Осколки света

«Слабость тела не есть слабость духа. Тот, кто учится жить со своим недостатком, знает о жизни больше, чем тот, кто видит все стороны мира.»

Сёрен Кьеркегор

Следующие два дня прошли в напряжённом, липком молчании, которое обитатели виллы Супер Камень старались не замечать. Но это было невозможно, как невозможно было игнорировать слонов в посудной лавке — а слонов в этой лавке собралось несколько. Сначала никто не говорил вслух. Рон бесшумно скользил по комнатам, разливая чай и поправляя шторы, но его взгляд — острый, цепкий, профессиональный — фиксировал каждую мелочь. Чхве Хан делал вид, что читает утренние сводки, но ни одна буква не доходила до его сознания — он просто сжимал бумаги и смотрел в одну точку. Эрухабен замирал в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал. Всегда наблюдал. А Кейл... Кейл делал вид, что ничего не изменилось. Но всё изменилось. Во-первых, Кейл перестал садиться за стол слева от кого-либо. Если раньше он мог занять любое место — где придётся, где удобнее, где ближе к чайнику, — то теперь неизменно выбирал крайний правый стул. С правого края он мог видеть всех, кто входил в комнату. С правого края никто не мог подойти к нему незаметно. С правого края его мёртвая зона — левая половина — была обращена к стене, а не к людям. Эрухабен заметил это в первый же день. Как Кейл вошёл в столовую, как его единственный глаз скользнул по свободным местам, как он отодвинул стул слева от Чхве Хана и бесшумно переместился на другой конец стола. Дракон ничего не сказал. Только сжал пальцами подлокотник кресла и подумал: «Он боится. Не нас. А того, что мы увидим». Во-вторых, Кейл начал пропускать предметы, если они оказывались слева от него. Чашка, которую Рон ставил слева от тарелки — по старой привычке, по той самой, что вырабатывалась годами, — так и оставалась нетронутой. Кейл пил чай только из той посуды, что стояла справа. Он не жаловался, не просил переставить. Просто игнорировал. И Рону, с его феноменальной наблюдательностью, потребовалось всего несколько завтраков, чтобы понять: чашку нужно ставить с правой стороны. Книга, лежащая на левом подлокотнике кресла в библиотеке, так и пролежала там до вечера. Кейл прошёл мимо неё несколько раз — мимо, хотя раньше он обязательно взял бы её, пролистал, положил на столик. Теперь он просто не замечал. Чхве Хан, войдя в библиотеку, увидел книгу, перевёл взгляд на Кейла — тот сидел в кресле, уставившись в окно, — и молча подвинул фолиант ближе к центру. На правый подлокотник. Мечник тоже ничего не сказал, но его челюсть сжималась всё сильнее с каждым разом. И в-третьих, Кейл перестал поворачивать голову налево. Совсем. Раньше это было естественным движением — чуть повернуть шею, чтобы посмотреть на говорящего, на звук, на движение. Теперь же любой вопрос, звучащий с левой стороны, заставлял его разворачиваться всем корпусом: плечи, грудь, бёдра — всё тело поворачивалось, медленно, будто каждое движение причиняло боль. Он делал вид, что это просто привычка — такая же, как у старых вояк, которые берегут шею после боевых ранений. Но все уже поняли: это не привычка. Это необходимость. Эрухабен видел, как Кейл развернулся к Рону, когда тот спросил о завтраке. Как замер на секунду, прежде чем ответить. Как его правый глаз искал лицо собеседника — слишком настойчиво, слишком целенаправленно. «Он не видит слева, — в который раз подумал дракон. — Или почти не видит. И боится, что если повернёт голову, то пропустит что-то важное. Или... или не сможет правильно оценить расстояние».

***

Дети, как это часто бывает, заметили то, что взрослые старались не замечать. Не потому, что они были умнее — просто они не знали, что нужно молчать. Раон, который обычно носился по вилле сломя голову и не обращал внимания на такие тонкости, как «куда кто смотрит», в какой-то момент приземлился на левое плечо Кейла. Маленькие коготки вцепились в ткань рубашки, тёплое тельце прижалось к шее. Дракончик любил так сидеть — на плече, близко к лицу человека, чтобы можно было шептать ему на ухо всякие глупости или просто наслаждаться компанией. — Человек, почему ты на меня не смотришь? — спросил Раон, наклоняя голову. В его больших сапфировых глазах светилось недоумение. — Я здесь! Кейл замер. На секунду — всего на одну короткую секунду — его правый глаз дёрнулся влево, пытаясь поймать силуэт дракончика. Но левая половина мира была пуста. Там не было ни лица, ни блестящей чешуи, ни удивлённых глаз. Только темнота. Он не стал поворачивать голову. Он развернулся всем корпусом — медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, — и поймал дракончика правым глазом. Тепло, исходящее от маленького тельца, было настоящим. Голос — живым. — Вижу, — мягко улыбнулся Кейл. — Просто задумался. — Ты всегда задумываешься в последнее время, — надулся Раон, но спорить не стал. Он был драконом, пусть и маленьким, и чуял, когда лучше не лезть. — Это скучно! Он взмахнул крыльями, перелетел через голову Кейла и приземлился на правое плечо. Устроился поудобнее, обвил хвостом воротник рубашки. — Извини, — сказал Кейл, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала та лёгкая, почти неуловимая нотка, которую все называли «фирменным сарказмом Кейла». — Постараюсь думать быстрее. Шутка вышла плоской. Слишком плоской даже для него. Но Раон хихикнул — то ли от неловкости, то ли потому, что хотел поддержать. Его маленькое тело дрогнуло в беззвучном смехе, и Кейл почувствовал эту дрожь на своём плече. — Дурак, — прошептал дракончик, но сказал это почти ласково. — Ты всё равно лучший. Кейл ничего не ответил. Он просто сидел, чувствуя тепло дракончика на своём плече, и смотрел в окно — правым глазом. «Он знает, — подумал Кейл. — Или догадывается. Но ему всё равно». Это знание грело сильнее, чем любой плед.

***

Чхве Хан, стоявший в дверях, видел всю эту сцену. Видел, как Кейл развернулся всем телом, как его единственный глаз искал Раона, как он улыбнулся той кривой улыбкой, которая стала его новой маской. Мечник не сказал ни слова. Только сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. — Панк, — тихо окликнул его Рон. Дворецкий стоял за его спиной, бесшумный, как тень. — Не сейчас. — Когда? — так же тихо спросил мечник. — Когда он сам разрешит. Чхве Хан выдохнул — резко, почти зло, — и вышел в коридор.

***

Эрухабен, сидевший в кресле у камина, не проронил ни звука. Только смотрел на Кейла — на его профиль, на белую повязку, на спокойное, почти безмятежное лицо. «Ты хороший актёр, — подумал дракон. — Но я вижу. Я всё вижу». Он поднялся и бесшумно вышел из комнаты, оставив Кейла с Раоном на плече. В саду за окном начинался дождь. Мелкий, нудный, осенний. Капли стучали по стеклу, и Кейл закрыл правый глаз, прислушиваясь к этому звуку. «Сколько ещё? — спросил он себя. — Сколько я смогу притворяться?» Ответа не было. Только дождь. И тёплое, живое дыхание дракончика у самого уха.

***

Утро второго дня. Кухня. Бикрос готовил завтрак в одиночестве. Раньше на кухне всегда было людно — Рон заходил за чаем, дети крутились под ногами, выпрашивая сладости, а иногда и сам Кейл забредал с кружкой и садился на табурет, наблюдая за процессом. Но сегодня, как и вчера, здесь было только двое: он за плитой и Чхве Хан, вросший в стул у окна, которого он старался держать подальше от кухонной утвари. Бикрос взбивал яйца, когда услышал шаги. Тяжёлые, с лёгкой хрипотцой — так ходит человек, который не спал вторую ночь подряд. Он не обернулся. Знал, кто это. Чхве Хан появился на пороге, задержался на секунду, словно колеблясь — входить или нет, — потом всё же перешагнул порог и рухнул на стул. Мечник не ел уже вторые сутки. Это было тревожным звоночком, и не только для Бикроса. Отец — Рон — заметил это ещё вчера вечером, но ничего не сказал, только молча убрал нетронутую тарелку. Бикрос знал: Чхве Хан отказывался от еды только тогда, когда был по-настоящему зол или напуган. А иногда — когда и то, и другое одновременно. Сейчас, судя по всему, было именно так. Бикрос продолжал взбивать яйца. Венчик звенел о стенки миски — мерный, монотонный звук, который должен был успокаивать, но не успокаивал. На плите шипело масло, и запах топлёного жира смешивался с горьковатым ароматом утреннего кофе. Обычно Бикрос любил этот запах. Он означал начало дня, уют, дом. Сейчас он казался приторным, почти тошнотворным. — Ты видел его сегодня? — спросил Бикрос, не оборачиваясь. Голос его был ровным, даже слишком. Он боялся, что если спросит по-другому, Чхве Хан замкнётся. Мечник и так был на грани — Бикрос видел это по его плечам, по тому, как неестественно прямо тот сидел, будто боялся расслабиться даже на секунду. Чхве Хан сидел за столом, уставившись в одну точку. На столешницу. На пятно от кофе, которое Рон забыл вытереть. На трещину в дереве, появившуюся ещё прошлой зимой. Куда угодно, только не на Бикроса. — Он встал в шесть, — сказал мечник. Голос его был глухим, будто он говорил через вату. — Вышел на террасу. Стоял там час, глядя на сад. Бикрос замер. Венчик затих. Он знал, что значит «стоял на террасе». Это значило, что Кейл не спал. Опять. Что он смотрел в темноту, потому что боялся закрыть глаз. Что он ждал рассвета, как ждут приговора. — Потом вернулся, — продолжил Чхве Хан, и его голос стал ещё тише, — сел за стол и... подвинул все бумаги на правую сторону стола. — Это странно? — спросил Бикрос, откладывая венчик и поворачиваясь к мечнику. — Это странно, потому что раньше ему было всё равно, где лежат бумаги, — Чхве Хан наконец поднял глаза. Бикрос увидел в них то, что сам старательно прятал: красные прожилки, тёмные круги, глубокую, выматывающую тревогу. — Он перекладывает вещи. Все вещи. С левой стороны на правую. Даже книги в библиотеке. Даже те, что лежали на одном месте годами. Бикрос отложил нож — тот самый, которым резал хлеб, — и повернулся к мечнику всем телом. Медленно, будто боялся спугнуть. — Ты думаешь... — начал он, но не договорил. — Я ничего не думаю, — резко перебил Чхве Хан. Слишком резко. Словно если бы он позволил себе думать, то не смог бы сдержать то, что копилось внутри. — Я знаю. Он не видит левым глазом. Или почти не видит. — Мечник сжал кулаки так, что костяшки побелели. — И он скрывает это. — Почему? — вопрос вырвался сам собой, хотя Бикрос уже знал ответ. — Потому что он идиот! — Чхве Хан вскочил, опрокинув стул. Тот с грохотом ударился о каменный пол, и звук разнёсся по кухне, как выстрел. — Потому что он не хочет нас беспокоить! Потому что ему кажется, что он справится сам! — Мечник заходил по кухне взад-вперёд, мешая Бикросу, но повар не возражал. Только смотрел, как тот мечется, как тяжело дышит, как его пальцы сжимаются и разжимаются в бессильной ярости. — И потому что если мы узнаем, мы пойдём и убьём Дерута, а он не хочет, чтобы мы марали руки из-за него! Последние слова он почти выкрикнул, и в этом крике было столько боли, что Бикрос на секунду забыл, как дышать. Он смотрел на Чхве Хана — на этого огромного, сильного, привыкшего всё решать мечом человека, — и видел перед собой не воина, а мальчишку, который не знает, как помочь тому, кого любит. Бикрос молча подошёл, поднял стул, поставил на место. Движения его были неторопливыми, почти ленивыми, но в них чувствовалась та же твёрдая решимость, что и в его отце. — Он прав, — сказал повар тихо. Так тихо, что Чхве Хан едва расслышал. — Что?! — мечник замер на месте, его глаза расширились. — Он прав, что не хочет, чтобы вы убивали герцога, — повторил Бикрос, глядя ему прямо в глаза. — Это не решит проблему. Это создаст новые. Особенно для Лили и Басена. Ты хочешь, чтобы они выросли без отца? Чтобы их мать стала вдовой из-за того, что мы не смогли сдержать гнев? Чхве Хан замер. Его грудь тяжело вздымалась, но он не двигался. Стоял посреди кухни, как статуя, и смотрел на Бикроса — не видя, но и не отводя взгляда. — Я знаю, — наконец сказал он. Голос его сел, превратился в хриплый шёпот. — Я всё это знаю. Он сел обратно — не рухнул, как в прошлый раз, а опустился медленно, словно каждое движение давалось с трудом. Закрыл лицо руками. Широкие ладони, мозолистые, в мелких шрамах от меча, дрожали. — Но когда я смотрю, как он спотыкается о порог, который видел тысячу раз... — Чхве Хан замолчал, сглотнул. — У меня руки чешутся. Я хочу найти этого ублюдка и... — Потерпи, — посоветовал Бикрос, возвращаясь к плите. Еда почти догорела, но он выключил огонь и накрыл сковороду крышкой — пусть постоит. — Скоро что-то случится. Отец что-то задумал. — Откуда ты знаешь? — Чхве Хан поднял голову. Его глаза были красными, но сухими. Бикрос усмехнулся — невесело, уголком губ. — Он точит ножи уже два часа. И улыбается. Чхве Хан поёжился. Этот жест — почти детский, совсем не идущий его могучей фигуре — заставил Бикроса на секунду забыть о напряжении. — Это плохой знак, — сказал мечник. — Это знак того, что он на чьей-то стороне, — Бикрос снова усмехнулся, но в глазах его не было веселья. Только холодная, выверенная решимость. Такая же, как у Рона. — Вопрос только в том, на чьей именно. Чхве Хан посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул — сам себе, не Бикросу, — и поднялся. — Я пойду проверю периметр, — сказал он и вышел, не оглядываясь. Бикрос остался один. Он снял крышку со сковороды, посмотрел на подгоревшие яйца и выбросил их в ведро. Достал новые, разбил в миску. Взбил. Вылил на сковороду. Запах свежей яичницы заполнил кухню, и Бикрос подумал: «Хорошо, что хоть готовка не требует зрения. Только рук и сердца». Он улыбнулся своей мысли — криво, как улыбался Кейл в последнее время, — и продолжил готовить. Кто-то должен был заботиться о них. Даже если они не хотели, чтобы о них заботились.

***

Обед. Общий зал. Кейл спустился к обеду в тёмно-синей рубашке с длинными рукавами. Он начал носить более тёмную одежду в последнее время — словно пытался слиться с тенями, стать незаметнее, раствориться в полумраке, который стал его постоянным спутником. Чёрный, тёмно-синий, графитовый — никаких ярких красок, никаких отвлекающих деталей. Только то, что не привлекает внимания. Повязка на левом глазу была свежей, ровно наложенной. Края бинтов аккуратно заправлены, без единой складки — Рон, должно быть, помогал ему утром. Кейл не просил об этом, но дворецкий появился на пороге его комнаты ровно в семь, с новым рулоном бинтов и молчаливым вопросом в глазах. Кейл кивнул — и Рон принялся за работу. Его пальцы были тёплыми, почти невесомыми, и Кейл закрыл правый глаз, чтобы не видеть собственного отражения в зеркале. За столом собрались почти все. Рон, как всегда, бесшумно разливал чай. Чхве Хан сидел, сжав кулаки на коленях, и смотрел в одну точку. Розалин пришла с растрёпанными волосами — она работала всю ночь над новым заклинанием, но бросила всё, когда услышала, что Кейл спустился. Дети — Раон, Он и Хонг — притихли, чувствуя напряжение. Даже Раон, который обычно носился по комнате, сидел на спинке стула, сложив крылья, и только изредка поглядывал на Кейла. Даже Альберу появился — телепортировался прямо в кресло, едва успев поздороваться. Его одежда была дорожной, слегка помятой — видимо, он вырвался из дворца прямо посреди совещания. В руке он сжимал конверт с гербом Хенитьюз. — Дорогой донсен, — начал принц без предисловий, даже не поздоровавшись как следует. Голос его был ровным, но слишком напряжённым. — Я получил письмо от твоей... — он запнулся, подбирая слово, — от герцогини Виолан. Все замерли. Даже Рон, разливавший чай, остановился на секунду, и только капли с носика чайника продолжали падать в чашку, нарушая тишину. — Она приглашает тебя на семейный разговор в поместье Харрис. Завтра вечером. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. В комнате не было слышно ни вздохов, ни шороха одежды. Только потрескивание углей в камине — и то, казалось, затихло, прислушиваясь. — Ты не пойдёшь, — сказал Эрухабен. Это был не вопрос. Это был приговор, произнесённый тоном, не терпящим возражений. Кейл поднял на него правый глаз. Взгляд был спокойным, почти пустым — тем самым выражением, которое Эрухабен ненавидел больше всего на свете. Потому что за этой пустотой нельзя было разглядеть настоящего Кейла. Только маску. Только стену. — Пойду, — ответил Кейл. Голос его был ровным, как застывшая гладь озера. — Нет. — Эрухабен-ним, я понимаю ваше беспокойство, но это не вам решать. — Чья-то забота о тебе — не «беспокойство», Кейл. — Дракон подался вперёд, и его тень упала на стол, накрывая тарелки и чашки. — Это ответственность, которую мы на себя взяли. А ты её игнорируешь. — Я не просил вас брать на себя эту ответственность. — А мы и не спрашивали! — рявкнул Чхве Хан, вскакивая. Стул, на котором он сидел, с грохотом отлетел назад, ударился о стену и замер. Мечник стоял, тяжело дыша, его лицо покраснело, а глаза метали молнии. — Кейл-ним, простите, но вы... вы просто... нельзя так! Кейл медленно повернулся к нему всем корпусом — никакого резкого движения головой, только плавный, почти механический разворот плеч и корпуса. Правый глаз нашёл лицо Чхве Хана, зафиксировал его, оценил расстояние. — Нельзя так что, Чхве Хан? — спросил Кейл. В его голосе не было ни вызова, ни злости. Только усталое любопытство — как у человека, который уже знает ответ, но хочет услышать его вслух. — Нельзя... — мечник запнулся. Его губы дрожали, подбирая слова. — Нельзя отказываться от помощи. Нельзя делать вид, что всё в порядке, когда это не так. И нельзя идти туда, где вас могут снова ударить! — Он почти выкрикнул последнюю фразу, и в ней было столько боли, что Розалин опустила глаза, не в силах смотреть. — Меня ударили один раз. И это была моя ошибка. — Ошибка?! — голос Эрухабена стал низким, почти рычащим. Дракон поднялся с кресла, и в этом движении была вся его древняя, сдерживаемая ярость. — Ты называешь ошибкой то, что какой-то пьяный ублюдок разбил тебе голову? То, что ты теперь... — он осёкся, заметив, как дёрнулась рука Кейла, потянувшаяся к повязке. Этот жест — нервный, почти детский — заставил дракона замолчать на полуслове. — Что я теперь? — спокойно спросил Кейл. Правый глаз смотрел прямо, без страха, но в глубине его застыла такая усталость, что Эрухабену захотелось закричать. — Договаривайте, Эрухабен-ним. Дракон сжал кулаки так, что костяшки побелели. Казалось, ещё секунда — и в комнате что-то треснет: стул, стол, чашка в чьей-то руке. Но он сдержался. Выдохнул. Медленно, со скрипом, разжал пальцы. — Ничего. Не важно. — Вот и я о том же, — Кейл взял правой рукой чашку с чаем. Рон, как всегда, поставил её с правой стороны — на том самом месте, где Кейл мог её видеть, не поворачивая головы. — Не важно. Я иду на разговор, потому что это нужно не мне. Это нужно Лили и Басену. И мадам Виолан. — Он отпил глоток, не чувствуя вкуса. — Если я откажусь, они решат, что я обижен и злопамятен. А я не хочу, чтобы дети росли с мыслью, что их брат — злой. — Ты не злой, — тихо сказала Розалин. Она молчала всё это время, вжавшись в спинку стула, и только сейчас подала голос. Её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Ты просто... слишком добрый. Кейл усмехнулся. Кривой, асимметричной улыбкой — левая сторона губ почти не двигалась из-за небольшого шрама, правая приподнялась вверх. — Мисс Розалин, меня в прошлой жизни называли порчей и проклятием. — Он поставил чашку на стол и поднялся. — Доброта тут ни при чём. Он допил чай — одним глотком, хотя тот был горячим — и поставил чашку на блюдце. Рон подхватил её, не издав ни звука. — Я пойду готовиться. Завтра вечером уезжаю. Он вышел из зала, не оглядываясь. Его шаги были ровными, уверенными — он не шаркал, не замедлялся, не искал стену. Но все видели, как у двери он на секунду замер, будто ожидая окрика. Никто не окликнул. Дверь закрылась. В комнате повисло гробовое молчание. Розалин первой не выдержала. Она закрыла лицо руками и тихо, беззвучно заплакала. Плечи её вздрагивали, но она не издала ни звука — только слёзы капали сквозь пальцы на скатерть. Чхве Хан стоял, глядя на дверь, и не двигался. Его кулаки сжимались и разжимались — механически, бессознательно. — Он прав, — сказал Альберу, нарушая тишину. Голос его был жёстким, почти злым. — Ему нужно ехать. Если он не поедет, Виолан не простит себе. И дети не поймут. — А если его там снова... — начал Чхве Хан, но принц перебил. — Не будет. — Альберу повернулся к нему, и в его глазах горела холодная решимость. — Я прослежу. Завтра я буду там. Не как принц — как старший брат. Эрухабен смотрел на дверь, за которой скрылся Кейл. Золотистые глаза его потемнели, стали почти чёрными. — Он не должен был проходить через это один, — тихо сказал он. — Он и не проходит, — ответил Рон, появляясь из ниоткуда с новым чайником. — Мы здесь. Дракон кивнул. — Да. Мы здесь. Но легче от этого не стало.

***

Комната Кейла. Вечер. Он сидел на краю кровати, глядя в окно. Комната погружалась в сумерки — за окном догорал хмурый осенний день, и небо было серым, без единого просвета. Кейл не зажигал свечей. Ему хватало и того света, что просачивался снаружи — тусклого, безнадёжного, как всё, что происходило в последнее время. Правое окно — то, что справа от него — было хорошо. Он видел сквозь него очертания сада: мокрые ветки деревьев, лужи на дорожках, одинокую птицу на заборе. Всё было на месте. Всё было реальным. Левое окно — то, что слева, — было расплывчатым пятном, в котором невозможно было различить ни силуэтов, ни света. Стекло, рама, подоконник — всё сливалось в бесформенную массу, в мазню, которую не имело смысла рассматривать. Кейл давно перестал туда смотреть. Зачем? Там не было ничего, кроме напоминания о том, что он потерял. Он уже привык. Почти. <Кейл, ты уверен, что хочешь идти?> — голос Вора был мягким, почти шёпотом. Она говорила с ним так, как говорят с ранеными зверями — тихо, осторожно, боясь спровоцировать рык. «Нет, — мысленно ответил он. — Но это не имеет значения». <Имеет. Твоя безопасность имеет значение.> «Моя безопасность никогда не была приоритетом. И вы это знаете». <Знаем. И это нас бесит.> Кейл усмехнулся. Древние силы, как всегда, были на его стороне — даже когда он сам не был на своей стороне. В этом было что-то утешительное. И одновременно — выматывающее. Потому что даже они, всемогущие и древние, не могли сейчас ничего изменить. Он провёл рукой по повязке — нервный жест, от которого не мог избавиться. Ткань была чуть влажной от мази, ровной, гладкой. Рон хорошо постарался. Под повязкой, под закрытым веком, пульсировала тупая боль — не острая, не режущая, а ноющая, как зуб, который пора бы вырвать, но всё никак не доходят руки. «Завтра, — подумал Кейл. — Завтра я снова увижу Виолан. И Лили. И Басена. А может быть, и его». Мысль о Деруте заставила его правый глаз сузиться. Не от гнева — от напряжения. Словно тело само готовилось к удару, хотя разум знал, что сейчас опасности нет. <Ты боишься? — спросил Супер Камень. Его голос был низким, спокойным, как шорох древних скал.> «Да, — честно ответил Кейл. — Но не за себя. За них». <Они не дети, — возразил Хранитель. — Лили ещё ребёнок, но Басен уже взрослеет. Они справятся.> «Я не хочу, чтобы они справлялись. Я хочу, чтобы они были счастливы». <Тогда не езжай.> «Не могу». <Почему?> «Потому что если я не поеду, они решат, что я бросил их. А я не бросаю своих». Разговор прервался. Древние силы замолчали — не потому, что нечего было сказать, а потому, что поняли: его не переубедить. Раздался стук в дверь. Три коротких удара — вежливых, но твёрдых. Рон никогда не стучал громко. Он просто давал знать о себе, не больше. — Войдите, — сказал Кейл, не поворачивая головы. Он знал, кто это. По походке, по паузе между стуком и шагом, по тому, как дверь открылась — бесшумно, без скрипа. Вошёл Рон. Без подноса, без чая. Просто вошёл и закрыл за собой дверь. Щёлкнул замок, и комната стала ещё тише. Кейл почувствовал это сразу: что-то изменилось. В воздухе. В позе дворецкого. В том, как он стоял — чуть ближе, чем обычно, и не отводил взгляда. — Молодой господин, — начал Рон, и Кейл сразу понял: это будет серьёзный разговор. Рон никогда не называл его «молодой господин» без повода. Обычно это было «Господин Кейл» или просто «вы». Но сейчас — официально, почти церемониально. Как перед докладом. — Да, Рон? — Кейл повернулся к нему всем корпусом. Правый глаз нашёл лицо дворецкого, зафиксировал его. Лицо Рона было спокойным, почти безмятежным — но Кейл видел, как напряжены его плечи, как пальцы левой руки чуть сжаты в кулак. Рон не носил оружия на поясе — он был оружием. И сейчас Кейл чувствовал это кожей. — Я не буду вас отговаривать, — сказал дворецкий. Его голос был ровным, без тени эмоций. — Бесполезно. — Он сделал паузу, и в этой паузе Кейл услышал то, что не было сказано: «Я знаю тебя. Я знаю, что ты упрям. Я знаю, что ты всё равно поедешь. Но я должен сказать это». — Но я хочу, чтобы вы знали, — продолжил Рон, и теперь в его голосе появилось что-то новое. Не угроза — скорее обещание, — если завтра что-то пойдёт не так, я не стану ждать вашего разрешения. Кейл посмотрел на него одним глазом. Секунду — другую. Правый глаз не моргал. Рон не отводил взгляда. — Ты угрожаешь герцогу? — спросил Кейл. В его голосе не было страха — только усталое любопытство. — Я констатирую факт, — Рон улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Бикроса бежали мурашки, а Чхве Хан инстинктивно хватался за меч. Улыбкой, которая не касалась глаз, но которая говорила: «Я уже всё решил. Я просто ставлю тебя в известность». — Моя работа — защищать вас. Если кто-то посмеет поднять на вас руку в моём присутствии... — он сделал паузу, и тишина стала почти осязаемой, — я сделаю свою работу. — Даже если этот кто-то — герцог Хенитьюз? — Кейл не отвел взгляда. — Даже если этот кто-то — сам Бог Смерти, — ответил Рон. Он поклонился — так же безупречно, как всегда, но в этом поклоне было что-то новое. Не уважение к господину, а клятва. Не формальность, а обещание. — Спокойной ночи, молодой господин. Он вышел. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Кейл остался сидеть, глядя в стену. В левой половине его мира было темно — как всегда. В правой — мерцал свет одинокой свечи на столике у кровати. Он не зажигал её, но она горела. Рон, наверное, зажёг, когда входил. «Странно, — подумал Кейл. — Раньше я боялся темноты. А теперь она стала частью меня». Он лёг, не раздеваясь. Рубашка была мягкой, почти шёлковой, и он чувствовал её прикосновение к коже — утешительное, как чья-то рука. Он закрыл правый глаз, и левая темнота поглотила его целиком. Но перед тем, как провалиться в сон — тяжёлый, без сновидений, — он услышал шаги за стеной. Рон не ушёл. Он стоял в коридоре, прислушиваясь. Ждал. «Я знаю, — подумал Кейл. — Я знаю, что ты не уйдёшь. Спасибо». Он не сказал этого вслух. Но Рон, должно быть, понял. Потому что шаги за стеной стихли. Дворецкий сел на пол, прислонившись спиной к двери, и закрыл глаза. Он тоже не спал. Но они были вместе. Даже через стену. Даже в темноте.

***

Где-то в другом конце виллы Эрухабен стоял у окна и смотрел на сад. Дождь кончился, но небо всё ещё было серым. В его руке была чашка давно остывшего чая. «Завтра, — подумал он. — Завтра решится слишком многое». Он не знал, что случится. Но знал, что будет рядом. Потому что это единственное, что он мог сделать. И этого было достаточно.

***

Утро следующего дня. Сборы. Вилла Супер Камень просыпалась медленно, неохотно, словно чувствуя, что день будет тяжёлым. За окнами ещё не рассвело по-настоящему — небо было серым, молочным, без намёка на солнце. Дождь, наконец, прекратился, но воздух оставался влажным, и капли с крыш падали в лужи с мерным, гипнотическим звоном. Кейл спустился вниз в тёмно-сером плаще — длинном, почти до пят, с высоким воротником, который он поднял, пряча половину лица. Плащ был старым, ещё с военных времён, и он не надевал его уже больше года. Но сегодня почему-то захотелось спрятаться. За тканью, за цветом, за тенью, которую отбрасывал капюшон, накинутый на голову. За плечами у него был небольшой рюкзак — кожаный, потёртый, с парой отделений. Внутри лежала смена белья, запасная повязка, маленькая аптечка и книга. Книга была на всякий случай — чтобы занять руки, если разговор зайдёт в тупик. Или чтобы не смотреть в глаза. В правой руке он сжимал свиток телепортации. Пергамент был тёплым от магии, шершавым на ощупь, с выцветшими письменами по краям. Кейл провёл пальцем по одному из символов — древний знак, открывающий портал. Он использовал такие свитки сотни раз, но сегодня почему-то пальцы дрожали. Он вышел в общий зал. Там уже стояли почти все, хотя было ещё рано. Рон — с подносом, который так и не поставил на стол. Чхве Хан — у двери, с мечом на поясе, в дорожном плаще. Розалин — в халате, с кружкой кофе, которую она не пила. Дети — Раон на спинке стула, Он и Хонг, прижавшиеся друг к другу на диване. И Эрухабен — у камина, скрестив руки на груди. Все они смотрели на Кейла. С надеждой. Со страхом. С мольбой. — Я не один, — сказал он, увидев вытянутые лица. Голос его был ровным, почти будничным, но в этой будничности чувствовалось напряжение, как перед прыжком в холодную воду. — Чхве Хан едет со мной. Мечник кивнул. Коротко, без лишних слов. Он стоял у двери с мечом на поясе — прямой, как стрела, готовый к бою. Его лицо было каменным, но в глазах горело то самое выражение, которое Кейл видел перед решающими битвами: решимость, смешанная с отчаянием. — Это не обсуждается, — добавил Кейл, глядя на Эрухабена. Правый глаз встретился с золотистыми зрачками дракона, и в этом взгляде было всё: и благодарность, и вызов, и просьба не усложнять. Эрухабен смотрел на него долго, очень долго. Потом скрестил руки на груди — жест, который Кейл научился расшифровывать как «я не согласен, но спорить не буду». Дракон был зол. Не на Кейла — на обстоятельства. На себя. На мир, который заставлял этого человека, с одной повязкой на глазу и дрожащими руками, ехать туда, где его могли снова ударить. — Я не собирался спорить, — сказал Эрухабен. Голос его был низким, почти рычащим, но в нём не было агрессии — только сдерживаемая ярость. — Но если через два часа вы не вернётесь, я приду сам. — Договорились, — ответил Кейл. Дракон сделал шаг вперёд. Один шаг. Его рука поднялась, почти коснулась плеча Кейла — туда, где плащ был тоньше всего, где под тканью чувствовалось тепло живого тела. Но в последний момент он отдёрнул руку. Словно боялся обжечься. Или — боялся, что если прикоснётся, то не сможет отпустить. — И Кейл... — Эрухабен замолчал, подбирая слова. Они давались ему с трудом — древнему дракону, который привык отдавать приказы, а не просить. — Не позволяй ему снова до тебя дотронуться. Кейл посмотрел на него. Правый глаз — спокойный, почти пустой — но в глубине его что-то дрогнуло. — Я постараюсь, — сказал он. Это была ложь. Они оба знали, что если Дерут замахнётся снова, Кейл не сможет защититься — не потому, что слаб, а потому что не успеет. Левая половина мира была пуста, а драться с тем, чего не видишь, невозможно. Но Кейл обещал. И Эрухабен сделал вид, что поверил. Кейл развернулся и направился к выходу. Плащ волочился по полу, чуть шурша, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Рон сделал шаг за ним, но тут же остановился. Он знал, что его место — здесь. Ждать. Готовить чай. Смотреть на дверь и считать минуты. У порога Кейл остановился, поднял правый глаз к потолку. На секунду — всего на секунду — его лицо исказилось. Не боль, нет. Что-то другое. Тоска по дому, в котором он никогда не будет просто гостем. Чхве Хан шагнул вперёд, открыл дверь. Холодный, влажный воздух ворвался внутрь, и Кейл поёжился, но не застегнул плащ. — Готовы, Кейл-ним? — спросил мечник. Голос его был твёрдым, но Кейл заметил, как пальцы Чхве Хана сжимают рукоять меча. — Нет, — честно ответил Кейл. Правый глаз посмотрел на серое небо, на мокрые камни дорожки, на деревья, качающиеся на ветру. — Но это не важно. Он активировал свиток. Магия вспыхнула золотым светом, ослепительным и тёплым, и в этом свете Кейл на секунду увидел лица тех, кто остался. Рон — с бесстрастным лицом, но с руками, сжатыми в кулаки. Розалин — с мокрыми щеками. Раона — с большими, испуганными глазами. И Эрухабена — с золотистыми зрачками, в которых горела такая ярость и такая любовь, что Кейлу захотелось остаться. Но он не остался. Свет поглотил их обоих. Когда портал закрылся, в комнате повисла тишина. Только капли с крыши продолжали падать в лужи — тук-тук, тук-тук. Эрухабен стоял, не двигаясь. Его золотистые глаза были прикованы к тому месту, где только что стоял Кейл. — Он вернётся, — сказал Рон. Это было не вопросом, а утверждением. — Да, — ответил дракон. — Но с чем? Рон не ответил. Он поднял поднос и направился на кухню — переставлять чашки, которые всё равно никто не будет пить. Раон взлетел и сел на подоконник, глядя в окно. — Я буду ждать, — сказал он тихо. — Мы все будем ждать, — ответила Розалин. За окном начинался новый дождь.

***

Поместье Харрис. Гостиная. Карета остановилась у крыльца, и Кейл вышел первым, не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу. Земля была мокрой после ночного дождя, и его ботинки глухо ступали по каменным плитам. Чхве Хан вынырнул следом, как тень, и встал за правым плечом — туда, где Кейл ещё мог его видеть. Поместье встретило их запахом мокрой листвы и дыма из каминных труб. Осенний ветер трепал голые ветки клёнов, и редкие жёлтые листья, ещё не упавшие, дрожали на ветру, словно тоже боялись того, что должно было случиться. Виолан встретила их на пороге. Она была без служанок, без свиты — одна. Платье тёмно-зелёное, строгое, с высоким воротником. Волосы, обычно распущенные или уложенные в сложную причёску, сегодня были собраны в строгий пучок на затылке — без лент, без заколок, без привычных украшений. Кейл сразу заметил: она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени — не просто следы бессонной ночи, а глубокая, выматывающая усталость человека, который держится на одной силе воли. Губы её были плотно сжаты, в уголках залегла горечь, которую она не могла скрыть. — Кейл, — сказала она, и в её голосе было столько тепла, что Кейл на секунду забыл, зачем приехал. Она взяла его за правую руку — осторожно, словно боялась сломать, словно он был сделан из стекла. Пальцы её были холодными, чуть влажными, и Кейл понял: она волновалась. Не меньше, чем он. — Спасибо, что приехал. — Мадам Виолан, — Кейл слегка склонил голову, не отнимая руки. Ему не хотелось разрывать этот контакт. Он был почти единственным тёплым, что он чувствовал с утра. — Где остальные? — Басен и Лили сейчас придут, — ответила Виолан. Она отпустила его руку, но не сразу — секунду подержала, будто не решаясь. — А Дерут... — она запнулась, и Кейл увидел, как дрогнули её ресницы. — Дерут уже здесь. — Он трезв? — спросил Кейл. Вопрос прозвучал сухо, почти грубо, но он не стал смягчать. — Да, — Виолан подняла глаза, и в них была такая решимость, что Кейл невольно выпрямился. — Я проследила. Кейл кивнул и вошёл в гостиную. Просторная комната с высокими потолками, лепниной и старинной мебелью из тёмного дерева. На стенах — портреты предков, на камине — часы с кукушкой, которые он помнил ещё с прошлого визита. Всё было на своих местах. Всё, кроме него. Он сел на диван — опять с правого края. Кожа обивки была прохладной, почти ледяной, и он поёжился. Чхве Хан встал за его спиной, положив руку на эфес меча. Кейл не оборачивался, но чувствовал напряжение мечника — как сжатую пружину, готовую распрямиться в любой момент. Виолан села напротив, на диван с левой стороны, сложив руки на коленях. Теперь Кейл видел её хорошо — правый глаз улавливал каждую морщинку, каждую тень под глазами. Она была красивой женщиной, но сегодня её красота казалась померкшей, как старая фотография. — Кейл, я хотела бы... — начала она, но не договорила. Дверь распахнулась с таким грохотом, что Чхве Хан дёрнулся, а Кейл вздрогнул — не от страха, а от неожиданности. — Орабони! Лили влетела в комнату, как маленький ураган — в розовом платье, с растрёпанными косичками, с горящими глазами. Она не смотрела по сторонам, не искала мать или брата — она видела только Кейла. Она повисла на его шее, и Кейл не успел уклониться. Тёплое, живое тело прижалось к его груди, маленькие ручки обхватили его плечи, и он почувствовал, как его левый бок — тот самый, мёртвый — оказался под ударом. Он не видел её приближения. Совсем. Только размытое пятно, которое вдруг стало реальностью. Но он удержался. Не отшатнулся. Обнял девочку правой рукой, левую опустив на спинку дивана, и замер, чувствуя, как её дыхание обжигает шею. — Лили, осторожнее, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Правый глаз смотрел поверх её головы на Виолан, и Кейл поймал в её взгляде благодарность. — Ты не приезжал целую вечность! — Лили отстранилась, улыбаясь, и вдруг замерла. Её большие голубые глаза — такие же, как у Басена, такие же, как у Дерута — остановились на его лице. На повязке. На белых бинтах, закрывающих левую половину. — Орабони... что у тебя с глазом? Кейл почувствовал, как под повязкой заныло — не физически, а психологически, будто сам шрам напоминал о себе. Он улыбнулся — той самой кривой улыбкой, которую отрепетировал перед зеркалом. — Ничего, — сказал он. — Просто царапина. Скоро пройдёт. Лили нахмурилась. Она была ребёнком, но не глупым. Она видела, как бинты наложены — аккуратно, профессионально, не как при царапине. Видела, как напряглись плечи Кейла, когда она коснулась его левой стороны. Но она промолчала. За её спиной в дверях стоял Басен. Бледный, с тёмными кругами под глазами, словно он тоже не спал несколько ночей. Одет просто — серая рубашка, чёрные брюки, никаких украшений. Взгляд его был серьёзным, почти взрослым, и Кейл почувствовал, как что-то внутри него сжалось. — Хён. — тихо сказал Басен. — Басен. — Кейл кивнул. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Басен перевёл взгляд на повязку, потом на Чхве Хана, стоящего за спиной брата, потом снова на Кейла. Его глаза были сухими, но в них горела такая тоска, что Кейлу захотелось встать и обнять его, как Лили. Но он не встал. — Отец ждёт в кабинете, — наконец произнёс Басен. — Он хочет поговорить с тобой наедине. — Нет, — тут же отрезал Чхве Хан. Мечник шагнул вперёд, положив руку на плечо Кейла, и в этом жесте было столько собственнической защиты, что Кейл усмехнулся бы, если бы не было так тяжело. — Я справлюсь, — Кейл поднялся. Правый глаз нашёл лицо Чхве Хана, и мечник замер. — Чхве Хан, останься с Лили и Басеном. — Но, Кейл-ним... — Это не обсуждается. Мечник стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Его рука на эфесе меча сжалась до белизны, но он кивнул. Опустил руку. Отошёл на шаг. — Я буду здесь, — сказал он. — Я знаю. Кейл вышел из гостиной и направился в кабинет. Коридор был длинным, с высокими окнами, выходящими в сад. Серый свет пробивался сквозь стёкла, ложился на паркет полосами. Кейл шёл, считая шаги. Восемнадцать до поворота. Тринадцать до двери. Левая половина мира была тёмной, но он чувствовал стены — холодный камень, тяжёлый, как правда, которую он нёс в себе. Каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. Не физически — он привык к боли, к усталости, к темноте. А душевно. Потому что он знал, что за этой дверью — человек, который считает его вором, укравшим тело его сына. Человек, который уже ударил его однажды. И который, возможно, ударит снова. Но Кейл открыл дверь.

***

Дерут стоял у окна, спиной к входу. Он был в домашней одежде — простой рубашке и брюках, без сюртука, без галстука. Плечи его были опущены, голова чуть наклонена, и в этой позе было столько усталости, что Кейл на секунду забыл о своей боли. — Ты пришёл, — сказал герцог. Голос был хриплым, но твёрдым. — Вы пригласили, — ответил Кейл, оставаясь у порога. Он не хотел заходить дальше. Не потому, что боялся — потому что не знал, как долго сможет стоять, если Дерут снова начнёт кричать. — Закрой дверь. Кейл закрыл. Правой рукой, потому что левая всё равно бы не попала по ручке. Щелчок замка прозвучал громко, почти оглушительно, в гулкой тишине. — Садись. — Я постою. Дерут наконец повернулся. Кейл увидел его лицо — осунувшееся, с глубокими морщинами, которых не было всего две недели назад. Глаза были трезвыми — ни красных прожилок, ни мутной пелены. Но в них горело то самое выражение, которое Кейл уже видел в прошлый раз: смесь гнева, боли и чего-то ещё, неразборчивого. Может быть, тоски. Может быть, безнадёжности. — Ты должен мне кое-что объяснить, — начал герцог. — Я уже всё объяснил. Под клятвой смерти. И вы слышали каждое слово. — Я слышал их, — Дерут сделал шаг вперёд. Один шаг. Ближе. Кейл почувствовал запах мыла и одеколона — герцог не пил сегодня. — Но я не принял их. — Это не моя проблема. — Это твоя проблема, потому что ты носишь лицо моего сына! — голос Дерута сорвался на крик, и Кейл увидел, как его руки, висящие вдоль тела, сжались в кулаки. Кейл не отступил. Он стоял, глядя на герцога одним глазом, и чувствовал, как под повязкой начинает ныть старая рана. Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри закипала горечь. — Ваш сын, — медленно произнёс Кейл. Каждое слово давалось с трудом, как будто он выталкивал их из себя, — жив. Он счастлив. Он в безопасности. Он выбрал мою жизнь, потому что хотел начать всё заново. Не я украл его тело. Он отдал его мне. Потому что умирал. Потому что если бы мы не поменялись, вы бы хоронили его два года назад. Дерут замер. Его кулаки разжались. Глаза расширились. — Что? — выдохнул он. — Да, — Кейл сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Теперь между ними было меньше метра. Он видел каждую морщину на лице герцога, каждую дрожащую ресницу. — Ваш сын был на грани смерти. Бог Смерти предложил сделку. Он согласился. И теперь жив. В другом мире. С другой семьёй. И он счастлив. Если вы хотите ненавидеть кого-то — ненавидьте богов. Но не меня. Герцог молчал. Его руки дрожали — мелко, неудержимо, как осиновые листья на ветру. — Ты... ты лжёшь, — прошептал он. — Я не умею лгать под клятвой смерти. И вы это знаете. Тишина стала густой, почти осязаемой. Кейл слышал, как за окном капает дождь, как где-то в доме хлопнула дверь, как бьётся его собственное сердце — слишком громко, слишком настойчиво. — Уходи, — наконец сказал Дерут. Голос его был мёртвым. — Я не могу сейчас на тебя смотреть. — Как скажете, — Кейл развернулся и направился к двери. — И сними повязку, — вдруг добавил герцог, и в его голосе появилась сталь. — Это оскорбительно. Ты носишь лицо моего сына с этим уродством. Кейл замер. Рука, уже тянувшаяся к ручке, опустилась. Правый глаз смотрел на дверь, но видел только белое пятно — краска, наверное, облупилась. — Вы правы, — тихо сказал он. — Это его лицо. И я его испортил. Но не я виноват в том, что оно стало таким. Он открыл дверь, вышел и закрыл за собой, прислонившись спиной к стене. Коридор качнулся — или это у него закружилась голова? — и Кейл закрыл правый глаз, чтобы не упасть. Пелена застилала взгляд. Не из-за травмы — из-за слёз, которые он не позволял себе пролить. <Кейл...> — позвал кто-то из древних сил. Голос был далёким, как сквозь вату. «Не сейчас». Он выпрямился, провёл рукой по лицу — правой, левая всё ещё висела плетью — и пошёл обратно в гостиную. Там его ждали. Лили сидела на диване, болтая ногами, и что-то рассказывала Чхве Хану, который слушал, не перебивая, но Кейл видел, как его глаза следят за дверью. Басен стоял у окна, глядя в сад, и не обернулся. Виолан поднялась, увидев Кейла, и замерла. — Кейл... — начала она. — Всё в порядке, — сказал он. Улыбнулся — той улыбкой, которая не касалась глаз. — Едем домой. — Орабони, — Лили спрыгнула с дивана и подбежала к нему. — Ты приедешь к нам ещё? — Обязательно, — он погладил её по голове правой рукой. — Когда всё уляжется. Он посмотрел на Басена. Тот повернулся, и их взгляды встретились. Мальчик не сказал ни слова — только кивнул. Коротко, твёрдо, как взрослый. — Береги себя, хён. — Ты тоже. Кейл вышел на крыльцо. Чхве Хан молча встал рядом. Свиток телепортации всё ещё был зажат в правой руке — Кейл даже не заметил, когда достал его. — Готовы, Кейл-ним? — спросил мечник. — Нет, — ответил Кейл. — Но это не важно. Он активировал свиток. Свет поглотил их.

***

Он поднялся к себе в комнату медленно, переставляя ноги с лестницы на лестницу, держась правой рукой за перила. Серый плащ, насквозь промокший от мелкого дождя, тяжело висел на плечах, и каждый шаг давался с трудом — не потому, что тело болело (хотя и болело тоже), а потому, что сил не осталось даже на то, чтобы делать вид, что всё в порядке. Коридор второго этажа был пуст и темен. Где-то в конце горел одинокий магический фонарь, отбрасывая на пол бледное, дрожащее пятно. Кейл шёл на этот свет, как на маяк, и думал: «Странно, раньше я боялся темноты. А теперь темнота стала частью меня. Может, и фонари не нужны». Он дошёл до своей двери, нащупал ручку — правой рукой, не глядя, потому что уже знал, где она. Отворил, вошёл, закрыл за собой. Щелчок замка прозвучал глухо, почти утешительно. Теперь никто не войдёт. Теперь можно быть собой. Комната встретила его холодом. Камин не топили с утра, и воздух был спёртым, с запахом пыли и старых книг. Кейл не стал зажигать свечи — ему хватало и тусклого света, что просачивался из-за штор. Он сел на кровать — прямо, не раздеваясь, не снимая ботинок. Опустился на край, как подкошенный, и уставился в пол. Правая половина мира: потертый ковёр, трещина на паркетине, брошенная книга на столике. Левая — пустота. Тёмная, безмолвная, незнакомая. <Ты плачешь?> — голос Плаксы был тихим, осторожным, как у ребёнка, который боится разбудить спящего монстра. «Нет», — мысленно ответил Кейл. Он поднёс руку к лицу — пальцы были сухими. Вроде бы. <Твой глаз красный.> «Это от усталости», — отрезал он. И сам не поверил. Он сидел так несколько минут, слушая, как за окном шуршит ветер, как где-то в комнате под ним скрипнул стул — Эрухабен, наверное, тоже не спал. Потом, повинуясь какому-то внутреннему, почти болезненному импульсу, он поднялся, подошёл к стене и снял с гвоздя маленькое зеркало в простой деревянной рамке. Старое, потёртое, с мутноватым стеклом. Рон повесил его здесь ещё в первый год, когда Кейл только поселился в вилле. Тогда он смотрелся в него каждое утро, поправляя волосы. Теперь зеркало отражало нечто иное. Он поднёс его к лицу, повернул левой стороной. Рука дрожала. Он знал, что увидит, но всё равно вздрогнул. Повязка. Белая, свежая, идеально наложенная. Он потянулся к краю, зацепил ногтем, потянул. Бинты поползли вниз, освобождая кожу, и он почувствовал, как холодный воздух касается того места, которое было скрыто. Первый слой, второй, третий. Последний прилип к веку — мазь ещё не высохла, и Кейл отодрал его с тихим, почти беззвучным «чшш». Вот оно. Он поднял зеркало выше, разглядывая своё отражение в тусклом свете. Левый глаз смотрел на него в ответ — но не так, как раньше. Раньше он был тёмно-красным, как и правый, живым, горячим. Теперь зрачок помутнел, стал почти белым, с едва заметным сероватым отливом, как у старой луны в дымке. Радужка — та, что осталась, — походила на грязное стекло, в котором угадывались очертания былого цвета. И тонкая красная нить — лопнувший сосудик — прорезала белок, как трещина на льду. Кейл смотрел на это — и не мог отвести взгляда. На закрытое веко, которое больше не поднималось до конца. На шрам, тянущийся от виска через бровь и ниже, к скуле. Неровный, багровый, с тугими стежками нитей, которые потом снимут, но вмятина останется навсегда. Он поднёс левую руку к лицу — ту самую, с левой стороны, ту, которая теперь почти не участвовала в жестах, потому что он не видел, куда её девать. Кончики пальцев осторожно коснулись шрама. Кожа была горячей, чуть припухшей, и под пальцами чувствовалась каждая нить, каждый миллиметр рубца. — Уродство, — прошептал Кейл слова Дерута. Голос его был тихим, почти неживым, и в этом шёпоте не было ни боли, ни гнева — только констатация факта, сухая и безжалостная, как приговор. Он помолчал. Посмотрел на своё отражение ещё раз. На единственный живой глаз — правый, красный, уставший, с тёмными кругами под ним. На левую половину — мёртвую, застывшую, как маска. — Да, наверное, — добавил он. И усмехнулся — криво, асимметрично. Зеркало задрожало в его руке. Кейл поставил его обратно на гвоздь, не глядя, и отвернулся. Он снова наложил повязку — быстро, привычными движениями, пальцы сами находили край бинта, натягивали, закрепляли. Правый глаз не смотрел в зеркало. Не нужно. Потом он лёг — не раздеваясь, в тяжёлом, сыром плаще, в ботинках, которые наверняка испачкают покрывало. Ему было всё равно. Он закрыл правый глаз, и левая темнота поглотила его целиком. — Уродство, — повторил он одними губами, уже проваливаясь в забытье.

***

Эрухабен сидел в кресле у окна, глядя на тёмный сад. Он не зажигал свечей — ему хватало и того света, что давали кристаллы в стенах. Руки его лежали на подлокотниках, расслабленные, но дракон не спал. Он услышал этот шёпот. Сквозь потолок. Сквозь тишину. Сквозь собственные мысли, которые были тяжелее камня. Тихое, почти беззвучное слово, произнесённое человеком, который не хотел, чтобы его слышали. «Уродство». Эрухабен сжал кулаки так, что в ладонях остались следы от ногтей. Глубокие, красные, похожие на стигматы. Он не чувствовал боли — только холодную, сковывающую всё тело ярость. Не на Кейла. На того, кто вложил это слово в его уста. «Завтра, — подумал дракон. — Завтра я потребую ответы. Я не позволю ему больше молчать. Не позволю ему прятаться. Не позволю ему верить этому... этому...» Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что он знал: завтра ничего не изменится. Кейл будет так же улыбаться, так же отводить взгляд, так же говорить «всё хорошо», когда всё будет плохо. Но сегодня — пусть спит. Эрухабен откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и прислушался. Дыхание Кейла за стеной было ровным, но не глубоким — сон не шёл, только изнеможение. Дракон мысленно считал вдохи, выдохи, паузы между ними. Один, два, три. Тишина. Вдох. Тишина. «Спи, — велел он молча. — Я посторожу». За окном занимался серый, хмурый рассвет. Ни солнца, ни надежды. Только новый день, полный вопросов, на которые у Кейла не было ответов. Но Эрухабен был рядом. И этого, как он надеялся, было достаточно.

«Месть — это не удовольствие. Это обязанность. И если список обидчиков бесконечен, я найду бесконечное терпение, чтобы вычеркнуть каждого. Я готов начать прямо сейчас.»

из дневников Александра Дюма-отца