Лекарство от депрессии

Последние несколько недель Илья не был собой. Шейн заметил это не сразу. Сначала просто показалось: Илья стал тише. Меньше шутил. Меньше смеялся. Меньше смотрел на Шейна — не потому, что не хотел, а потому, что его взгляд был устремлён куда-то внутрь, в себя, в туман, который сгущался вокруг него с каждым днём. Они сидели за ужином, и Илья ковырял вилкой в тарелке. Не ел. Просто водил по кругу, будто рисовал что-то невидимое. Шейн смотрел на его руки — сильные пальцы, которые когда-то сжимали его бёдра с такой силой, что оставались синяки, — теперь дрожали. Едва заметно. Но Шейн видел. — Ты не голоден? — спросил он. — Нет. — Илья… — Просто не хочется. Шейн положил вилку. Посмотрел на мужа. Илья сидел напротив, но казалось, что между ними пропасть. Не в несколько футов — в несколько миров. Шейн протянул руку через стол, коснулся его пальцев. Илья не отдёрнул, но и не сжал в ответ. Они просто лежали, мёртвые, холодные. — Посмотри на меня, — попросил Шейн. Илья поднял голову. Его глаза — те самые ореховые глаза, которые когда-то загорались при виде Шейна, — были тусклыми, как будто кто-то выключил свет внутри. Шейн вспомнил, как впервые увидел эти глаза — в Саскачеване, на юниорском чемпионате. Как они искрились злостью и вызовом. Как он не мог отвести взгляд. Теперь он не мог смотреть. — Ты в порядке? — спросил Шейн, хотя знал ответ. — Да. — Врёшь. — Не вру. — Илья. — Шейн, — Илья вздохнул, отодвинул тарелку. — Я просто устал. Сезон тяжёлый. Скоро плей-офф. Ты же знаешь. Шейн знал. Но знал и другое: Илья уставал и раньше — и никогда не выглядел так потерянно. Он вспомнил, как после тяжёлых игр Илья падал на диван, прижимал Шейна к себе и засыпал, уткнувшись носом в его волосы. Как он бормотал что-то по-русски, уже в полусне. Как Шейн не понимал слов, но чувствовал себя защищённым. Теперь Илья спал на краю кровати, свернувшись калачиком, будто боялся занять слишком много места. Будто его присутствие было обузой. Он перестал есть по утрам. Раньше Илья сметал тарелку за тарелкой — яичницу, тосты, бекон, иногда даже пиццу, если Шейн не видел. Теперь он пил кофе и смотрел в окно. На улицу, на небо, на ничего. Шейн ставил перед ним тарелку, Илья смотрел на неё минуту, потом отодвигал. Не говорил «не хочу» — просто молчал. Он стал хуже спать. Шейн просыпался ночью от того, что Илья ворочался, вздыхал, иногда тихо разговаривал сам с собой — на русском, быстро, отрывисто. Слова были чужими, но интонация — потерянной. Шейн не понимал слов, но понимал тон. Тон был потерянным. Однажды ночью Шейн проснулся и увидел, что Илья сидит на кровати, обхватив колени руками. Не плакал. Просто сидел. Смотрел в стену. — Илья, — позвал Шейн. — М-м. — Что случилось? — Ничего. Спи. Илья лёг, отвернулся к стене. Шейн смотрел на его спину, на линию плеч, на волосы, разметавшиеся по подушке. И ничего не мог сделать. Он перестал хотеть близости. Не то чтобы совсем — иногда, очень редко, Илья сам тянулся к нему. Прижимался, зарывался носом в шею, замирал. Шейн чувствовал его дыхание на своей коже — тёплое, прерывистое. Но когда Шейн пытался поцеловать его, Илья отворачивался. Не грубо, не зло. Просто — уходил. Будто не мог. Однажды ночью Шейн проснулся от того, что Илья плакал. Не всхлипывал, не рыдал — просто слёзы текли по его лицу, тихие, беззвучные. Шейн не знал, что делать. Он обнял его, прижал к себе. Илья не сопротивлялся, но и не ответил. Лежал, как мёртвый. Слёзы капали на грудь Шейна, горячие, солёные. — Я здесь, — шептал Шейн. — Я рядом. Ты не один. Ты никогда не будешь один. Илья не отвечал. Шейн знал, что Илья болен. Не гриппом, не простудой — чем-то хуже. Тем, что называлось депрессия, и от чего нет таблетки, которую можно выпить и проснуться здоровым. Он смотрел, как Илья угасает, и чувствовал себя беспомощным. Как будто он стоял на берегу и смотрел, как любимого человека уносит течением, а он не мог прыгнуть, потому что не умел плавать. Шейн решил позвонить Галине. — Он не говорит со мной, — сказал Шейн по видеосвязи. На экране было лицо Галины — спокойное, внимательное, с лёгкой сединой в тёмных волосах. Она слушала не перебивая, кивала, иногда делала пометки в блокноте. — Это бывает, — ответила она. — Депрессия заставляет человека замыкаться. Даже от тех, кого он любит больше всего. Это не потому, что он не доверяет тебе. А потому, что ему стыдно. Стыдно быть слабым. Стыдно нуждаться в помощи. Стыдно, что он не может справиться сам. Он боится, что ты увидишь его таким и… перестанешь любить. — Я никогда не перестану. — Я знаю. Но он — нет. Шейн провёл рукой по лицу. Он сидел на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем. Аня лежала у его ног, положив голову на лапу и глядя на него с беспокойством. — Что мне делать? — спросил он. — Быть рядом. Не давить. Не требовать. Просто быть. Сидеть рядом. Молчать. Говорить, когда он захочет слушать. Не говорить, когда он хочет тишины. Не спрашивать «как ты», если не готов услышать ответ. — Этого мало. — Иногда этого достаточно. Иногда человеку не нужно, чтобы его спасали. Ему нужно, чтобы его не оставляли одного. Шейн покачал головой. — Я не могу просто сидеть и смотреть, как он страдает. Это убивает меня. — Тогда делай то, что умеешь лучше всего. — Что? — Любить его. По-своему. Не так, как советуют в книгах. А так, как чувствуешь ты. Ты знаешь его лучше любого психолога. Ты знаешь, что ему нужно. Даже если он сам этого не знает. Что заставляло его улыбаться раньше? Что вытаскивало его из плохих дней? Шейн задумался. Хоккей? Да, но сейчас хоккей не помогал. Аня? Она пыталась, но Илья гладил её механически, не глядя. Пицца? Он перестал есть. Путешествия? Они не могли никуда поехать. Он вспомнил, как в хорошие дни Илья смотрел на него — с желанием, с жадностью. Как он прикасался к нему, будто не мог насытиться. Как он терял голову, когда Шейн раздевался. Как его глаза темнели, а дыхание сбивалось. — Страсть, — сказал Шейн. — Он скучает по страсти. По желанию. По тому, чтобы чувствовать себя нужным. Желанным. Не просто мужем, не просто партнёром — а единственным, кто может заставить его забыть обо всём. Галина кивнула. — Тогда подумай, как ты можешь это вернуть. Не словами. Действиями. Сюрпризом. Тем, чего он не ожидает. Тем, что заставит его почувствовать себя живым. Шейн замолчал. Потом кивнул. Он не знал, что придумает. Но знал, что должен придумать что-то. Что-то, что вытащит Илью из этой тьмы. Хотя бы на время. Хотя бы на одну ночь. Идея пришла случайно. Или не случайно. Шейн сидел на диване, листал телефон, смотрел старые фотографии. И наткнулся на рекламу. Магазин белья. Не обычного. Для особых случаев. Он залип на экране. Пролистал ленту. Чёрные кружевные стринги — тонкая полоска ткани спереди, почти ничего сзади. Чулки — длинные, с силиконовыми резинками, чтобы не сползали. Ошейник — из мягкой кожи, с металлическим кольцом спереди. Шейн почувствовал, как кровь приливает к щекам. И к другим местам тоже. Сердце забилось быстрее. «Что, если… — подумал он. — Что, если я сделаю это для него?» Он заказал всё, что увидел. И чулки. И стринги. И ошейник. Экспресс-доставкой. Когда курьер позвонил в дверь, Илья был в тренажерном зале. Шейн открыл дверь, забрал пакет — чёрный, непрозрачный, без опознавательных знаков. Аня залаяла. Шейн шикнул на неё и закрылся в спальне. Он сел на кровать. Достал содержимое. Разложил перед собой. Сначала он взял в руки стринги. Кружево было мягким, почти невесомым. Шейн провёл пальцами по ткани — она скользила, обволакивала, шелестела. Чёрное кружево с ажурными узорами — тонкая вязь, которая просвечивала на свету. Спереди — небольшой треугольник ткани, который едва прикроет. Сзади — тонкая полоска, почти нить. Шейн поднёс стринги к лицу, вдохнул. Пахло новой одеждой, пыльцой, лёгкой химией. Ничего особенного, но у него закружилась голова. Он представил, как эта ткань будет касаться его кожи. Как кружево будет тереться о бёдра, о лобок, о ягодицы. Как тонкая полоска пройдёт между ними. Он отложил стринги. Взял чулки. Они были длинными — до середины бедра. Тонкие, почти прозрачные, с силиконовыми резинками на концах. Шейн растянул чулок, посмотрел на свет — ткань была почти невидимой. Он провёл пальцем по силикону — резинка была мягкой, липковатой, должна была держать чулок на месте. Он положил чулки рядом со стрингами. Взял ошейник. Ошейник был сделан из мягкой чёрной кожи. Широкий — почти два дюйма, с гладкой поверхностью. По краям — аккуратная строчка. Сзади — металлическая пряжка, тяжёлая, надёжная. Спереди — металлическое кольцо, которое поблёскивало в свете лампы. Шейн провёл пальцем по коже. Она была гладкой, прохладной, пахла чем-то дорогим — дублёной кожей, деньгами, властью. Он застегнул ошейник на запястье — кожа легла плотно, но не сдавливала. Пряжка защелкнулась с тихим металлическим звуком. Шейн представил, как этот ошейник будет лежать на его шее. Как кожа будет касаться горла. Как кольцо будет звенеть при каждом движении. Как Илья будет смотреть на него — на ошейник, на кольцо, на то, что он добровольно надел это. Он снял ошейник с запястья. Положил обратно на кровать. Вспомнил про пробку. Ту самую, которую Илья подарил ему на прошлый день рождения. Серебристую, гладкую, с широким основанием. Она лежала в ящике прикроватной тумбочки, в коробочке, вместе с гелем-смазкой. Шейн открыл ящик. Достал пробку. Подержал в руке — тяжёлую, прохладную. Провёл пальцем по гладкой поверхности — она была как шёлк. Основание было широким, удобным для пальцев. Он положил всё на кровать — стринги, чулки, ошейник, пробку, гель. Посмотрел на этот набор. И почувствовал, как внутри поднимается волна — страха, возбуждения, надежды. «Если это не поможет… — подумал он. — Если это не вытащит его… то я не знаю, что тогда». Он решился. Шейн запер дверь спальни. На всякий случай. Мало ли Илья вернётся раньше. Снял одежду. Сначала футболку — она упала на пол, он сложил ее. Потом штаны — темно-синие, свободные. Потом носки, трусы. Остался голым. Он посмотрел на себя в зеркало. Голый, бледный, взволнованный. Кожа покрылась мурашками — от холода или от страха, он не понял. Волосы растрепались. Глаза блестели. — Ты делаешь это для него, — сказал он своему отражению. — Чтобы он улыбнулся. Чтобы он захотел. Чтобы он вспомнил, как сильно ты его любишь. Отражение не ответило. Только смотрело. Сначала он надел чулки. Он сел на край кровати. Взял один чулок, свернул его в трубочку, как делают женщины в фильмах. Натянул на ногу. Ткань скользнула по коже — гладкая, прохладная, почти неощутимая. Он провёл ладонью по чулку, разглаживая складки. Нога стала другой — блестящей, скользкой, непривычной. Чулок обтянул икру, колено, бедро. Силиконовая резинка мягко зафиксировалась на середине бедра, чуть выше колена. Шейн нажал на неё пальцем — резинка пружинила, не сползала. Он встал, посмотрел в зеркало. Нога в чулке выглядела длиннее, тоньше, изящнее. Ему понравилось. Или не понравилось. Он не понял. Второй чулок. Те же движения. Ткань скользнула по второй ноге, обтянула, зафиксировалась. Шейн выпрямился, сделал шаг. Чулки зашуршали друг о друга. Ткань тянулась при движении, но не рвалась. Он подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя снизу вверх. Ноги в чулках — от щиколоток до середины бедра. Кожа сверху — бледная, безволосая. Контраст. Шейн провёл ладонью по чулку — от щиколотки до резинки. Ткань была гладкой, скользкой, приятной на ощупь. Он провёл ещё раз — медленнее. Чувствовал, как чулок натягивается, как резинка впивается в кожу. Не больно. Приятно. — Господи, — прошептал он. Он взял стринги в руки и медленно их надел. Сначала просунул ноги — кружево скользнуло по чулкам, зашуршало. Потом потянул вверх. Ткань легла на бёдра, обхватила их. Кружево мягко касалось кожи, щекотало. Тонкая полоска прошла между ягодицами. Шейн почувствовал её — она была едва ощутима, но напоминала о себе при каждом движении. Спереди кружево едва прикрывало. Если наклониться, будет видно всё. Шейн посмотрел в зеркало. Чулки, стринги, голый торс. Он выглядел… иначе. Не как хоккеист. Не как спортсмен. Как кто-то другой. Кто-то, кто хотел, чтобы его заметили. Кто-то, кто хотел, чтобы его захотели. Он повернулся, посмотрел на себя со спины. Стринги открывали почти всё. Тонкая полоска между ягодиц, кружево на бёдрах. Шейн покраснел — краска залила щёки, шею, грудь. Он никогда не выглядел так откровенно. Даже когда они с Ильёй только начинали, даже когда они прятались, даже когда занимались сексом в отелях, боясь, что кто-то войдёт. Шейн провёл рукой по кружеву на бёдрах. Ткань была мягкой, нежной. Он нажал — кружево вдавилось в кожу, оставило узор. Он наклонился — полоска между ягодиц натянулась. Шейн посмотрел через плечо в зеркало. Вид был откровенный. Слишком откровенный. Он выпрямился. — Ты делаешь это для него, — напомнил он себе. Он надел ошейник на шею. Застегнул пряжку. Кожа легла на горло, обхватила его. Не сдавливала — просто лежала. Но ощущалась. Шейн провёл пальцем по краю ошейника, по коже, по металлу. Кольцо звякнуло, когда он дотронулся до него. Металлический звук — тонкий, отчётливый. Шейн посмотрел в зеркало. Ошейник смотрелся странно — и в то же время правильно. Как будто он всегда должен был быть там. Как будто эта кожа и металл были частью его. Он повернул голову — ошейник остался на месте. Наклонил — кольцо звякнуло. Он подышал — кожа слегка сдавила горло, но не мешала. Шейн провёл пальцами по ошейнику, по кольцу. Кольцо было холодным — холоднее кожи. Он сжал его, потянул. Ошейник натянулся, сдавил горло. Не больно. Приятно. Он отпустил. Кожа вернулась на место. — Господи, — прошептал он снова. Он взял гель-смазку. Выдавил на пальцы — холодную, скользкую. Растёр по пробке, покрывая её равномерно. Потом встал, согнул ногу в колене, чтобы удобнее было. Ввёл медленно. Сначала кончик — холодный, гладкий. Пробка скользнула легко, благодаря смазке. Потом глубже. Пробка наполнила его, растянула. Шейн замер, привыкая. Он сделал шаг. Пробка напомнила о себе — твёрдая, надёжная, глубоко внутри. Каждый шаг отдавался внизу живота. Каждое движение напоминало, что она там. Шейн снова посмотрел в зеркало. Чулки, кружевные стринги, ошейник. Пробка не была видна, но он знал, что она там. И от этого знания у него перехватывало дыхание. Он повернулся боком. Стринги натянулись, открывая контур пробки. Не отчётливо, но угадываемо. — Ты это делаешь для него, — сказал он себе в последний раз. Он взял телефон. Сделал несколько снимков. Первый: стоя в полный рост, лицом в зеркало. Чулки, стринги, ошейник, руки по бокам. Второй: повернувшись спиной. Тонкая полоска стринг между ягодиц, кружево на бёдрах, чулки. Третий: чуть наклонившись вперёд, чтобы угадывалась пробка. Стринги натянулись, открывая намёк на то, что скрыто. Четвёртый: крупный план ошейника. Кожа, кольцо, ключицы. Пятый: сидя на кровати, чулки, стринги, руки на бёдрах. Шестой: лёжа на животе, чулки, стринги, пробка видна отчётливо. Он посмотрел на снимки. У него перехватило дыхание. «Я отправлю это ему позже, — решил он. — Когда мы будем на барбекю. В самом начале. Чтобы он с ума сошёл. Чтобы он захотел домой. Чтобы он забыл о своей грусти». Он начал собираться. Сверху — обычные штаны. Тёмно-синие, свободные, из мягкой ткани. Шейн застегнул пуговицу, потянул молнию. Штаны сели идеально — не слишком свободно, не слишком тесно. Они скрывали всё — и чулки, и стринги. ошейник под свитером. Никто бы не догадался. Но Шейн чувствовал каждую деталь под тканью. Сверху — свитер с высоким горлом. Серый, мягкий, чуть великоватый. Шейн надел его через голову, поправил рукава. Горло скрывало ошейник полностью — кожа прилегала плотно, но ткань свитера закрывала её. Только если присмотреться, можно было заметить лёгкий намёк на что-то под тканью. Но кто бы стал присматриваться? Шейн посмотрел на себя в зеркало. Обычный парень в обычной одежде. Никто не догадается. Он улыбнулся своему отражению. Аня заскулила за дверью. Он открыл, взял её на руки, поцеловал в макушку. Она пахла собакой — тёплой, живой, настоящей. — Всё хорошо, девочка. Просто папа пытается спасти другого папу. Аня не поверила. Но дала себя погладить. Через час приехал Илья. — Всё готово? — спросил он, снимая куртку. — К чему? — Шейн на секунду растерялся. — К барбекю. У Буда. Мы же обещали. Шейн выругался про себя. Он забыл. Совсем. Голова была занята другим. — Да, — сказал он. — Конечно. Идём. — Ты в порядке? — Да. Просто задумался. Илья посмотрел на него. Шейн знал, что Илья что-то чувствует — не может понять, что, но чувствует. Но он ничего не знал. Не мог знать. Шейн специально надел свитер с высоким горлом. Штаны были свободными. Ничего не выдавало. — Хорошо, — сказал Илья. — Поехали. Они сели в машину. Илья за рулём. Шейн рядом. Пробка внутри напоминала о себе при каждом повороте, при каждой кочке. Шейн сжимал пальцы, старался не выдать себя. — Ты какой-то напряжённый, — сказал Илья, не глядя на него. — Просто устал. Илья не ответил. Не поверил. Но не спросил. Они приехали. У Буда было шумно. Дети бегали по двору, громко смеялись. Жена Буда, Кэсси, разливала лимонад. На гриле шипело мясо, дым поднимался к небу. Буд стоял у мангала в фартуке с надписью «Король гриля» и переворачивал стейки. — Розанов! Холландер! — заорал Буд, увидев их. — Живите, пока я не сжёг стейки! Илья усмехнулся — впервые за день. Шейн заметил это. У него отлегло от сердца. Они сели за стол. Кто-то подал пиво. Илья взял. Шейн отказался — вода с лаймом, как всегда. Шейн вытащил телефон под столом. Открыл фотографии. Посмотрел на себя — в чулках, стрингах, ошейнике, с пробкой. Подумал: «Он грустит. Он не улыбается. Может, это заставит его улыбнуться. Может, это вытащит его». Он нажал «отправить». Илье. Илья посмотрел на экран. Замер. Шейн видел, как его лицо меняется — от удивления к неверию, от неверия к желанию. Как розовеют щёки. Как расширяются зрачки. Как в глазах загорается что-то, что Шейн не видел уже несколько недель. Жар. Голод. Нетерпение. Он перестал дышать. На несколько секунд — Шейн заметил — его грудь не двигалась. — Что это? — спросил Илья тихо, чтобы никто не слышал. Голос его сел, стал хриплым. — То, что ты думаешь. — Ты… ты это надел? — Сейчас — да. — Под одеждой? — Под одеждой. Илья сжал телефон так, что экран мог треснуть. Теперь он понял, почему Шейн сидел так странно. Почему не двигался. Почему был напряжён. Теперь всё встало на свои места. — Ты с ума сошёл, — сказал он. — Возможно. — Ты… — Илья замолчал. Прикусил губу — так сильно, что выступила кровь. Шейн видел, как тяжело он дышит. Как пальцы дрожат, сжимая телефон. Как в глазах борются желание и стыд, надежда и страх. Как под столом его член напрягся, и он не мог этого скрыть. Он хотел встать. Хотел уйти. Хотел сорваться с места и поехать домой. Прямо сейчас. Но в этот момент Буд поднял кружку. — Друзья! — заорал он. — За победу «Кентавров» в последнем матче! За Илью и Шейна! За их фонд! За всё хорошее! Все подняли кружки. Кто-то чокнулся с Ильёй. Кто-то хлопнул его по плечу. Кэсси подошла с вопросом о благотворительном аукционе. Дети прибежали играть. Илья застыл с кружкой в руке. Он смотрел на Шейна через стол. В его глазах было отчаяние. Желание. Мольба. Шейн прошептал одними губами: «Терпи». Илья закрыл глаза на секунду. Сделал глубокий вдох. Открыл. — За победу, — сказал он и сделал глоток пива. Они не могли уйти. Не сразу. Буд рассказывал историю о том, как в прошлом сезоне «Кентавры» обыграли «Торонто» в овертайме. Кэсси показывала фотографии детей. Кто-то принёс торт. Шейн сидел рядом, внешне спокойный. Он пил воду с лаймом, улыбался, кивал, отвечал на вопросы. А под столом его нога касалась ноги Ильи. Илья вздрагивал каждый раз. — Ты в порядке? — спросил Буд, заметив, что Илья покраснел. — Да. Жарко. — Действительно, — согласилась Кэсси. — На улице духота. Выпей ещё лимонада. Она протянула ему стакан. Илья взял. Его руки дрожали. Шейн видел, как под столом Илья сжимает колено — то ли чтобы успокоиться, то ли чтобы не встать и не утащить Шейна в машину. Его челюсть была сжата. Его дыхание участилось. Каждые несколько минут он смотрел на часы, потом на Шейна, потом снова на часы. — Мы можем уйти? — прошептал он, когда Буд отошёл к мангалу. — Нет. Ещё не время. — Шейн… — Терпи. Илья зажмурился. Его лицо было красным — от жары, от алкоголя, от желания. Он снял куртку. Остался в футболке, которая обтягивала грудь, плечи, бицепсы. Шейн смотрел на его руки — сильные, напряжённые, которые хотели сорвать с него одежду. — Ещё полчаса, — сказал Шейн. — Потом уедем. — Я не выдержу. — Выдержишь. Илья не выдержал. Он встал. — Я в туалет, — сказал он Буду. — Туалет во дворе, — показала Кэсси. Илья пошёл. Шейн — за ним. Туалет был маленьким, деревянным, с щелями в стенах. Илья зашёл внутрь, Шейн следом. Илья закрыл дверь на щеколду. — Ты издеваешься надо мной? — прошептал он. Голос его дрожал. — Нет. — Ты прислал мне это фото в самом начале. Мы сидим здесь уже два часа. Два часа я знаю, что под твоей одеждой. Два часа я не могу до тебя дотронуться. — Я знаю. — Ты… — Илья шагнул к нему. Схватил за ворот свитера, потянул на себя. Шейн упал ему на грудь. — Сними, — сказал Илья. — Сними это всё. Я хочу видеть. — Не здесь. — Я больше не могу ждать. — Ещё немного. Потерпи. — Не могу. Илья поцеловал его — грубо, жадно. Зубы царапали губы. Руки скользнули под свитер, нащупали ошейник, кольцо. Илья потянул за него. Шейн выдохнул. — Мы уедем через десять минут, — сказал Шейн, отрываясь. — Держись. — Ты меня убиваешь. — Я тебя люблю. Илья замер. Посмотрел на него. Глаза блестели. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Поэтому и терплю. Он отпустил Шейна. Поправил его свитер. Открыл дверь. — Пошли. Они вернулись за стол. Илья сел, взял кружку с пивом, сделал большой глоток. Потом ещё один. Буд что-то рассказывал, Кэсси смеялась. Илья кивал, но не слышал. Он смотрел на Шейна. На его шею — туда, где под свитером угадывался ошейник. На его бёдра — туда, где под тканью штанов скрывались чулки. На его промежность — туда, где была пробка. Шейн сидел, сжимая кружку с водой, и чувствовал на себе этот взгляд. Горячий. Голодный. Нетерпеливый. — Ну что, по домам? — спросила Кэсси, когда стемнело. — Да, — сказал Илья слишком быстро. — Оставайтесь! — предложил Буд. — Ещё пиво есть. — Нет, нам пора. — Илья… — Нам правда пора. Спасибо за вечер. Он встал. Шейн — тоже. Они попрощались, обнялись, поблагодарили. В машине Илья молчал. Завёл двигатель. Выжал газ. — Ты превышаешь скорость, — сказал Шейн. — Молчи. — Нас остановят. — Пусть. — Илья… — Я сказал — молчи. Шейн замолчал. Потому что не хотел говорить. Потому что хотел только одного — чтобы Илья довёз их до дома. Дорога должна была занять двадцать минут. Илья проехал за десять. Илья влетел в дом, не разулся. Не поздоровался с Аней, которая удивлённо смотрела на них с дивана. Шейн — за ним. — В спальню, — сказал Илья. Голос сел. Он был хриплым, почти неузнаваемым. — Я хочу… — В спальню. Они поднялись наверх. Илья закрыл дверь. Повернулся к Шейну. Посмотрел на него — на свитер, на штаны, на лицо. — Сними, — сказал он. — Что? — Сними всё. Я хочу видеть. Шейн снял свитер. Медленно. Сначала потянул за край, потом поднял вверх, освобождая голову, потом руки. Свитер упал на пол. Ошейник открылся. Кожа блеснула в свете лампы. Кольцо звякнуло. Илья выдохнул — громко, с шумом. Шейн снял штаны. Расстегнул пуговицу, потянул молнию, стянул вниз. Штаны упали к ногам. Он перешагнул через них. Остался в чулках, кружевных стрингах, ошейнике. Илья смотрел на него. На кружево на бёдрах. На тонкую полоску ткани между ягодиц. На бледную кожу, которую чулки делали ещё бледнее. На ошейник на шее. На металлическое кольцо, которое поблёскивало. Его дыхание стало тяжёлым, рваным. Грудь вздымалась. Глаза потемнели. В них горело что-то дикое — голод, который он сдерживал несколько часов. Который копился весь вечер. — Пробка? — спросил он. — Внутри. — Покажи. Шейн повернулся. Наклонился. Илья увидел край пробки, виднеющийся между тонкой полоской стринг. — Ты… — он не договорил. Подошёл. Провёл пальцем по кружеву на бёдрах. Потом по пробке. Нажал на неё. Шейн вздрогнул. — Ты был грустным, — сказал Шейн, выпрямляясь. — Ты сделал это для меня? — Для тебя. Чтобы ты улыбнулся. Чтобы ты захотел. Чтобы ты вспомнил, как сильно я тебя люблю. Илья смотрел на него. В глазах блестели слёзы. — Я забыл, — сказал он. — Забыл, как это — хотеть. — Я напомню. Шейн шагнул к нему. Взял его руку, прижал к своей груди — туда, где сердце колотилось как бешеное. — Чувствуешь? — спросил он. — Это из-за тебя. Только из-за тебя. Илья провёл пальцами по его шее, по ошейнику, по ключицам. Потрогал кольцо. Подергал его. Ошейник натянулся, сдавил горло. Шейн выдохнул. — Ты надел это для меня, — сказал Илья. — Для тебя. — Ты самый красивый человек на свете. Илья схватил его за ошейник. За кольцо. Потянул на себя. Шейн упал ему на грудь. Илья поцеловал его — грубо, жадно, почти больно. Зубы царапали губы, язык вторгался глубоко, руки сжимали бёдра, сминали кружево стринг, скользили по чулкам. — Я скучал по тебе, — прошептал он, отрываясь на секунду. — По тому, как ты пахнешь. По тому, как ты дышишь. По тому, как ты смотришь на меня. По тому, как ты кончаешь. — Я здесь. Я никуда не уходил. — Я знаю. Но я был далеко. Внутри себя. Не мог выбраться. — Я вытащу тебя. Шейн упал на спину. Кровать прогнулась под его весом. Чулки скользнули по простыне — ткань зашуршала. Силиконовые резинки впились в бёдра. Стринги натянулись, открывая почти всё. Ошейник звякнул кольцом, ударившись о ключицу. Пробка внутри напомнила о себе — твёрдая, горячая, уже не холодная. Илья навис сверху. Не раздеваясь. Ещё в джинсах, в рубашке, с расстёгнутыми пуговицами, сквозь которые виднелась грудь. Он смотрел на Шейна сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своего желания. — Ты даже не разденёшься? — спросил Шейн. — Сначала посмотрю на тебя. Он провёл руками по чулкам — от щиколоток до бёдер. Медленно, с нажимом. Ткань была гладкой, прохладной, натянутой на горячей коже. Пальцы задержались на силиконовых резинках, обвели их, нажали. Резинки впились в кожу, оставили красные полосы. — Они порвутся, — сказал Илья. — Надейся. Илья усмехнулся. Стянул с Шейна стринги — не снял, а потянул вниз, но не до конца. Ткань натянулась, кружево затрещало. Илья рванул. Кружево разошлось с треском — сначала с одной стороны, потом с другой, потом посередине. Стринги упали на пол, остатки кружева повисли на бёдрах. Шейн остался в чулках, ошейнике и пробке. Илья провёл пальцами по кружеву, которое ещё держалось на бёдрах. Рваные края, нитки. Потом провёл по чулкам — от резинок до колен. Илья наклонился. Поцеловал его в шею — прямо поверх ошейника. Кожа и металл. Металлическое кольцо звякнуло о зубы, когда он сжал его губами. Шейн выгнулся. — Илья… Он спустился ниже. Поцеловал ключицы, грудь, живот. Пальцы скользили по чулкам, сжимали бёдра, раздвигали ноги. Силиконовые резинки скользили, но держали. — Ты так дрожишь, — сказал Илья. — Потому что ты меня мучаешь. — Я ещё не начал. Он вытащил пробку. Резко. Шейн вскрикнул — громко, отчаянно. Крик разнёсся по комнате. — Не сдерживайся, — сказал Илья. — Я хочу слышать тебя. Он наклонился. Провёл языком по краю того места, где только что была пробка. Шейн застонал — громко, на выдохе. — Илья… — Что? — Пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Я хочу… — Чего? — Тебя. Илья поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх. Взялся за кольцо ошейника. Потянул. Шейн выгнулся, горло открылось. — Ты получишь. Он вылизывал его — настойчиво, глубоко, проникая языком. Шейн выгибался, сжимал простыни, стонал. Чулки скользили по кровати, силиконовые резинки тянули кожу. Ошейник туго обхватывал шею, кольцо звенело при каждом движении. — Я сейчас… — прошептал Шейн. — Нет. — Не могу… — Можешь. Илья ускорился. Шейн закричал — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Кончил без рук, просто от языка Ильи, от трения, от того, как его довели до предела. Он лежал, тяжело дыша, сжимал простыни. Чулки порвались на бёдрах — ткань разошлась, открывая кожу. Силиконовые резинки лопнули, повисли. Ошейник сдавил шею, кольцо впилось в ключицу. — Хорошо? — спросил Илья. — Очень. — Я ещё не начал. Илья снял рубашку. Потом джинсы. Остался в одних трусах. Шейн смотрел на него — на грудь, на татуировку гагары, на рельефный пресс. — Иди сюда, — сказал он. Илья подвинулся ближе. Шейн сел, стащил с него трусы. Член был твёрдым, блестящим от предэякулята. — Ты хотел? — спросил Шейн. — Я сходил с ума весь вечер. От твоих фотографий. От того, что ты сидел рядом и улыбался, а под одеждой было это. — А теперь? — Теперь я хочу, чтобы ты… Шейн не дал договорить. Он наклонился и взял член Ильи в рот. Глубоко, сразу. Илья выдохнул, запрокинул голову. Пальцы вцепились в волосы Шейна. — Ты… — прошептал он. Шейн не отвечал. Он сосал жадно, быстро, ритмично. Язык обводил головку, касался уздечки, скользил по стволу. Илья дрожал, сжимал пальцы, громко стонал. — Не останавливайся… Шейн не останавливался. Он брал глубже, дразнил, доводил до предела и снова начинал. Илья сжимал его плечи, дышал тяжело, рвано. — Я сейчас… — выдохнул он. Шейн отстранился. — Нет, — сказал он. — Что? — Не сейчас. Я хочу, чтобы ты кончил в меня. — Шейн… — Трахни меня. Сначала трахни. Илья смотрел на него. В глазах горело желание и нетерпение. — Ты убьёшь меня, — сказал он. Илья достал смазку из ящика. Выдавил на пальцы. Посмотрел на Шейна. — Раздвинь ноги. Шейн раздвинул. Илья ввёл один палец — медленно, аккуратно. Шейн вздрогнул. — Холодно? — Немного. — Сейчас согреется. Илья двигал пальцем внутри, растягивая, подготавливая. Добавил второй. Шейн застонал — громко, не сдерживаясь. — Ещё, — прошептал он. — Ещё? — Да. Третий палец. Шейн сжал простыни, выгнулся. — Илья… я готов… — Ещё нет. — Я готов. Илья убрал пальцы. Намазал член смазкой. Приставил к входу. Потянул за кольцо ошейника. Шейн выгнулся, горло открылось. — Смотри на меня, — сказал он. Шейн повернулся. Посмотрел в глаза. Илья вошёл. Не медленно. Резко. Глубоко. До конца. Шейн закричал — громко, на весь дом. Не сдерживаясь. Не зажимая рот. Крик разнёсся по спальне, по коридору, наверное, даже по улице. Илья замер. Посмотрел на него сверху вниз. Взялся за кольцо ошейника. Потянул вверх. Шейн выгнулся. Ошейник сдавил шею. Дышать стало трудно, но это было то, что нужно. То, чего он хотел. — Так тебе нравится? — спросил Илья. — Да. — Ещё? — Да. Илья начал двигаться. Жёстко, быстро, почти безжалостно. Каждый толчок отдавался в теле Шейна. Кровать стучала о стену. Чулки порвались окончательно — ткань разошлась, повисла клочьями. Шейн кричал. Громко. Не стесняясь. Не зажимая рот. Илья не просил его замолчать. Не говорил «тише». Он хотел слышать его. Хотел знать, что Шейн чувствует. Хотел чувствовать сам. — Чей ты? — прорычал Илья. — Твой. — Для кого ты выглядишь, как маленькая грязная шлюха? — Для тебя. Только для тебя. Илья ускорился. Шейн кончил с криком, вцепившись в Илью. Второй раз за вечер. Без рук. Илья кончил следом — в него, не вынимая, с рыком, с русским матом. Они лежали молча. Тяжело дышали. Порванные чулки свисали с ног клочьями. Ошейник расстегнулся — кольцо упало на простыню. Шейн первым нарушил тишину. — Что ты сказал? — спросил он. — Что ты самый красивый человек на свете, — ответил Илья. — Это не считая. — Что? — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Шейн улыбнулся. — Чулки порвались, — сказал он. — Ты их порвал. — И стринги тоже. И ошейник расстегнулся. — Ты жесток. — Ты меня спровоцировал. — Я хотел, чтобы ты улыбнулся. — Я улыбнулся. — Я хотел, чтобы ты почувствовал себя счастливым. Илья посмотрел на него, его взгляд был мягким, полным любви. — Я счастлив, просто потому что ты есть Шейн Розанов-Холландер — Холландер-Розанов Илья рассмеялся — впервые за несколько недель. Шейн почувствовал, как внутри разливается тепло. Они долго лежали в темноте. Аня заскулила за дверью. Илья встал, натянул штаны, пошёл кормить её. Шейн остался лежать, глядя в потолок. Чулки были порваны, стринги разорваны, ошейник валялся на полу. Шейн чувствовал себя опустошённым, уставшим, счастливым. Илья вернулся. Лёг рядом. Шейн проснулся от того, что Илья гладил его по волосам. — Доброе утро, — сказал Илья. — Доброе. — Ты вчера… — Я знаю. — Ты сделал это для меня. — Для тебя. Илья помолчал. Потом сказал: — Спасибо. — Не за что. — Ты вытащил меня. — Я обещал. Илья притянул его ближе, обнял. Уткнулся носом в макушку. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Шейн. — Я тоже. Аня прыгнула на кровать, устроилась у них в ногах. — Она ревнует, — сказал Илья. — Она рада, что ты улыбаешься. Илья улыбнулся. — Я рад, что ты есть. — Я всегда буду. Они лежали в тишине. За окном вставало солнце.