The River of Time

Утро начинается так же, как тысячи других в Хогвартсе: ароматы горячих тостов и тыквенного сока витают над длинными столами, студенты сонно переговариваются, солнце пробивается сквозь заколдованные потолки, рисуя на полированных столах мерцающие полосы света. Но внутри Гермионы сумрак, который она подпитывает очередными новостями из свежего «Ежедневного пророка». Убийства маглов, растерзанных оборотнями. Новое нападение на Хогсмид. Без вести пропавшие авроры. Контраст новостей с прошлым и новым годом так велик, как и политика сей газеты, что Гермионе кажется, что между двумя сентябрями пропасть не в один год, а в десятилетие. Каждое утро она, как сито, пропускает через себя произошедшее, чтобы пересказать друзьям, которые тревожно ждут вестей, в порядке ли их близкие, с чего-то решив, что ей читать о чужих смертях многим проще. Но что важнее. — Я уверен, что Малфой принял чёрную метку. Гарри зациклился на этой никому недоказанной и неизвестной истине настолько сильно, что Гермионе хотелось плакать. Слышать о Малфое, в свободное время, — последнее, что помогло бы перенести ей ужасно начавшийся учебный год. Но Гарри находил повод вернуться к этой теме каждый день. И чем больше он говорил и меньше аргументировал, тем сильнее ему верила Гермиона, хоть и не желала показывать этого прямо. И сейчас, за столом, устав выслушивать одну и ту же заевшую пластинку, она выдаёт, с хрустом переворачивая следующую страницу, будто не особо интересуясь разговором мальчишек: — Хорошо, Гарри. Давай тогда проверим это. Гарри, в цель которого, кажется, не входило доказывать свое утверждение, застывает на ней нечитаемым взглядом и, чуть заикаясь, уточняет: — К-каким образом? Например, соберёмся всей компанией Отряда Дамблдора, заманим в заброшенный кабинет и разденем его догола, чтобы потом, волоча по полу за ноги, притащить его к директорскому кабинету или сразу подвесить за пятки, как часто предлагал в качестве наказаний Филч, прямо в Большом зале. Над Слизеринским столом. Чтобы все видели. Даже если на предплечье не окажется чёрной метки. Но вместо этого Гермиона отвечает нарочито безразличным тоном: — Ну не знаю, давай подговорим какую-нибудь слизеринку, чтобы затащила его в тёмный угол, и он похвалится своими успехами в виде летних убийств маглов. Ни Гарри, ни Рон её предложения не комментируют. — Или во время этих ваших игр завалитесь в раздевалку Слизерина и просто стащите с него верхнюю одежду. — Вот так просто завалиться в раздевалку и стащить с него одежду? — задумчиво уточняет Рон. — Да, вот так просто, — огрызается Гермиона. — Ты серьезно думаешь, что он позволит скрутить себя и сорвать с себя рубашку? Ещё и при других игроках? — Тогда заманите его в заброшенный кабинет под предлогом помочь застрявшему первокурснику. Он же староста. — Он не такой идиот, чтобы вестись на такую глупость, — выдыхает Рон. Гермиона скрежещет зубами. В этом утверждении она слышит собственную вину: если бы она была достаточно умной и сильной, ничего плохого с ней не случилось. Она едва не рвёт газету пополам и старается сделать незаметный глубокий вдох, призванный задержать покалывающие глаза слёзы. Если у Малфоя и нет чёрной метки, она сама вырежет её у него на предплечье. Чтобы отправился к папочке. В семейное гнездышко в Азкабане. Ответить Рону она не успевает, очередная беда приходит с резким хлопком крыльев. Сова — крупная, с тёмными пятнами на белоснежных перьях — садится на стол прямо перед Гермионой, встряхивает крыльями так, что брызги сока едва не попадают в незаконченные тосты Рона, и протягивает лапу, на которой закреплён официальный, пугающе аккуратный конверт с гербом Министерства магии. — Что ещё им от тебя нужно? — ворчит Рон, отодвигаясь, будто опасается, что письмо может взорваться. Гермиона, чувствуя неприятное холодное сжатие под грудью, распечатывает конверт быстрым, но дрогнувшим движением. Пергамент в её руках кажется тяжелее обычного. Она пробегает глазами по строкам — и мир вокруг будто уходит из-под ног: шум Большого зала глохнет, свет тускнеет, и остаётся только сухой, официальный текст, отливающий ядовитым блеском. — Гермиона? — осторожно спрашивает Гарри, всматриваясь в её побледневшее лицо. — Что там? Она сглатывает и читает вслух — голосом, который звучит слишком ровно, чтобы быть естественным: — Уведомляем вас, что срок отсрочки по выплате компенсации семье Малфой истёк. В силу решения дисциплинарной комиссии Хогвартса, вы обязаны внести сумму ущерба в размере 1000 галеонов до 25 ноября. В противном случае к установленной сумме за каждый просроченный день будет начислена пеня в размере ноль целых пять десятых процента от… Рон едва не давится, не позволяя ей закончить: — Что?! Они издеваются? Выплатить Малфоям? После всего? После того, что их семейка натворила в Министерстве?! Это же полнейший бред! Гарри нахмуривается, сжимая кулаки. — И почему ты должна что-то им компенсировать? Он же тебя подставил! Все это знают. Дамблдор знает. Мир знает. Ситуация изменилась. Почему ты должна платить семье Пожирателя Смерти?! Это абсурд. Несколько студентов с соседних мест настораживаются, оборачиваются, но Гермиона не замечает пристальных взглядов — она смотрит только на текст письма, который будто горит у неё в руках. — Абсурд, — говорит она медленно, выверяя каждый слог, — но это закон. Моя «кража» медальона… — она делает паузу, с трудом удерживая горькую гримасу, — и преступление Люциуса Малфоя в Отделе тайн, как ни странно, не мешают друг другу. Формально — это два совершенно разных дела. — Это нечестно! — Рон стучит ладонью по столу так резко, что тарелка с хлопьями подпрыгивает. — Ты ничего не крала, и это факт. Герм, серьёзно, обратись к Дамблдору, ты же умная, наверняка найдёшь лазейку, чтобы оспорить этот бред. Гермиона поднимает на него глаза — усталые, чуть блестящие, но упрямо твёрдые. — Я знаю, Рон. Поверь, я помню это каждую минуту. Но у Министерства есть бумага, у комиссии — решение. И если я не заплачу в срок… — она крепче сжимает конверт, так что пергамент чуть хрустит, — это может закончиться куда хуже, чем просто штраф. Гарри с яростью отодвигает свою тарелку. — Мы поговорим с Дамблдором. Он не позволит этому продолжаться. Это же нелепо! Они буквально награждают Малфоев за их ложь! — Ха! — Рон криво ухмыляется. — Не хватало ещё этим штрафом финансировать адвокатов Малфоя. Гермиона тяжело выдыхает, словно этот воздух режет изнутри. — Они пытаются добить меня там, где я уязвима. Малфои рассчитывают, что я сорвусь или откажусь платить. Я солгала Министерству, и если сейчас откажусь от своих предыдущих слов, неизвестно, чем это закончится. Я не хочу портить свою биографию ещё сильнее. Не хочу давать очередной повод для отчисления. Рон открывает рот, будто хочет спорить, но Гермиона уже встаёт. — Эта тема закрыта. Я больше не хочу говорить о Малфоях. Точка. Сжав письмо до хруста, она выходит из Большого зала, ноги сами ведут её по холодным каменным плитам коридора, скрипящим под тяжестью собственного существования, туда, где она может побыть одна, — в туалет для девочек на третьем этаже. Она входит, и в том тихом, стерильном, холодном свете, где отражение в потускневшем зеркале дрожит, словно вторит её настроению, она наконец позволяет себе разразиться слезами: горькие, горячие, почти кислотные капли падают на холодный фарфор раковины, смешиваются с открытой водой, оставляя блестящие дорожки на коже, по которым бегут её пальцы, словно пытаясь собрать воедино разрушенные кусочки собственного достоинства и памяти, которая снова и снова отказывается служить ей поддержкой. — Почему? Почему всё так несправедливо? — вырывается из горла, тихо, почти шепотом, а затем становится криком, который растворяется в холодном воздухе, отскакивая от плиток и вызывая эхом отклик, такой пустой и жалкий, что кажется, будто даже стены Хогвартса осуждают её за слёзы, за беспомощность, за наивность, которой она когда-то позволила себе верить, что после ареста Люциуса Малфоя всё наладится. Хуже всего — она сама забыла о долге, будто подсознательно, совсем как ребята, надеялась, что после событий в Отделе Тайн, раз справедливость восторжествовала, теперь она свободна. Но письмо — маленький, чернильный нож в сердце — напоминает, что магический мир не прощает, не забывает и, к сожалению, никогда не бывает справедливым. От мысли о том, что, возможно, ей придется отдавать эти деньги лично Драко, который вывернул её наизнанку, ей становится совсем тошно. Рассказать друзьям о произошедшем после слов Рона кажется Гермионе настолько же непосильным, как и самой выплатить долг. Мысль о том, чтобы попросить помощи у родителей кажется ей ужасно эгоистичной — они, и так достаточно финансово обремененные ипотекой и кредитом на новое стоматологическое оборудование, не виноваты, что ей, упрямой девчонке, захотелось бросить вызов всему магическому миру. Не желающей возвращаться в магловский мир. Не желающий бежать за чужой помощью даже в самый критический момент: в первый же день она молчаливо осуждала Гарри испепеляющим взглядом за то, что он не захотел признаваться, кто именно сломал ему нос в Хогвартс-экспрессе(о, она и тогда догадывалась — кто, но теперь знала наверняка), когда она с помощью чар стирала следы крови с его одежды и лица, а теперь сама стыдливо проглатывала боль, чувствуя вину за то, что попалась на такую глупую уловку. Гермиона сжимает лицо в ладонях, дыхание рвётся прерывистыми, резкими толчками, и Гермиона падает на колени у раковины, обхватывает холодный фарфор, позволяя слезам течь, позволяя истерике накатывать, как море, захлёстывающее берег: рыдания становятся дикими, прерывистыми, горькими, острыми, и в каждом крике — смесь боли, обиды и бессилия. Скрип двери и тихий, необычно мягкий звук шагов прерывают её истерику. Полумна Лавгуд, появляется в дверном проёме, глаза её, под тонкими очками, сверкают странным блеском любопытства. — Гермиона? — Голос Полумны такой, будто она читает мысли птиц, а не простых людей. — Я слышала слёзы. Ты, наверное, попала в ловушку заклинания слёз пернатых нарглов? Отец говорит, что осенью у них брачный сезон, и они откладывают яйца прямо в наших ушах, поселяя в головах мрачные мысли. Только этих бредней Полоумной Лавгуд ей не хватало. Гермиона отдёргивает руки, гневно морщится и шипит: — Полумна, мне сейчас не до твоих воображаемых проблем! — Её голос дрожит, но под ним слышна горькая нотка смеха, которую она сама не понимает. — У людей бывают проблемы посерьёзнее мозгошмыгов и пернатых нарглов! Я… я просто… — Слова застревают где-то между гневом и слезами. Полумна наклоняется к раковине, чуть опершись на холодный фарфор: — Ну, если ты считаешь, что просто, значит, это сложно, а если сложно, значит… ну, тогда мы можем попробовать обнять сложность. Это часто помогает. Гермиона издаёт что-то вроде всхлипа, смешанного с рычанием, пытаясь удержаться от того, чтобы сбросить свою злость на ни в чём не повинную когтевранку. — Обнять сложность? — повторяет она, и сквозь слёзы прорывается смех — тихий, но истерический, и Полумна, слегка удовлетворённая, кивает. — Да! — отвечает она с серьёзным видом. — Можно обнять её руками, можно мысленно. Иногда я обнимаю эссе по защите от тёмных искусств в уме, когда мне плохо. — Она делает театральный жест руками, словно пытается охватить нечто невообразимо объёмное в воздухе. — Иногда помогает. Главное — нечаянно не представить вместо них профессора Снейпа. Гермиона, тяжело вздыхая, отнимает руки от лица, слёзы ещё поблёскивают на ресницах, но дыхание становится ровнее. Ей даже больше не хочется кричать на Полумну. По крайней мере до того момента, пока она не упоминает очередную саднящую открытой раной тему. — Кстати, — совсем некстати начинает Полумна, — я хотела попросить тебя отдать мне ту магическую тетрадь. Та, с которой ты переписывалась с волшебником из прошлого. Гермиона делает глубокий вдох и интенсивный выдох. Что ж, Полумна опоздала на несколько дней, но волшебница не спешит делиться с этой информаций, лишь грустно усмехается: — Даже несмотря на запрет отца не связываться с этой тетрадью? — Запреты делают вещь только интереснее, — отвечает Полумна с улыбкой, полной беззаботного озорства. — Мне очень жаль… — Гермиона вздыхает и теребит рукав мантии. — Но это невозможно. — Я знаю, — спокойно кивает Полумна. — Новый владелец вряд ли захочет мне её отдавать. Гермиона мгновенно вздрагивает: — Новый владелец? — Драко Малфой. Я видела, как он в ней пишет, — говорит Полумна, будто это абсолютно естественное, повседневное событие. Гермиона бледнеет, как будто воздух внезапно стал слишком холодным. Сердце сжалось ледяным кулаком: Малфой… Гребанный драклов Малфой, который целый год издевался над её «отношеньками с тетрадью», пишет туда строки своими мерзкими руками, возможно, прямо сейчас. Даже не скрываясь. Всю неделю каждый раз, пересекаясь на занятиях или в коридорах, он даже не смотрел в её сторону, делая вид, что её не существует. На его лице не осталось и следа от их столкновения — выбила ли она ему зубы или сломала нос, Гермиона толком не помнила, кроме ощущения рези на костяшках пальцах. Свои ранения она быстро подправила волшебной палочкой, вместо того, чтобы как и подобает разумному человеку рассказать обо всем Дамблдору, обеспечив Малфою экстренный билет на Хогвартс-экспресс. Гермиона переводит взгляд на Полумну, ища хотя бы малейшее подтверждение, что ей это не кажется, что это не игра света в странных очках Полумны. — Хочешь, приходи вечером к нам в гостиную Когтеврана? Ты никогда у нас не была? У нас есть волшебная флейта, она играет сама собой, и её мелодия способна успокоить даже самого яростного дракона, — предлагает Полумна. И Гермиона не может поверить в то, как легко соглашается, принимая протянутую ладонь когтевранки.

***

В окнах гостиной Когтеврана танцует мягкий лунный свет, скользящий по полированным полкам, перьям, подвешенным на хрустальных нитях, и обрывкам пергамента, что витают в воздухе, зависшие в невесомости, будто слишком увлеклись размышлениями, чтобы вернуться на стол. Полумна идёт босиком. Не из рассеянности — скорее из уважения к тишине. Она улыбается, слегка поворачиваясь к Гермионе через плечо. — Она любит, когда в неё входят без шума. Тогда книги охотнее открываются. — Кто? Библиотека? — спрашивает Гермиона, но её голос звучит слишком громко, и она инстинктивно понижает его до шёпота. — Конечно. Она ведь живая. Ты поймёшь, — отвечает Полумна и, сделав ещё пару шагов по лестнице, толкает створчатую дверь из светлого дуба, украшенную вырезанными в дереве перьями и звёздами. Гермиона замирает на пороге. Собственная библиотека факультета, о которой она, будучи ещё совсем ребенком, читала в путеводителе по Хогвартсу, заставляет её сердце замереть. Не строгие, мрачные архивы привычной библиотеки, не затхлые, забитые пылью книгохранилища в Министерстве. Здесь тепло. Горящие свечи мерцают в воздухе под самым потолком. Всё пространство залито мягким, золотистым светом, а некоторые полки, подобно старинным лестницам, шевелятся, сдвигаются, как будто книги сами ищут подходящего читателя. Пушистые кресла с вышитыми узорами стоят у камина, где потрескивает огонь. И в этом всём — абсолютный покой. Только шелест страниц и лёгкое потрескивание дров. Возможно, Распределяющей шляпе всё-таки стоило отправить её в Когтевран. Хотя бы ради возможности прикоснуться к тайному знанию. — Здесь невероятно, — выдыхает Гермиона, ощущая, как с плеч уходит усталость. Будто дом впустил её, признал. — Я знала, что тебе понравится, — улыбается Полумна. — Книги прекрасные собеседники. Особенно если хорошо к ним прислушиваться. Полумна прижимается к корешкам книг у ближайшей полки и кивает, будто приветствует ответно того, кого Гермиона не слышит и не видит. Часы проходят незаметно. Страницы шелестят, переливаются, впитываются ею, как вода в сухую землю. Гермиона забывает о времени, о том, что не ела с утра, о Малфоях и всех сложностях, с которыми так настойчиво предлагала обняться Полумна. Гермиона сидит в махровом кресле, возле круглого стола с огромным стеклянным глобусом в центре, внутри которого медленно вращаются крошечные созвездия, и читает биографию Мерлина с такими подробностями, о которых и мечтать не могла. Несколько когтевранцев, также обосновавшихся по углам, не обращают внимание на другой цвет мантии, не пытаясь завести с ней разговор, за что она им безмерно благодарна. Гермиона вновь подходит к полкам, проводит пальцами по корешкам. Старые, с выцветшими буквами, в кожаных и бархатных переплётах, источающие запах времени. И берёт с полки очередной том, наугад: «Теории эмпатических каналов и связь ментальных потоков в пространственно-временном континууме». Название звучит как музыка. Возможно, ей стоит иногда прислушиваться к тому, что говорит Полоумная Лавгуд. Она читает взахлёб старые записи, обрывочные теории о ментальных каналах, о передаче мысли, о синхронизации разумов, о природе легилименции. Потом — первую серьёзную работу: «О природе связей вне физического контакта. Ритуалы разума». И уже ближе к ночи, когда среди стеллажей не остаётся ни одного горизонта, Гермиона находит название ритуала, от которого её сердце заходится в бешеной пляске. «Кровная связь». Магия, уходящая корнями к американским племенам, которую переняли и доработали салемские ведьмы. Судя по всему, тот самый ритуал, о котором говорил профессор Слизнорт. Ритуал: Слияние Разумов (вариант упрощённый, не нарушающий постоянную связь). Описание: создаёт временную ментальную связь между двумя участниками, даёт возможность слышать мысли друг друга, видеть воспоминания, чувствовать базовые эмоции и следить за магическим состоянием на расстоянии. Используется при: глубоком доверии, временном расставании, обучении, а также в редких случаях — для связи с сознанием, находящимся вне текущего времени. Ингредиенты: * Лунный кристалл (очищенный) * Кровь участника (оба) * Личная вещь участника (оба) * Серебряный порошок * Эссенция синей водяной лилии * Время суток: между сумерками и первым звёздным часом Гермиона скользит пальцами по строчкам. Сердце стучит. Это оно. Она откидывается в кресле, прикрывает глаза. На секунду, всего на одну. И вдруг мысль — тёплая, почти мечтательная, рождается сама собой: А что, если Шляпа тогда ошиблась? Что, если не Гриффиндор, а Когтевран был её домом? Здесь она чувствует себя не как в бою, не на страже, а… на месте. В сердце знания. В покое. Библиотека, где книги говорят, а стены слушают, почувствовала её скорбь и дала ответ. Совсем как когда-то найденная на полках тетрадь Арбакейна. «Да, и вспомни, чем это закончилось?» Гермиона качает головой. Аккуратно прячет книгу в сумку и на прощание шепчет полкам: — Спасибо. Пора возвращаться. Но с собой она уносит гораздо больше, чем знание. Она уносит ключ. И вопрос. А стоит ли открывать дверь?

***

С тех пор, как Гермиона покинула библиотеку Когтеврана, в её жизни начался отсчёт. Не часы, не дни — а шаги. Каждый шаг приближал её к точке, откуда, она понимала, не будет дороги назад. Всё началось с ингредиентов. Она решила не откладывать. Как только перечитала ритуал трижды и записала всё на отдельный лист пергамента, разложив по пунктам, — приступила. Методично. Как в исследовательской работе. Только в этот раз — без разрешения и учебного плана. Первые ингредиенты были самыми простыми. Лунный кристалл — очищенный — лежал в витрине зельеварного класса. Слизнорт, увлечённо демонстрируя зелье бодрости, даже не заметил, как она под предлогом взять корень мандрагоры скользнула к шкафчику в углу. Там, среди флаконов и пузырьков, кристалл почти терялся — тусклый, покрытый тонким слоем пыли. Камень исчез в кармане мантии за считанные секунды. Эссенцию водяной лилии достать оказалось куда труднее. В шкафах Слизнорта её не было. Даже в его личной коллекции. Пришлось отправлять письмо в аптеку Хогсмида с просьбой прислать необходимый ингредиент, порядком опустошивший её и без того не плотно набитый кошелек. Как бы ни было это горько признавать, но как только только их отпустят в Хогсмид, ей придется наведаться в Гринготтс, чтобы оформить кредит. Серебряный порошок она раздобыла из старого набора для зачарованных чернил — подарок Макгонагалл для особо одарённых учеников. Он не использовался уже с прошлого года. Гермиона высыпала его в стеклянный пузырёк, запечатала и отложила в сторону. Последнее, что оставалось, — кровь и личная вещь. Эти пункты были самыми сложными. Больше морально, чем физически. Полгода, как погребенные в землях Запретного леса. Под корнями старого вяза, подальше от чужих глаз и интриг. Медальон был её якорем, её виной, её памятью. Теперь, когда она стоит у того самого дерева, холодный осенний воздух щекочет ей щёки, а земля под палочкой разрыхляется, она чувствует, как внутри скребёт тревога. Глубже — и вот, сначала роза, спрятанная под стеклом, блеснувшим в темноте, волшебное перо, брошь, а затем и медальон. Дары Пожирателей Смерти. Гермиона вытаскивает медальон, холодный, чуть влажный от земли. Тонкий, овальный, с вензелем на крышке, где запечатана частица плоти. Уже в гостиной, когда все спят, она использует десятки заклинаний и только к утру распечатывает истинный дар, спрятанный в сердцевине, — застывшую во времени чистую кровь. Она переливается тёмно-алым, скользит меж узких граней, постепенно теряя свою густоту. Теперь почти всё готово. Почти. Основные компоненты лежат в сундуке под заклинанием невидимости, свиток с описанием ритуала — в ежедневнике, между страницами, пропитанными запахом трав. Остаётся заполучить личную вещь. Не ту, которую он дарил, храня десятилетиями в стенах Хогвартса. А ту, что соприкасалась с плотью, впитывая в себя каждую минуту жизни своего хозяина.

***

На следующий вечер Гермиона спускается по винтовой лестнице в подземелье, считая шаги, почти не дыша, словно каждый звук — удар грома. Под плащом-невидимкой, который она так и не вернула Гарри с прошлого учебного года, Гермиона как тень, скользящая сквозь каменные коридоры восточной башни, следует после ужина за слизеринцами. Один неверный шаг — и она нарушит правило, которое ещё несколько лет назад сочла бы священным. Сейчас же святость больше не кажется ей категорией, по которой можно жить. Сейчас намного важнее проникнуть в комнату Драко Малфоя. Несколько часов ей приходится сидеть на полу, в углу, будто в трансе, наблюдая за вечерней сутолокой слизеринцев, которая мало чем отличается от любого бедлама, творящегося в гостиных факультетов. Вот только в Слизерине в этом году царит анархия. Так называемые старосты не только не справлялись со своими задачами, но откровенно их игнорировали. Малфой, вытянувшись с ленивой небрежностью на диване, лежит головой на коленях Пэнси Паркинсон, а та, со сладострастной тщательностью, перебирает его светлые пряди, словно ищет там нечто столь же драгоценное, как собственное самодовольство — или, судя по тому, как её пальцы цепляются за каждую прядь, — вши, замечает Гермиона с недостойным её воспитанию раздражением. И это пока несколько младшекурсников учиняют откровенную дуэль, от которой по всей гостиной сыплются искры, и в конце концов взрывается стол. Только тогда Пэнси, соизволив оторваться от Малфоя на несколько секунд, разворачивается к спинке дивана и кричит на мальчишек, угрожая подвесить за штаны на люстру. Очень профессионально. Гермиона большего не ожидала. Гермиона отводит взгляд, будто её ослепляет не сияние Пэнси, а собственная нелепая, непрошеная реакция. Как же странно: всего год назад Драко Малфой и Дафна Гринграсс ходили по замку, будто связанные невидимой нитью, — шептались у колонн, исчезали после занятий под предлогами, которые никого не могли обмануть. Они были парой, о которой в Хогвартсе даже спорили, как скоро на изящном пальчике Гринграсс появится обручальное кольцо. И вот теперь — тишина, ледяная и отталкивающая; Дафна проходит мимо Малфоя и Паркинсон с таким безупречным равнодушием, что кажется, будто каждый их общий месяц был лишь кем-то выдуманным слухом. Малфоя куда больше занимает перстень, который он с новой привычкой крутит на большом пальце и что-то увлеченно рассказывают кивающей Пэнси. Гермионе хочется наслать на них проклятие — чтобы их связало верёвками за шеи с той же силой, с какой её душил Гойл. Разорвать на них одежду на глазах у всего факультета, наслаждаясь откровенным хохотом тех, кто ходил перед ними на цыпочках. Чтобы их рвало слизнями друг на друга. И виной всему просто ярость, зависть тут ни при чем — глупое, нелепое чувство, которое она сразу же пытается подавить, словно это сорняк, пробившийся сквозь идеально ухоженную почву. Нет, она вовсе не завидует Пэнси. Не завидует её наглому умению вцепляться в Малфоя, как будто он — единственный источник тепла в промозглом замке. Не завидует её самоуверенной улыбке. И уж точно не завидует тому, как легко этой змее удаётся демонстрировать своё новообретённое право на близость — в Большом зале, в аудиториях, на лестницах, даже в тёмных коридорах, где шаги эхом расползаются по каменным стенам. Гостиная Слизерина постепенно утихает. Волшебники расходятся по спальням. Гаснет свет. Гермиона выжидает еще полчаса — с онемевшими ногами, затёкшей спиной и болью в шее от неудобной позы — и потихоньку поднимается, натыкаясь на что-то, издающее тоненький писк. К её ужасу она сталкивается с домовым эльфом, который озирается по сторонам, отвлеченный от уборки, не понимая, что произошло. Гермиона на цыпочках обходит его, и ступень за ступенью, поднимается по винтовой лестнице в спальню мальчиков. Она едва слышно шепчет Алохомора, и замок поддаётся с почти зловещей лёгкостью — будто ждал. Гермиона входит, медленно, сквозь приоткрытую дверь, удерживая плащ плотно к телу, как доспех. Комната — тёмная, погружённая в полумрак. Только зачарованный водный свет проникает сквозь длинные тяжёлые шторы, отбрасывая бледные, серебристые пятна на полу. Всё здесь выверено: зелёный бархат кресла, чёрное дерево письменного стола, книги в кожаных переплётах, которые, судя по пыли, давно не открывали. Острый запах древесного дыма, какого-то травяного масла и, к удивлению Гермионы, огневиски. Флягу от запрещённого предмета Гермиона обнаруживает у кровати храпящего вовсю Крэбба, рядом с вонючими носками, валяющимися несколькими парами. Гермиона морщится. Сердце у неё стучит так громко, что кажется выдаст её раньше времени. Она идёт вдоль стены, стараясь не касаться мебели, не задеть ткань. И останавливается напротив Малфоя. Она пришла за перстнем — тем самым, что когда-то принадлежал Люциусу Малфою, но теперь каждый день красовался на большом пальце его отпрыска. Если бы Драко не был Драко, она бы посчитала этот жест трогательным — сам символ талисмана, связывающего с тем, кто был недосягаем. Она надеялась найти перстень на столе. В шкатулке. В сумке. Где угодно, только не… На нём. Драко лежит на левом боку, под тонким тёмным покрывалом, волосы упали на лоб, лицо обращено к окну, губы чуть приоткрыты — как у любого спящего мальчишки, в этот момент неожиданно беззащитного. В комнате тихо, за исключением громоподобного храпа Крэбба. Малфой дышит — ровно, глубоко. Левая рука, там, где могла быть высечена черная метка, спрятана под подушкой, до неё не добраться. Но правая рука висит с края кровати. На большом пальце — серебряный перстень, с выгравированным тиснением змеи, поблёскивающий в потустороннем водном свете. Сердце — в горле. Ноги — как в сугробе. Тело — протестует, разум — дрожит, но внутри звучит один-единственный, трезвый, холодный приказ: «Забери его». Она подходит ближе. Настолько близко, что чувствует его дыхание на своих коленях — тёплое, медленное. Стоит над ним, как над безоружным врагом, которому нельзя дать проснуться. Святая Моргана, она могла бы сейчас сделать с ним, что угодно. Любое заклинание. Изуродовать его лощёное лицо. Наслать проклятие. В конце концов, вырвать из-под его головы подушку и опустить на лицо. И давить. Давить. Пока он не перестанет дергаться под ней, как под оргазмом. Но вместо этого она лишь закрывает глаза и считает до десяти. Она выше этого. Она не должна уподобляться его методам. Как гласила древняя китайская пословица: «Рано или поздно течение реки пронесёт тело вашего врага, пока вы будете сидеть на берегу». Один Малфой уже расплачивался за свои преступления. Не ровен час для второго. Дрожащими пальцами Гермиона отгибает край плаща, прижимается коленями к полу рядом с кроватью, медленно протягивает руку и едва касается его запястья. Кожа тёплая. Удивительно гладкая. Этот мальчик — почти мужчина — дышит так спокойно, будто не носит в себе яда, будто не знает ненависти. Будто не этими руками пытался разбить её голову о парту. Чёрт возьми. Она не могла отрицать, что, когда он спит, он даже красивый. Без взгляда, без слов, без вечной насмешки на лице. Только тень под глазами, слабый румянец на щеке. И этот перстень, как замок, который нельзя взломать заклинанием. Только — осторожностью. Только — касанием. Гермиона берёт его пальцы, сжатые в кулак, — так, будто они стеклянные. Осторожно разжимает. Один. Второй. Перстень соскальзывает легко. Малфой чуть дёргается — и она отшатывается, сердце в груди взрывается. Но он не просыпается. Только шевелит плечом, уходит глубже в подушку и бормочет что-то бессвязное. Кольцо у неё в ладони. Тяжёлое. Лёд в металле. Гермиона приглядывается к левой руке: слишком опасно. Если она попытается перевернуть его, Малфой может проснуться. Она уже готова встать, уйти, но решает забрать кое-что еще, принадлежащее ей больше него: тетрадь Арбакейна. Она осторожно шарит рукой в сумке, готовая поспорить, что обнаружит там живую змею, смыкающую клыки по самый локоть. Рыскает по полкам, столу, взгляд падает на приоткрытый ящик стола, приоткрытый едва-едва — как рана, не до конца затянувшаяся. Она осторожно тянет за край ящика — медленно, чтобы не скрипнуло, тетради не видно, но взгляд цепляется за вскрытые пожелтевшие конверты, стопки пергаментов, аккуратно перевязанных бечёвкой. Никаких чар. Никакой защиты. Или, наоборот, защита в том, что никто не посмеет тронуть. Все знают, чьи это вещи. Она развязывает узел. Первый лист — тонкий, жёлтый от времени. Гермиона узнает почерк безошибочно. Почерк Ланселота Люциуса. Меньше углов, чем в его строках ей. Больше чётких линий, как у человека, уверенного в завтрашнем дне. Поначалу её сердце заходится от мысли, что письма — прямиком из Азкабана, но затем дата, отрезвляющая, — 13 ноября 1993 год. И Гермиона мажет взглядом по строкам, не читая начала, конца. Будто нечаянно подслушанные в чужом разговоре фразы. «Я рад, что ты воспользовался случаем с гиппогрифом — это была возможность продемонстрировать силу влияния. Использовать страх и жалость — один из важнейших политических инструментов. Но твои слова о Грейнджер вызывают у меня вопросы. Слишком много эмоций в наблюдениях, слишком много описаний её реакций. Не забывай, ты — Малфой. Ты наблюдаешь, чтобы управлять». От упоминания своего имени у Гермионы под сердцем сворачивается змея. Она листает дальше. Ещё один лист — датирован концом пятого курса. Речь о семейных делах, требовании Люциуса к Драко больше времени уделять обязанностям старосты, осторожности в общении с Блейзом Забини и каком-то «искажённом влиянии Нотта». Гермиона дрожащими руками складывает письма, но вместо того, чтобы убрать их в ящик, прячет под мантию. Не украдёт — заимствует. Вернёт. Когда-нибудь. Сейчас же — они нужны ей. Как ключ. Как эхо, которое откроет многие тайны. И, возможно, поможет Гарри в разоблачении ещё одного Малфоя. С тетрадью, видимо, придётся смириться. Призывные чары не срабатывают, как и обычный поиск, ясно давая понять, что Малфой спрятал тетрадь понадёжнее её предыдущей владелицы. На пути к выходу Гермиона резко разворачивается, возвращается к кровати Малфоя, достаёт волшебную палочку, чей кончик нацеливается в беззащитную макушку, и шепчет: — Инконтинентиа. Ничего страшного не случится, если она совсем немного направит течение реки в нужном направлении, чтобы труп врага проплыл быстрее мимо её берега. Когда-то об этом заклании ей поведала Джинни, рассказавшая о проделках Фреда и Джорджа, направленных то на Перси, то на Рона. По словам подруги, те поднимали нешуточные визг при пробуждении, и Гермиона не сомневается, что утром весь Хогвартс проснётся не от стука ветра в окно. В конце концов, она уже нарушила не одно правило. Гермиона Грейнджер — та, кто всегда следовала правилам, та, кто всегда верила в правильность вещей, — готова пойти против всех своих убеждений. Не только чтобы наказать своих врагов. Но чтобы поговорить с тем, кто живёт по ту сторону времени. С Люциусом Малфоем.

***

Заброшенный туалет для девочек — тёмен, как подземелье. Гермиона приглушает свет палочкой, оставив лишь мерцание — бледное, колеблющееся, едва освещающее белёсый кафель. Шорох воды где-то в трубах, отдалённое эхо голосов призраков из коридора — всё это создаёт ощущение, что место вынырнуло из времени. Плакса Миртл, видимо, дремала — если призракам вообще нужен сон — или витала по замку, свободному от заносчивых учеников. Гермиона раскладывает компоненты на мраморной плитке под раковинами: хрупкий лунный кристалл, аккуратно уложенные лепестки лилии в серебряной чаше, серебряный порошок в тонком слое по кругу, высыпавшийся из пальцев будто пепел звёзд, и, наконец, склянка с тёмной, будто почерневшей от времени кровью и перстень. Рядом с ними Гермиона кладёт свой ежедневник, а затем достаёт небольшой ножик, который также позаимствовала из класса зельеварения, и кончиком лезвия проводит по подушечке указательного пальца. Зашипев от щиплющей боли, она подносит палец к пустой склянке, терпеливо выжидая, пока сосуд заполнится кровью. Недостойной по меркам этого мира. Ритуал требует начать в момент, когда последние лучи солнца касаются верхушек башен, а первая звезда уже пробивается сквозь сгущающиеся сумерки. Гермиона стоит на коленях, вычерчивая круг — внутри него, но не в центре, напротив места, где, по идее, должно было проявиться сознание второго участника. Сначала она готовит свой круг — проходится по периметру с серебряным порошком, произнося шёпотом древние слова, вычитанные в книге: «Mens in mens coniungitur sub caelo—per voluntatem, per verbum, per vinclum». Магия скользит по краю круга, активируясь — пепел вспыхивает на миг, не сгорая, а как бы запоминая её голос. Затем садится, скрестив ноги, напротив алтарного камня, самодельного, — обломок старой крышки от унитаза, покрытой тканью, — и складывает туда личные вещи. Над ней в воздухе висит кристалл — зачарованный, подвешенный на заклинании левитации, медленно вращающийся, как маятник. С подобного рода магией она имеет дело впервые — никаких тебе котлов и строгой инструкции, что и как размешивать, оттого её ладони панически потеют, когда она одновременно выливает свою кровь на перстень Малфоя, а кровь Малфоя на свой ежедневник. И наконец — с глубоким, медленным вдохом — читает основное заклинание, слова которого ощущаются как лёд на языке: — Vinculum temporis, aperi transitum. Vinculum animi, da me audire, da me videre. Per vinculum vetus, per memoriam, per tactum. Lucius Abraxas Malfoy. И с последним словом — тишина. Настоящая. Настолько абсолютная, что, казалось, сам воздух остановился. Свет кристалла гаснет. Лепестки лилии растворяются в пыль. Серебряный круг вспыхивает мягким голубым светом. Кровь от перстня и ежедневника тянется к центру и растворяется. Гермиона хмурится. Ничего не происходит. Она и не понимает, что именно должно произойти — в книге об не писали. Должен ли в её голове зазвенеть голос Малфоя. Должна ли перед ней проявиться его призрачная проекция — никаких уточнений. Она наверняка сделала что-то не то или в книге указали не весь процесс ритуала. Ей стоило послушать Слизнорта и получить официальное разрешение для посещения запретной секции. Но она решила пойти лёгким обходным путем. И… Что-то не так. Гермионе кажется, что с её телом определённо что-то не так. Холод, сковывающий, неестественный внезапно пробирает с такой силой, что у неё сводит живот. Тупая ноющая боль в затылке, спускающаяся и опоясывающая шею. А затем резкий удар — будто изнутри что-то попыталось расколоть её черепушку. Ей кажется, что она не сидит на кафельном полу, а резко выпрямляется из лежачего положения, в окружении воющего ветра, и всматривается во тьму, которая поглощает в свои зыбкие объятия, и единственное, что теперь ощущает Гермиона, — обжигающая, острая боль в левом предплечье. Она опускает взгляд и видит палочку, выжигающую зелёным пламенем на её (точно её?) коже метку змеи, будто вспарывающие сами вены. Гермиона чувствует, как древняя магия, влившаяся под кожу холодным током, перехватывает её дыхание, и в следующее мгновение пространство вокруг разламывается на тонкие светящиеся пласты воспоминаний. Щелчок. Будто затвор фотоаппарата. И вокруг неё сверкают вспышки заклинаний, сыплющиеся со всех сторон; люди, чьи лица не разобрать в суматохе; маски Пожирателей Смерти, вопли, падающие тела. Снова щелчок. Гомон спорящих голосов, богато сервированный длинный стол, над которым реют заколдованные свечи. Она узнает лицо напротив — Вальбурга Блэк, живая и надменная, с кубком в руке и всё с таким же противным голосом, как с портрета в доме Сириуса. Один взмах ресниц — и чужое незнакомое лицо, с платиновой аккуратной бородой, злыми льдисто-серыми глазами и тяжёлой рукой, что летит в направление её лица, оставляя за собой вспышку боли. Гермиона вскрикивает, не успевая ни прикрыться, ни отскочить, не владея ни телом, ни ситуацией. Но ничего не происходит. Вокруг оглушает тишина. Боли больше нет. Гермиона слышит лишь собственное тяжёлое дыхание, за которым постепенно, будто кто-то увеличивает громкость радио, проступают голоса. Мир с тихим гулом складывается снова — и она уже стоит посреди шумного коридора, пахнущего влажным камнем Хогвартса, узнаваемого и чужого одновременно. Ученики проходят мимо быстрыми шагами, их голоса сливаются в один живой поток, а форма… да, она и правда чуть иная: воротники чуть выше, мантию держат более строгие складки, бронзовые застёжки тускло отсвечивают в свете факелов. Гермиона делает шаг вперёд, и пол под ногами отзывается бархатистым эхом, как будто чувствует, что она здесь чужеродный элемент. — Поттер! — режет воздух возмущённый, высокомерный голос. В первое мгновение сердце Гермионы вздрагивает — интонация, тон, вот эта особая смесь надменности и раздражённого превосходства так похожа на Драко. Она разворачивается резко, почти с надеждой, уже готовая увидеть знакомый профиль Гарри, но взгляд упирается в совершенно другого мальчишку — черноволосого, взъерошенного, с очками, сидящими криво, будто он только что пробежал половину замка. Это не Гарри, несмотря на разительное внешнее сходство, и совсем запоздало приходит откровенно безумная истина. Отец Гарри, Джеймс Поттер — ещё совсем ребёнок, но уже с той самой сияющей непокорностью во взгляде — стоит вместе с тремя другими: долговязым Ремусом, чуть сутулым, но внимательным, светловолосым, который почти светится одобряющей улыбкой; Сириусом, красивым, как разбойник на витражах, он сидит на подоконнике, поджав одну ногу в коленке, и слезать не собирается явно даже под угрозой отчисления; и щуплым Питером, который прячет за спиной что-то подозрительно круглое. Гермиона едва успевает осознать происходящее, как взгляд её цепляется за другую фигуру — и сердце уходит куда-то глубоко вниз. Люциус Малфой. Совсем молодой. Красивый до ледяной остроты. Волосы, ещё более светлые, чем у его сына, собраны в длинный низкий хвост чёрной лентой, мантия сидит идеальным темно-зелёным водопадом, а на груди блестит значок старосты, будто специально отполированный к этому утру. Его осанка — воплощённая уверенность аристократа, который знает своё место и место всех остальных. Но в его лице нет той жестокой, хищной холодности, что Гермиона привыкла видеть у взрослого Малфоя; юный Люциус выглядит самодовольным, безусловно высокомерным, но почти… безобидным, если можно так сказать о Малфое вообще. Он останавливается напротив четверых гриффиндорцев, слегка поднимая подбородок. — Поттер, насколько же вы необучаемы, — произносит он мягко, почти лениво, но в голосе слышен тонкий хлыст презрения. — Вы удивитесь, но не у всех в этой школе проблемы со зрением, я прекрасно видел, как вы применили заклинание против Северуса Снейпа. На территории коридора, между прочим, где запрещено любое дуэльное поведение. — Хм, не понимаю, о какой дуэли идёт речь, это было всего лишь маленькое дружеское приветствие, — отвечает Джеймс, расправляя плечи. Сириус на подоконнике откровенно силится не заржать, зажав рот кулаком. — Я видел, Поттер, — повторяет Люциус, слово «я» звучит так, будто этого одного аргумента достаточно, чтобы спор прекратился. — И видел, как Северус просто шёл по своим делам, пока твое заклинание не превратило его сумку в стайку визжащих летучих мышей. — Но он же любит летучих мышей, одна его родила, — громко хмыкает Сириус, спрыгивая с подоконника. — Пусть скажет спасибо за свою любимую компанию. Они милые. Рядом стоящие когтевранки пищали от восторга. — Ученицы пищали, потому что две мыши застряли у Уортингтон в волосах, Блэк. — Люциус бросает на него холодный, почти уничтожающий взгляд. — И не пытайся отвлечь меня остроумием. Оно — не твой конёк. Минус сорок очков Гриффиндора. С каждого по десять очков. — Но мы ничего… Я вообще ничего, рядом просто стоял… — начинает Питер, но Ремус осторожно кладёт руку ему на плечо, будто призывая к молчанию, когда взгляд Люциус ясно даёт понять, что каждое слово отнимет у них ещё по одному очку. Сириус прячет руки в карманы и возмущённо фыркает, резким взмахом головы откидывая длинные волосы назад. Лицо Джеймса искажается в раздражённую, злостную гримасу. — Он первым начал. — Еще минус десять очков Гриффиндору. Четверо будущих мародёров одновременно выпускают возмущённый вопль, но Люциус только чуть склоняет голову, давая понять, что дискуссия окончена. — Да ты…! — Но Джеймс не успевает закончить свою браваду. Ремус его опережает, заговаривая спокойным, демократичным тоном: — Извините, пожалуйста. Мы всё поняли, мы больше не будем. Джеймс что-то горячо бросает — Гермиона слышит лишь отдельные слова: «несправедливо», «он это заслужил», «вонючий полукровка», — но всё это тонет в гуле школьного коридора. Когда они проходят мимо поворота, Сириус резко растопыривает руки и издаёт пронзительный звук, напоминающий писк летучей мыши, а затем ржёт во весь голос. — Смотри, не обделайся от страха, летучая мышка. А то старосте придется стирать твои портки. Джеймс одобрительно хлопает в ладонь Сириуса, и компания растворяется в толпе, затем катится по ступеням вниз вихрем смеха, возмущения и адреналина. Когда они скрываются, Люциус разворачивается — и Гермиона замечает его выражение. Уставшее? Чуть раздражённое? Или, может быть, это просто отблеск лампы на его идеально гладкой маске. За углом стоит Северус — крохотный, худой, с растрёпанными тёмными волосами, плотно прижатой к плечу книгой и огромным, горящим малиновым пятном унижения на бледных щеках. Он едва дышит от злости. Люциус приближается к нему плавным, почти кошачьим шагом. — Северус, все в порядке? — Я… да, — бурчит Северус, стыдливо отворачиваясь. — Пустяки. — Конечно, пустяки. — Люциус чуть наклоняет голову, рассматривая его так, будто думает о чём-то своём. — Отвратительно, что некоторым ученикам кажется, будто правила не касаются их. Он протягивает руку — и Гермиона, не сразу поняв, что происходит, замечает в его ладони небольшую круглую тарелку из меди, на краях которой выгравированы зубастые ряды крошечных металлических челюстей. — Кусачая тарелка, — говорит Люциус почти буднично. — Конфисковал у одного когтевранца. Но не уверен, что смогу удержать её долго. Северус с подозрением прищуривается. — И что мне с ней делать? — Не сомневаюсь, ты найдёшь ей достойное применение, — хитро улыбается Люциус, едва не оскаливаясь. — И не тревожься: очки я с тебя снимать не стану. Особенно если ты применишь её на весьма конкретном гриффиндорце. Только не попадайся другим старостам на глаза. Уголки губ Северуса вздрагивают — сначала нерешительно, потом всё шире, превращая лицо в мрачную, предвкушающую улыбку. — Спасибо, я у тебя в долгу, — кивает он резко и почти бегом скрывается за поворотом, сжимая тарелку так, будто она — долгожданная справедливость. — Конечно, ты у меня в долгу. В голосе больше нет теплоты, скорее удовлетворенная насмешка. Люциус смотрит ему вслед несколько секунд, довольно ухмыляясь, и лишь затем поворачивается — и Гермиона вдруг понимает, что он смотрит почти прямо на неё. Но, конечно же, не видит. Она — всего лишь тень в чужом воспоминании. Но впервые ей кажется, что чужое прошлое начинает дышать прямо ей в лицо. Гермиона идёт за Люциусом по коридорам прошлого словно лёгкая, беззвучная тень, и Хогвартс 1971 года раскрывается перед ней новым, пугающе-чётким измерением: факелы горят чуть ярче, воздух тягучий от сырости камня, а шаги учеников отдаются глубоким, будто многоголосым эхом. Люциус идёт быстро, но плавно, как человек, который знает каждую трещину в стенах, — и Гермиона, не имеющая тела, легко поспевает за ним, хотя сердце её, если бы оно могло биться здесь, билось бы слишком громко. Он сворачивает за угол и вдруг замедляется. Навстречу ему идут две девушки. Обе — высокие, стройные, у одной тёмно-каштановые густые волосы, у другой — светлые и прямые, но больше всего их отличают взгляды: у одной — мягкий, чуть задумчивый, у другой — холодный, внимательный, будто оценивающий мир на предмет того, достоин ли он её. Люциус чуть склоняет голову, словно приветствуя их на балу, а не в коридоре школы. — Андромеда, сегодня коридоры сверкают чуть ярче, чем обычно, — произносит он, и голос его звучит одновременно лениво и выверенно-кокетливо. — И я подозреваю, что дело не в освещении. Андромеда улыбается быстро, нервно, будто от неожиданной угрозы рассмеяться. И отвечает нарочито безразлично, хотя со стороны заметно, как ей приятна лесть. — Ты говоришь это всем, Люциус. — Нет, — Люциус почти равняется с ними, понижает голос, будто открывая ей тайну. — Только с теми, кто умеет слушать так внимательно, что любой мужчина готов признаться в своих худших и лучших качествах. Я пока не решил, какую именно тайну не прочь прошептать тебе на ушко. — Скорее уж она ищет способ держаться подальше, пока ты не начал ей надоедать так же, как всем остальным, — вмешивается другая девушка, мгновенно, цокающим, острым смешком. Она обходит его так, будто он — статуя, а не человек, и бросает Андромеде колкий взгляд, в котором — предупреждение, нежность и ураган. — Ну, Цисси, — тихо упрекает Андромеда. — Что? Я просто ограждаю тебя от разочарований. А то Люциус смотрит на тебя так, будто уже строит планы, как бы заманить тебя в свою коллекцию «симпатий». — Если бы у меня была коллекция симпатий, — отвечает Люциус с мягкой усмешкой, — я бы хранил её в надёжном сундуке с чарами от взлома. И, разумеется, не подпустил бы к ней даже тебя. — Меня? — Нарцисса бросает взгляд через плечо и кривит усталую улыбку. — О, уверяю тебя, Малфой, я б и близко не подошла. Я предпочитаю вещи поважнее твоих амбиций. — Мисс Блэк, ваше презрение — лучшая похвала, которую я мог получить сегодня. Андромеда смеётся тихо, а за ней прыскает и Нарцисса — и это смех, которого Гермиона никогда не слышала у холодной, отстранённой Нарциссы Малфой. Люциус смотрит им вслед, и в его взгляде — едва заметное, почти скрытое смущение, будто он сам удивлён тому, что ему могут отказать. Даже в лести. По пути к библиотеке он останавливается у старинного зеркала и несколько минут поправляет мантию и волосы, медленно и щепетильно, смотря на свое отражение с тем превосходством и восторгом, свойственным тем, кто влюблён в себя отчаянно и бесповоротно. Гермиона закатывает глаза и выдыхает с такой силой, что будь она материальна, в коридоре бы погасли свечи. Следующий час она наблюдает за ним в библиотеке, где Люциус устраивается за дальним столом, чуть в тени, но так, чтобы видеть всех входящих. Его движения становятся деловыми: он раскладывает книги ровным веером, отмеряет перо, словно скальпель, открывает толстый свиток и начинает писать — спокойным, уверенным почерком человека, привыкшего к идеальному результату. Гермиона смотрит на него, чувствуя странное, тревожное сжатие внутри. Он здесь — ученик, староста, блестящий юноша с холодным блеском в глазах — и в то же время тот самый мужчина, который будет стоять на противоположной стороне войны. Но сейчас он просто пишет конспекты. Просто учится. Просто флиртует. Просто живёт. И это сбивает с толку. Поздней ночью он возвращается в подземелья. В гостиной Слизерина тихо и полутемно: зелёные лампы тлеют мягким светом, вода за стеклянной стеной медленно колышется, как дыхание огромного, сонного зверя. Гермиона ощущает эту тишину почти кожей — хотя тела у неё нет. Люциус садится в кресло, открывает сумку и достаёт потрёпанную, грязно-красного цвета тетрадь. Тетрадь Арбакейна. Сердце Гермионы сжимается. Она останавливается позади дивана, заглядывает украдкой, будто её могут заметить, и едва не стонет, когда узнает собственный почерк. Это выше её сил. Знакомые строчки, написанные ею самой — когда они оба ещё не знали, что время послужило им не другом, а врагом. Сердце рассыпается прахом, когда она обходит диван и видит, как Люциус улыбается, не самодовольно, а счастливо, глупо, как настоящий увлечённый подросток. Он макает перо в чернильницу, стоящую на столике, и быстро выводит строчки, не отрывая взгляда от тетради так, будто видел не страницы и буквы, а лицо самой прекрасной и желанной девушки. Но идиллия прерывается, когда дверь гостиной тихо скрипит. Входят трое. Двое крупных, широкоплечих парней, настолько похожих на Крэбба и Гойла, что нет сомнения в их личностях — только моложе, с менее тяжёлыми чертами, глаза чуть умнее, но всё же узнаваемые. Третий — ниже, темноволосый, с хитрым выражением лица, в котором она безошибочно узнаёт Артура Флайшера с фотографии клуба Слизней. — О-о-о, — протягивает один из них, кажется, Гойл-старший, заметив тетрадь. — Смотрите-ка, опять со своей книжонкой. — Это не книжонка, Гойл, а тетрадь. И не для ваших мозгов. — Люциус даже не поднимает взгляд, заканчивает предложение и захлопывает тетрадь одним выверенным движением пальцев. — Дай посмотреть, — лениво говорит Артур, шагая ближе. — Всего пару вопросов зададим твоей… ммм… таинственной подружке. — Знаю я ваши «вопросы». — Люциус скрещивает руки, пряча тетрадь под мышкой. — Вы в состоянии написать только гадость. Или глупость. Или глупую гадость. — Да ладно тебе, — ухмыляется Крэбб-старший. — Тебе ж не жалко? С друзьями делятся горестями и радостями. Всё по заветам директора. — У тебя и так девчонки на каждом углу вздыхают, — фыркает Артур, бросая сумку на кресло. — Поделись с друзьями, а? — Поделиться? — Люциус поднимает бровь. — Я? С вами? Он говорит это так, будто обсуждает предложение отдать им свою палочку. — Вот однажды, — давит пальцем в воздух Артур, — я всё равно заберу эту штуку, понял? И расскажу, как её там, Гвиневре, какая ты дрянь. Она-то думает, будто ты идеальный джентльмен. — Если Гвиневра считает его идеальным, это говорит лишь об её плохом вкусе, — спокойно бросает Гойл. — Мне всё равно, что вы ей напишете. Она всё равно не поверит ни единому вашему слову, — фыркает Люциус, но тетрадь по-прежнему прячет. — Слышали, слышали? — прыскает Крэбб, барабаня грузными ладонями по подлокотникам кресла. — Он говорит так, будто ему не страшно! — Люциус, дорогой, ты уверен, что хочешь жениться на девушке из будущего? А вдруг она окажется твоей внучкой? Люциус медленно закатывает глаза. — Боюсь, Гойл, вероятность того, что она окажется моей внучкой, столь же мала, как вероятность, что у тебя появится потомство, способное держать ложку. Крэбб прыскает. Гойл моргает, пытаясь понять, оскорбили его или похвалили этим сложным предложением. Артур подходит ближе, наклоняется, будто рассматривая тетрадь с научным интересом. — Только взгляните на него, господа. Наш Люциус так влюблён, что даже забыл сегодня пригладить левую прядь, — он пальцем демонстративно проводит по выбившейся пряди, за что тут же получает по руке. — Трагедия века. — Артур, в твоём голосе слышу столь явную зависть, что мне почти хочется тебе помочь. Скажи честно — хочешь, я подарю тебе зеркало? Чтобы хотя бы оно отвечало тебе взаимностью. Гермиона давится смешком — этот юный Люциус так похож на того, кем она представляла Ланселота. Но в следующую секунду происходит смена настроения. Гойл бросает на Крэбба быстрый взгляд. Крэбб едва заметно кивает. Артур вытаскивает палочку и кричит: — Акцио тетрадь. Тетрадь дёргается в руках Люциуса, как живая. Люциус резко прижимает её локтем и вскакивает. — Вы серьёзно? — шипит он, но сдержанно, почти весело. — Попытка ограбления старосты? В самом сердце Слизерина? — Да что ты, — Гойл делает шаг вперёд, разводя руками. — Мы просто хотим убедиться, что ты не пишешь там ничего… позорного. Вдруг ты признался ей, что плакал на первом курсе, когда сова тебя клюнула? — Это была драконий ястреб, идиот. И он был размером с тебя. — Ой-ой-ой, смотри, завёлся, — Крэбб делает вид, будто успокаивает вышедшего из себя животного. — Артур, давай ещё раз, он явно не удержит вечно. — Только попробуй, — Люциус вскидывает палочку, и в его глазах вспыхивает азарт. Тот самый, опасный. Артур улыбается уголком рта, как истинный искуситель беды, — и повторяет заклинание громче: — Акцио тетрадь! Тетрадь рвётся вперёд. Люциус делает шаг назад, разворачивается, отбивает движение контрзаклинанием. Искры срываются с палочек. И тут начинается хаос. Гойл, хохоча, пытается оглушить Люциуса заклинанием, которое явно учил на переменках, а не на уроках. Луч выстреливает криво, срезает край каменной колонны и попадает в цепь, удерживающую огромную люстру со свечами. Люстра дрожит. Сначала медленно, потом тревожно быстро. Люциус использует этот момент и наводит летучемышинный сглаз на всех троих, но Артур с азартом расщепляет их неизвестным Гермионе невербальным заклятием. — Держите его! Он боится, что мы прочтём признания в любви! И закрутилось: жужжание чар, вспышки света, смех, смешанный с ругательствами, а над всем этим — люстра, которая, качнувшись, срывает одну свечу за другой, роняя их вниз, где они, к счастью, гаснут на лету. — Крэбб, держи его слева! — орёт Гойл. — Я держу тебя слева, болван! — отвечает Крэбб, уворачиваясь от собственного же отражённого луча. — Акцио мозг непутевых друзей! — устало бросает Люциус. — Хотя, возможно, заклинание бессильно против пустоты. В этот момент люстра, не выдержав последнюю вспышку, отрывается от потолка с трагическим звоном и падает. Не полностью — зависает в воздухе, едва удерживаемая левитационными чарами Люциуса, одной рукой он держит палочку, а другой отбивается от Артура, зажав тетрадь между зубами. Отпустив рухнувшую люстру, он отбрасывает заклинанием Крэбба, завалившегося и перевернувшегося прямо в кресле, и выворачивается из-под руки Артура, пока Гойл насылает на него связующие верёвки, попавшие, правда, прямиком в глаз Артура. Гермиона смотрит на них — на этих мальчишек, играющих в магическую дуэль среди ночи — и чувствует странную боль. Смех, дружба, глупости, мир, в котором никто из них не знает, что их ждёт. Кем они станут. Убийцами. Не гнушающимися даже кровью подростков, которыми сами когда-то были. Через полчаса хаос прекращается. Друзьями сдаются и поднимаются в спальни, пока Люциус поднимает люстру на место одним длинным, чётким, почти красивым движением палочки. Порядок возвращается. А вместе с ним и переписка. Убедившись, что он наедине, Малфой возвращается на диван, который взмахом палочки ставит на место, поправляет растрепавшиеся волосы, завязывая их обратно в низкий хвост, как будто выглядеть безупречно важно даже перед тетрадью, и только тогда открывает заколдованную вещицу. Воцаряется тишина, нарушаемая лишь скрипом пера. Гермиона вновь заходит за спину, пытается вглядеться в строчки, вспомнить, о чём именно они говорили. Пальцы Люциуса замирают. Он не пишет. Не шевелится. Будто застывший кадр кинопленки. И тогда Гермиона наклоняется ближе, чувствуя тонкий аромат его парфюма и знакомого масла для волос, она протягивает руку, точно хочет проверить, способно ли настоящее прикоснуться к прошлому, но не решается, готовая отстраниться. Однако — резкий разворот, хватка на её запястье и взгляд, полный злости, как и голос его обладателя. Больше не звучащий безобидным подростком, а хрипящий взрослым басом: — Кто здесь? Гермиона открывает глаза и делает глубокий, шумный вдох, будто всё это время находилась под водой. Перед глазами сверкает разноцветный серпантин, вызывающий головокружение и тошноту. Все её тело ужасно онемело и заледенело. Она шарит рукой и чувствует под собой гладкий кафель. Зрение постепенно восстанавливается. Туалет для девочек. Ритуал. Над ней нависает призрак плаксы Миртл, рассерженный и недовольный. Руки её скрещены. — Нет, вы посмотрите на неё, то рыдает в моем туалете днями на пролет, то прячет тела, то заклинаниями сомнительными балуется. У тебя что, нет своей комнаты? Гермионе хочется ответить, что нет. И это правда. Для таких целей точно нет. Миртл сдувает невидимую чёлку и отворачивается. Гермионе требуется ещё несколько минут, чтобы найти силы подняться, оглядеться на расчерченный круг и осознать страшную истину. Заклинание сработало. Но не так, как она того ожидала.