золотистым светом, от которого веет головокружением. На стеклянных полках крутятся механизмы, которые не должны существовать. Маховики времени — живые, пульсирующие, полные предчувствия. Песочные часы с алым песком идут вспять, хронометры сквозь воронки времени вспыхивают и исчезают. Гермиона едва держится на ногах, сжимая палочку, кровь гудит в ушах. Джинни, вспотевшая, с разлохмаченными волосами, прикрывает её. Невилл, измазанный сажей, стоит спиной к огромному механизму, внутри которого крутятся пять стеклянных сфер, внутри которых пульсируют зародыши неизвестных видов. Гермиона поднимает палочку, выкрикивая «Алахорма», но слишком поздно — вход гремит, и в зал врываются Люциус Малфой и Антонин Долохов. Ребята отскакивают за стол, над котором дивная птица проходит один и тот же оборот от рождения до смерти — и обратно. Малфой снова собран, палочка направлена твердо, лицо — маска из белого мрамора. А вот Долохов — как вихрь безумия. Его глаза сияют жадным, звериным блеском. — Какого дракла, Малфой, ты отбил мое заклятие, одной крысой было бы меньше, — рычит Долохов и от злости ударяет фиолетовой вспышкой, не произнося заклинания, по часам, которые разлетаются на гайки и стрелки, зависая в воздухе, подобно мыльным пузырям. — В следующий раз, когда наводишь проклятие, убедись, что меня нет на твоем пути, — в ответ шипит Малфой. — Ах простите, если едва не попортил вам прическу, лорд Малфой, — передразнивает Долохов откровенно потешающимся тоном. Часы всех форм и размеров шумят и шепчут. Маятники раскачиваются с неестественной скоростью. Некоторые циферблаты вращаются назад. Время здесь ощущается иначе — как жидкость, в которой каждый шаг может утянуть глубже. — Конфринго! — Долохов не тратит времени. Взрыв сотрясает пол. Один из хронометров падает и разбивается, выпуская волну искажённой гравитации — воздух вибрирует, звук гнётся, как будто само время на миг заклинивает, и каждого на несколько секунд поднимает в воздух, открывая друг другу противника. — Протего Максима! — Гермиона с трудом возводит мощный купол, укрывая Джинни и Невилла, но заклинание трещит под натиском осыпающихся красных вспышек, как стекло под камнем. — Разделяемся! — кричит она друзьям, как только их пятки касаются пола. Невилл бросается вбок, отвлекая внимание Долохова. Джинни поднимает палочку: — Редукто! Сноп голубых искр срывает одну из колонн, мрамор осыпается, Малфой уходит в сторону, быстро, с грацией змеи. Он резко разворачивается и в ответ направляет палочку: — Серпенсотиа! Из её конца вылетает змея, обвиваясь в воздухе, и бросается на Гермиону. Она не думает — только действует: — Випера Эванеска! Змея исчезает в клубке пепла, но Малфой уже бросает следующее заклинание: — Депримо! Пол под Гермионой взрывается воронкой. Она успевает отпрыгнуть, но падает, больно ударяясь плечом. Но Джинни задевает волной, прежде чем он успевает добить, Уизли, не колеблясь, кричит: — Летучемышинный сглаз Люциус отбивает заклинание щитом и контратакует, обращая зверей в пепел. — Круцио! — крик, направленный на Джинни. Она уворачивается, отползает с поврежденной лодыжкой за колонну, не в силах двигаться. — Протего! — Гермиона возводит щит, отражая взрывное заклинание Долохова, которое расплавляет половину ближайших часов, превращая их в воронку мерцающего песка. Невилл пытается отразить летящие в них осколки в сторону Малфоя и Долохова, но его заклинание скользит по щиту Люциуса, который даже не пытается приложить усилие для отражения. В этот миг Долохов обращается в черный дым и хватает Невилла за мантию, тянет к себе, вверх. Тот вырывается, но получает кулаком по лицу, и падает. По его лицу растекается кровь, заливая шею. Гермиона вскидывает палочку одновременно с Долоховым. — Силенцио! — Гермиона бросает заклинание в Долохова. Голос его тут же исчезает, но он без единого звука, с молниеносной точностью — выбрасывает вперёд руку, будто стегает воздух плетью, и от кончика палочки вылетает фиолетовая дуга, как кнут из пламени. Заклинание рассекает её бок, вспарывая ткань мантии и рубашки, словно клинком. Острая, обжигающая боль вспыхивает под рёбрами, как будто её коснулся чистый, жидкий огонь. Она кричит, выронив палочку, в голове гудит беззвучный вопль, и ноги подгибаются. Кровь мгновенно пропитывает мантию. Всё вокруг затуманивается. Она слышит, как кто-то зовёт её по имени. Как в бреду. Сражение продолжается, где-то в стороне Джинни кричит, и лучи света мелькают в воздухе, взрывая пространство между хронометрами. Она не может пошевелиться. Воздух не проходит в грудь. Боль. Невыносимая боль. Звуки сражения грохочут вокруг, но она уже почти ничего не слышит — только пульсацию в висках, и леденящее осознание: это конец. Как и говорил однажды Дамблдор: «Чтобы мы ни пытались предотвратить, время вернет долг, взяв с нас проценты». Время, это жестокое, насмешливое время уходит сквозь пальцы. И сквозь пелену она видит, как Люциус Малфой медленно подходит. Его лицо вновь невыразимо. Не торжествующее, не жестокое. Он просто идёт — шаг за шагом. Палочка у него в руке, он направляет её вниз. Гермиона смотрит на него снизу вверх, в глазах — не страх, а странная усталость. Её веки тяжелеют. И в последнюю долю секунды перед тем, как сознание погружается в темноту, ей чудится — он опускает палочку.

***

Гермиона открывает глаза в полумраке. Вокруг тихо, только приглушённый знакомый голос, а затем и очертания лица — мадам Помфри аккуратно подкладывает подушки и просит, чтобы она не делала резких движений. Сначала голова кружится, дыхание сбивается, но постепенно мир возвращается в фокус. Она пытается вспомнить — битва, отдел Тайн, Малфой, Долохов, фиолетовая вспышка… Она в полутёмной, прохладной палате больничного крыла Хогвартса. Белые стены и холодные каменные полы создают ощущение стерильности и отстранённости от мира, где всё казалось таким неустойчивым и страшным. В углу тихо бормочет старинный магический прибор, изредка издавая мягкий гул, словно стараясь поддержать жизнь. За окном лениво пробиваются первые солнечные лучи, но они не согревают, а только подчёркивают холод внутри. Каждый вдох даётся Гермионе с трудом — острые, режущие боли в ребрах напоминают о том, что произошло. Её дыхание неглубокое, словно сама грудь сопротивляется. Волшебница отдвигает одеяло, приподнимает больничную рубашку и с глухим стоном видит, как уродливый, покрытый целительной мазью шрам пересекает торс, доходя до самого пупка. Мысли переплетаются с болью, создавая внутри непроглядный хаос. Она пытается собраться, но в голове — каша из воспоминаний и вопросов, на которые нет ответа. Как могло всё так обернуться? Люциус Малфой — Ланселот, её тайна, её отдушина — теперь превращён в холодного, жесткого врага. Был ли он когда-нибудь тем, кем казался? Или всегда был лишь иллюзией, которую она сама себе создала? Её пальцы бессознательно сжимаются на изнывающих ребрах, пытаясь выдавить из памяти крупицу той юношеской надежды, которая теперь кажется такой далёкой и глупой. Не нужно ей было искать ответ на вопрос — кто он. Тогда её не тошнило бы от самой себя оттого, как она продолжала цепляться за то, что он отбил Крицуио Долохова (чтобы спасти свою шкуру) и опустил палочку (потому что думал, что ей уже и так конец). Ты слышала его главную фразу, Гермиона. Никого не оставлять в живых. Это был прямой приказ другим Пожирателям. Вокруг больничной койки спустя сутки постепенно собираются знакомые лица. Рон, Джинни, Невилл, Полумна, а позже — Гарри. Они рассказывают, как всё произошло. Сражения. Спасение в лице Ордена. Смерть Сириуса, убитого Беллатрисой, в которую Гермиона не может поверить. Появление Воландеморта, его сражение с Дамблдором — словно тяжелый гром. Никто не обращает внимание на Амбридж, соседство с которой она вынуждена разделять в больничной палате, и иногда, чтобы развлечь себя, имитирует звуки цокающих копыт, вызывая истошные вопли бывшей директрисы. Слёзы подступают к глазам, но она не даёт им вырваться наружу — не сейчас. Её мысли бегут к Астории — почему та не сдала её мракоборцам? Ажиотаж вокруг проникновения в Малфой-Мэнор стремительно стих — после ареста Люциуса и событий с Амбридж — это дело как будто забыли, но факт оставался фактом: она нарушила закон, и слово чистокровной волшебницы против неё, по сути преступницы, должно было иметь вес. Все её тайны, вся её жизнь перевернулась, и теперь впереди — неизвестность, полная опасностей и новых испытаний.

***

Красный локомотив тянет за собой вагоны сквозь заросшие летние поля. За окнами — солнечные пятна пляшут на зелени, а в купе почти привычно пахнет шоколадными лягушками, мятными перьями и чем-то еще чуть тревожным, неуловимым. Как будто даже поезд знает — следующий год будет другим. Гермиона сидит, закинув одну ногу на другую, и перебирает между пальцами шерсть посыпающего рядом Живоглота. В углу купе Полумна с отсутствующим видом жуёт волшебную жвачку, глядя в потолок, будто ждёт, что оттуда вот-вот появится дирижабельный краб, статью о котором она заставила их выслушивать целых полчаса. Но каким-то образом разговор, чтобы сделать вид, будто им всем не хочется рыдать, зашел на тему будущего. — Я стану аврором, — уверенно заявляет Рон, откинувшись на спинку кресла. — Чтобы в зачатке вылавливать таких, как Малфой. К тому же им в качестве униформы выдают крутое кожаное пальто. — Если пальто это то, что тебя привлекает, — фыркает Гермиона, — ты можешь просто стать манекеном. Ребята вымученно смеются. Кроме Гарри, он не реагирует, уткнувшись виском в окно, и держит на коленях клетку с Хедвигой, как будто присутствие совы заземляет его в тяжелую минуту. Все знают, что ответ Гарри очевиден: тоже в авроры. — Я буду натуропатическим зоологом, — мечтательно говорит Полумна, — и открою Центр спасения гнуггеров. Им никто не помогает. Невилл мнётся, а потом с неожиданной твёрдостью говорит: — Я думаю, буду преподавать травологию. У профессора Спраут не вечно будет достаточно сил. Рон поворачивается к Гермионе и усмехается: — Ну, а ты, мисс Всезнайка? Преподаватель трансфигурации? Архимагистр Гринготтса? Главред «Ведьмополитики»? Гермиона вдруг поджимает губы. В глазах вспыхивает что-то неловкое. Редкое для неё — сомнение. — Я не знаю, — говорит она просто. В купе повисает удивлённая тишина. Даже Полумна моргает. — Ты не знаешь? — переспросил Гарри, вмиг заинтересовавшись их разговором. Гермиона старается не глядеть ему в глаза: стоит это сделать, она сразу же задается вопросом, что было бы, не разбей она то треклятое зеркало. Не конфискуй она его у Гарри. — Гермиона Грейнджер? Не знает? — Это заразно, — кивает Рон. — Мы теряем её. — Очень смешно. — Она пытается улыбнуться, но внутри — странное, непривычное чувство. Пустота там, где обычно чёткий план и расписание. — Может, мне просто нужно немного времени подумать. — Ты? — Рон закатывает глаза. — Заметано. Она хочет стать верховной жрицей молчания. В этот раз смех вспыхивает громче, и она смеётся с ними. Но внутри — немного холодно. Будто трещина пошла по стеклу. Минут двадцать спустя она идёт по вагону — строгая, прямая, с жетоном старосты, поблёскивающим на мантии. Полоса солнечного света режет пол, двери скрипят Здесь, вдали от их купе, уже нет шуток. Только скрип колёс и её отражение в потускневшем окне. Шорох вагона убаюкивает, почти затягивает в медитативную дрему. Сквозь мутное стекло она смотрит, как поля уносятся прочь. Пятна света мерцают на её лице — золотистые, теплые — но они её не трогают. Она уже не там. Не в поезде. В сознании живо описанные образы — тело, падающее за арку, крик Гарри. И чувство бессилия, обнажающее душу до костей. Это она виновата. Это она забрала у Гарри зеркало. Она, запретившая Гарри им пользоваться, вышла с Сириусом на связь. Первой показала ему лазейку — прийти на помощь. Она придумала этот идиотский план, как отвлечь Амбридж от кабинета вместо того, чтобы заставить Гарри пойти к Снейпу. Она заглушила свой разум и проникла в Мэлфой-мэнор, всполошив все змеиное гнездо. Кто знает, если бы не она… — В чём дело, Грейнджер? — голос, как ледяной плевок в спину. Она не оборачивается. Узнаёт его безошибочно. — Снова наслаждаешься бурным одиночеством? — Малфой появляется в отражении стекла. — Или тетрадка, в которую ты обычно исповедуешь свои тревоги, тебя предала? Устала слушать твои нотации? Драко Малфой стоит в проходе, руки в карманах, глаза прищурены. Его ухмылка — злая, но не уверенная. В ней что-то нервное, почти тревожное. Гермиона молчит. Он подходит ближе, мантия волочится по полу. — Уверена, что тебе стоило покидать больничное крыло? Выглядишь не очень, Грейнджер. Как дважды умершее привидение. — Можешь подавиться своим ядом, Малфой, — тихо отвечает Гермиона, не поворачиваясь. — Твой отец мне больше не отвечает. Тишина. Она чувствует, как мир замирает. Колеса поезда всё ещё скрежещут по рельсам, но этот звук уходит куда-то вглубь. Малфой не двигается. Воздух между ними накаливается. Лицо его меняется — почти неуловимо, но Гермиона это замечает. — Что ты сейчас сказала? Он хватает её за запястье, пальцы врезаются в кожу. — Повтори, Грейнджер. Что ты сказала?! Она разворачивается. Глаза в глаза. Их разделяют сантиметры, но внутри — пропасть. — Я сказала, — чётко, с ледяной ясностью, — твой отец мне больше не отвечает. — Что за чушь ты несешь? — шипит Драко, глаза его расширяются. — Не хочешь наведаться в больницу Святого Мунго? У тебя явное помутнение рассудка. Его голос срывается. Рука сжимает сильнее. — Не веришь? — Гермиона улыбается. Но это не улыбка — рана. Невидимо кровоточащая. Болящая как ребра. — Думаешь, я шучу? Он сжимает её руку сильнее, но она не вздрагивает. — Я переписывалась с ним, Драко. С твоим отцом. Только не с тем, что таскается сейчас по судам. А с тем, кем он был в шестнадцать лет. С таким же как ты — самодовольным, избалованным и ослеплённым властью. Малфой дергается. Он хочет что-то сказать, но язык не слушается. Лицо его, обычно бледное, становится серым. — Не мели чушь! — Он почти смеется. — Думаешь, теперь тебе все дозволено? Не надейся. Мой отец будет оправдан раньше, чем начнется учебный год! Как забавна его стадия отрицания очевидного. Что Малфоев, которые вечно угрожают другим Азкабаном, могут самих закрыть за решеткой. — Не хочешь верить? Тогда, скажи, откуда я знаю про ритуал Переплетения? — Она склоняется чуть ближе. — Который проходит старший наследник. Магия которого либо сливается с родовой магией, либо обращается против него. Его глаза в ужасе. Настоящем. Неподдельном. — Ты… Ты не должна знать об этом… — Но я знаю. — Она делает шаг вперёд, не сводя с него взгляда. — Потому что твой отец — мальчишка из прошлого — доверился мне. Потому что я была для него чем-то большим, чем просто выдуманный образ. Он раскрылся передо мной, Драко. Перед грязнокровкой. — Последнее она произносит по слогам, упиваясь произведенным эффектом. Малфой отступает. Слова бьют по нему, удар за ударом. — Ты лжёшь, — срывается с его губ. — Это грязная, подлая ложь! — Ты можешь отрицать сколько угодно, — голос Гермионы холоден, как февральское утро. — Но от этого факт не станет менее правдивым. Как и то, что тебе понравилось целоваться с грязнокровкой. Весь ужас того, что она только что произнесла, Гермиона осознает, когда лицо Малфоя искажается в неузнаваемую гримасу — нечто среднее между отвращением и ужасом. — И не только целоваться, Драко. — Гермиона не в силах остановиться. Её голос — яд, к которому нет противоядия. — Помнишь балет? День рождения? Или папочка из тебя весь дух выбил за то, на какие высокие темы ты разглагольствовал между ног «Дафны»? Так и не догадался, кто именно был под оборотным зельем? Или думаешь, что только ты знаешь, каково это — хотеть сбежать от самого себя? Он пятится к двери, губы бледные, дыхание прерывистое. И тут — его пятка цепляется за подол мантии. Он спотыкается, теряет равновесие. Почти падает, но из соседнего вагона как раз выходят Кребб и Гойл. Последний хватает его подмышки, удерживая. Драко отталкивает их с яростью, с каким-то звериным рычанием. Он оборачивается, глаза полны ненависти, страха и чего-то ещё — незнакомого. — Мой отец… Он бы никогда… Это была не ты... Это… Это невозможно! — выдыхает он, почти с надрывом. — Спроси у него. — Голос Гермионы звучит, как приговор. — Когда навестишь в Азкабане. И не забудь передать привет от леди Гвиневры. Он стоит ещё секунду. Руки дрожат. А потом — резко разворачивается и убегает прочь по вагону. Тяжёлые шаги, глухие удары по полу, двери лязгают. Крэбб и Гойл смотрят на Гермиону с недоумением и страхом, будто не знают — стоит ли идти за Малфоем или бежать в другую сторону. Все-таки в них разума больше, чем она думала. Она остаётся одна. Стоит, тяжело дыша. Всё внутри клокочет — не злость, нет. Ощущение, будто она вывернула часть души наружу. «Это было слишком. Я хотела ударить — и ударила. Но какой ценой?» Она знает ответ на вопрос Рона. Если она желает, чтобы всё изменилось — чтобы чистокровные не ранжировали людей по крови, чтобы Азкабан не был устрашением страждущим, чтобы справедливость снова стала магическим законом — то кто-то должен взять всё в свои руки. И не бесполезными комиссиями, фондами и вечными рассуждениями о добре и зле. Она медленно поворачивается и идёт обратно в купе. Внутри — всё те же люди. Те же лица. Гарри спит, прижавшись щекой к окну. Полумна читает книгу вверх ногами. Гермиона садится на место. Тишина. И потом — вдруг: — Я знаю, кем я стану. Гарри, сонный, приподнимает голову. Рон с изумлением смотрит на неё. Невилл выжидающе моргает, как сова. Глаза Полумны расширяются, под стать галеонам. Она не забудет этот день. И больше никогда не позволит никому говорить ей, что значат слова «грязнокровка», «долг», «будущее». Гермиона впервые за долгое время улыбается по-настоящему. Но внутри — у неё уже не пылает гнев. Там теперь пламя цели. — Я стану министром магии. Поезд летит вперёд. Пейзаж мчится за окном. А где-то впереди — война. Но сейчас — в этом купе — рождается решение. Как клятва. Тихая, но непоколебимая.