Кожа помнит

Они возвращались в госпиталь молча. Дождь кончился, и город блестел под редкими солнечными лучами — мокрый асфальт, зеркала луж и трава на газонах сверкали тысячами крошечных алмазов. Воздух пах свежестью и мокрой листвой, и этот запах, такой обычный, такой мирный, казался почти неуместным после всего, что случилось в кафе. Он шел чуть сзади, смотрел на идеально прямую спину Снейпа, на то, как черные волосы, не подхваченные сейчас лентой, рассыпались по худым лопаткам, и перебирал в голове слова, которые не мог забыть. Я не мог оставить тебя там. Даже если бы ты никогда не вспомнил. Я не хотел жить, зная, что не попытался тебя спасти. Он сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как под кожей еще пульсирует чужое тепло — там, где его ладонь на протяжении нескольких минут касалась другой, узкой и светлокожей. А может, ему только казалось. Хотелось чувствовать это тепло. В госпитале они разошлись. Снейп ушел в лабораторию, он же привычно вернулся в кабинет. Сел на диван, поджал ноги, обхватил себя руками и уставился в одну точку на противоположной стене — туда, где солнце разлилось по обоям ярким пятном. Он смотрел на это пятно и думал. О Снейпе. О проклятии. О том, что будет дальше. О том, как ему дальше строить свою жизнь — в зависимости от того, вернется когда-нибудь память или нет. О звуке, которого он не мог услышать, но который, теперь ему казалось, был самым важным. Как оно звучит? Мое имя. Как оно ложится на язык? Что я почувствую, когда узнаю? Вдруг — ничего? Мысли давили, путались, застревали в голове, не давая ни ответов, ни успокоения. Он с тревогой и робостью вспоминал лицо Снейпа в кафе — когда тот говорил «я не мог». Когда называл себя предателем. Когда опускал глаза и не защищался. И свои пальцы, которые потянулись к нему без спроса, раньше, чем мозг успел отдать приказ. Он не знал, что с этим делать. И не знал, что делать вообще. Есть ли у него теперь будущее? Не выдержав, он встал. Просто чтобы двинуться с места, отвлечься от нахлынувшей тревоги. Чтобы не сидеть в этой тишине, которая вдруг стала мучительной. Коридоры были наполнены той особой, размеренной жизнью, которая течет в небольших частных госпиталях днем. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались шаги, легкие, женские, куда-то спешащие. Кто-то переговаривался вполголоса у сестринского поста. Здесь недавно помыли полы — резковато пахло дезинфицирующим средством, от чего слегка щипало в носу. Он не знал точно, где находится лаборатория, и шел наугад. Снейп упоминал что-то про «два коридора», но он так ни разу ее и не искал. Он сворачивал, где казалось правильным, останавливался, пропуская кого-то из медсестер, кивал в ответ на осторожное приветствие, и снова шел дальше. Наверное, Снейп о чем-то предупредил персонал, потому что никто не шарахался от него и не звал охрану, он перемещался спокойно, но все равно старался не задерживаться. Внутри все тревожно гудело, как разбуженный улей. Хотелось срочно куда-то идти и что-то делать. И вдруг он понял, что идет безошибочно, не сомневаясь. Он не узнавал этот путь, не помнил, чтобы когда-то ходил здесь, но, казалось, мог бы дойти с закрытыми глазами. Каждый шаг отдавался где-то в позвоночнике тихим, почти забытым эхом: здесь ты сворачивал, здесь спотыкался о порог, здесь ждал, боясь постучать. Он постучал. Снейп открыл почти сразу — должно быть, был недалеко от двери. Он выглядел утомленным, но не изможденным, и это уже был хороший знак. На этот раз его волосы были стянуты в низкий хвост, халата не было, рукава белой рубашки закатаны до локтей, а сверху на нее был надет рабочий фартук, слегка испачканный какой-то жидкостью. На нем были большие защитные очки, но они не скрыли изумление на лице, когда он увидел, кто стоит за дверью. — Что-то случилось? — спросил доктор коротко. — Нет, — ответил он. Слово повисло между ними. Снейп не ожидал, что он придет, а он сам понятия не имел, зачем это сделал. Ощущая, как тревога захлестывает его с головой, он просто пришел туда, рядом с кем чувствовал себя безопасно. Тишина тянулась, густела, и в этой тишине было что-то почти осязаемое — тепло, которое исходило от приоткрытой двери, сладковато-горький запах трав и зелий, успокаивающий звук бурлящей воды в котле. — Что-нибудь хочешь? — спросил Снейп. — Можно побыть здесь? Доктор посмотрел на него. Он не знал, что тот ищет в его лице, но чувствовал, как чужой взгляд скользит по его скулам, по губам, всматривается в глаза. Затем Снейп все же отступил в сторону, пропуская внутрь. — Конечно. Лаборатория оказалась просторной, залитой светом из высоких окон. Светлые стены, гладкие металлические столешницы, стерильная чистота — все здесь было подчинено порядку. Колбы и реторты выстроились ровными рядами на застекленных полках, и в их блестящих боках отражался солнечный свет. На столе у окна, куда падали яркие лучи, кипели несколько небольших котлов с разным содержимым. Пар поднимался от них полупрозрачными клубами и таял под потолком. Он сел в скромное кресло в углу, положил руки на колени и замер. Снейп, помедлив, вернулся к работе. Молчали. Не желая отвлекать доктора, он смотрел, как Снейп колдует над котлами, растирает что-то в ступке, шинкует ножом, взвешивает на весах. Движения его были расслабленными и экономными, доведенными до автоматизма — пальцы не ошибались, он не сбивался с ритма, не сомневался в своих действиях. Здесь он был дома. Здесь, среди зелий и фиалов, он не выглядел ни надломленным, ни обреченным. Он был тем, кем являлся, — талантливым мастером, виртуозом своего дела. Опасным и притягательным одновременно. Тревога, которая гнала его сюда, постепенно улеглась. В какой-то момент, заметив, что за ним неотрывно наблюдают, Снейп чуть повернул голову и ловким движением ножа отправил в один из котлов горсть мелко нарубленных бобов с разделочной доски. — Тебе интересно? Он, не раздумывая, кивнул. — Да. — Подойди. Он настороженно поднялся с кресла, сделал шаг, другой, приближаясь к столу. Старался не дышать слишком громко, не задеть локтем ни одну из склянок, не нарушить тот хрупкий порядок, который царил на рабочей поверхности. Снейп, не глядя на него, чуть отодвинулся, освобождая место, и кивнул на бурлящие круглобокие котлы. — Завтра у наших миссия, — сказал он. — А миссия — это всегда пострадавшие. Он взял с подставки длинный металлический черпак и принялся быстро что-то мешать в одном из котлов. Зелье меняло цвет с темно-зеленого на серебристый. Губы доктора беззвучно шевелились, отсчитывая помешивания. Закончив, он оценил результат и снова вернул внимание гостю. — Кто-то вернется с переломами, кто-то с открытыми ранами. Кто-то в состоянии, когда не понимает, где находится, и может навредить себе или другим. Поэтому нужен запас самого необходимого: Обезболивающее, Кроветворное, Костерост, Умиротворяющее. Простые, но незаменимые зелья. Снейп замолчал, давая возможность рассмотреть, осмыслить, запомнить. Он — тот, кто внимательно наблюдал и не менее внимательно слушал, — смотрел на котлы, на склянки, на длинные бледные пальцы, которые уверенно переставляли их с места на место. В голове что-то шевелилось — не мысль, не воспоминание, а смутное, почти невесомое ощущение. Он уже видел все это. Знал эти запахи. — Сюда нужно добавить корень мандрагоры, — осторожно сказал он, кивнув на котел с голубоватой жидкостью. — Для обезболивающего эффекта. Снейп поднял голову. Посмотрел на него — быстро, внимательно, с каким-то новым выражением, которое Гарри не мог разобрать. Потом уголки его губ чуть дрогнули. Не улыбка — намек на нее. Одобрение. — Верно, — сказал доктор. — Корень мандрагоры. В небольших дозах. Он смотрел в ответ, и внутри, где-то под ребрами, разливалось мягкое тепло. Не горячее — ровное, тягучее, как растопленный мед. Он не знал, что это. Не знал, как назвать. Но сердце билось чуть сильнее, чем нужно. И это больше его не пугало. Спокойно переговариваясь, они находились рядом, в одном пространстве. Снейп колдовал над зельями, помешивал, отмерял, добавлял, иногда хмурился и уменьшал огонь. Он не мешал, не рвался помогать, просто сидел с другой стороны стола на высоком табурете и слушал. И ему объясняли. Негромко, будто сам с собой, Снейп увлеченно говорил о том, какая основа лучше для вытяжки из серебряного блестокрыла, почему Кроветворное нельзя перегреть, а Костерост, наоборот, нужно довести до кипения трижды. Чуть позже он подавал Снейпу пустые фиалы, а затем подписывал и расставлял на подставки наполненные. И ему, сидящему на табурете, нравилось. Нравился оживленный голос Снейпа, когда тот не цедил слова сквозь зубы и не подбирал их мучительно, а просто рассказывал о том, что любил и знал. Нравилось чувствовать себя не пациентом, не врагом, а просто человеком, общество которого приятно. Нравилось чувствовать себя причастным. Заканчивали они, когда солнце за окнами начало золотиться, предвещая скорый закат. Снейп снял с огня последний котел, остудил заклинанием и разлил зелье по стеклянным сосудам. Затем сдвинул подставку ближе к нему — подписать. Он с усердием выводил простым магловским маркером длинное слово «Умиротворяющее» на десятке маленьких ровных этикеток, когда доктор вдруг издал какой-то странный звук, похожий на изумленный выдох. Он поднял голову и смахнул с глаз отросшие волосы. Взглянул вопросительно. Снейп смотрел на маркер в его руках так, словно видел впервые. Неверяще моргнул и перевел взгляд выше, встречаясь глазами. — У меня есть одна идея. Не знаю, почему раньше не додумался. Могу я сделать кое-что? Он, непонимающе замерев, кивнул. — Дай руку, — мягко попросил Снейп. Задержав дыхание на секунду, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то тревожное, зыбкое, он все же не отступил. Медленно, словно давая себе возможность передумать, он протянул правую руку, положил на стол ладонью вниз. Снейп взял ее — осторожно, мягко, самыми кончиками пальцев. Перевернул запястье, открывая внутреннюю сторону, а затем все тем же черным маркером что-то написал. Несколько мгновений, несколько коротких прохладных прикосновений, легкий запах спирта. Он опустил глаза на собственное запястье, где ровными небольшими буквами было выведено всего одно слово. ГАРРИ. Чувствуя, как внезапно сердце в груди пустилось вскачь, он впился требовательным, почти испуганным взглядом в лицо доктора. Дыхание застряло в легких, не желая ни входить, ни выходить, и он смотрел на эти буквы и не понимал, что чувствует. Что-то особенное, слишком большое, всеобъемлющее, чтобы втиснуть его в одно определение. От волнения его слегка замутило. Снейп смотрел практически такими же глазами, так и не отпустив его руку. Прошептал: — Это твое имя. Тебя зовут Гарри. Он — Гарри? — снова опустил взгляд. Черная краска, чуть блестящая на свету, въелась в кожу, словно печать, словно нить, которая наконец связала его с чем-то, что было всегда, но чего он не умел назвать. Буквы не зазвучали, не сложились в голос, не отозвались внутри тем глухим, щемящим эхом, которого он боялся и ждал. Но они были. Пять небольших символов на его руке, которые говорили: ты существуешь. Ты не пустота. Ты не «он», не «тот, кто», не безымянное тело, которое кто-то наполняет чужими словами. У тебя есть имя. Он смотрел на надпись, и внутри медленно, как вода сквозь песок, просачивалось то, чего он не чувствовал никогда — точнее, что забыл. Принадлежность. Себе. Этому слову. Этим буквам. И этого оказалось достаточно, чтобы понять: он не потерян навсегда. Он просто ждал, когда его назовут. Он долго смотрел на свое запястье — вглядывался в каждую черточку, каждое пересечение линий. Потом поднял голову и задал единственный вопрос, который волновал его прямо сейчас: — Оно мне подходит? Снейп не ответил сразу. Пальцы его все еще лежали на чужом запястье — не сжимали, не держали, просто лежали, отдавая свое тепло. Когда он заговорил, голос его был низким, немного хрипловатым — и в нем вновь прозвучала та сложная, невысказанная нежность, которая раньше пугала, а сейчас неожиданно затронула что-то внутри. Будто каждое слово Снейп оборачивал в мягкую ткань, прежде чем выпустить наружу, боясь поранить. Или боясь, что его не поймут. — Даже не представляешь, насколько. Он помолчал, обдумывая следующий вопрос. Не зная, имеет ли право его задавать. Но в итоге не выдержал и, вдруг тоже понизив голос, прошептал, смотря куда-то в сторону: — Оно тебе нравится? Снейп замер, смотря на него со сложной смесью чувств. Он чувствовал, как пальцы доктора чуть сильнее сжались на запястье и снова расслабились. Он смотрел на эти пальцы, выделяющиеся на фоне его смуглой, несмотря на долгое заточение, кожи. И не поднимал глаз. Боялся увидеть в чужом лице то, чего не сможет вынести, — непонимание, или осуждение, или, что хуже, равнодушие. Но Снейп сказал совсем другое. — Я люблю его, — сказал Снейп.

***

Гарри проснулся затемно. За окном еще не рассвело. Только бледная, едва заметная полоса на горизонте обещала скорый рассвет, и первые птицы робко начинали свои песни. Внутри кололось от нетерпения. Он сел на диване, взъерошив волосы пальцами, потер лицо, сбрасывая остатки сна, и понял, что больше не может ждать ни минуты. Кабинет тонул в сером предрассветном полумраке, и каждый предмет — книги на полках, кресло у стола, плед, сползший на пол, — казался чужим, призрачным, ненастоящим. Он больше не мог с этим мириться. Гарри нашарил взглядом свои вещи, натянул брюки, накинул рубашку, не застегнув пуговицы, и вышел в коридор. Неприметную дверь в лабораторную подсобку он нашел безошибочно: просто знал, что она там есть. Неловкость из-за столь раннего визита слегка беспокоила его, но он не дал себе сомневаться больше ни минуты — постучал. Тишина. Гарри постучал снова, настойчивее, громче. За дверью послышался короткий грохот, словно что-то упало, шорох ткани, потом шаги — тяжелые, сонные, но торопливые. Доктор открыл не сразу. А когда открыл, это был не тот безупречный Снейп, к которому Гарри уже привык. И даже не тот сломленный, изможденный Снейп, которого Гарри довелось видеть. Этот Снейп был трогательно заспан и неумыт, его отросшие черные волосы растрепались во сне и торчали в разные стороны, а на слегка колючей щеке красовался след от подушки. Он кутался в халат, который второпях накинул на голое тело, и пальцы его еще не слушались — пояс никак не хотел завязываться. Из-за его спины виднелась узкая кушетка, тонкое одеяло, помятая, криво сбившаяся подушка. На полу валялась опрокинутая пустая кружка, которую он, видимо, снес спросонья. Все это было таким неподходящим для этого человека — тесным, неудобным, почти жалким, — что Гарри моментально стало стыдно за то, что он занимает удобный, просторный кабинет, заставляя доктора ютиться здесь, в узком проходе между стеллажами. — Что случилось? — спросил Снейп хрипло, щурясь от света, который бил из коридора. — Я хочу провести очистку. Сейчас. Пока ты не занят в госпитале. Снейп моргнул. Посмотрел на него так, будто ослышался. Потом перевел взгляд на часы, которые висели на стене напротив, но ничего не сказал. Только потер переносицу, пытаясь проснуться, и вздохнул — тяжело, с какой-то обреченной покорностью. — Ты уверен? — спросил он. — С предыдущей прошло мало времени. Лучше дать телу и разуму восстановиться. Гарри упрямо покачал головой. — Уверен. Снейп посмотрел на него — изучающе, устало, с той смесью недовольства и беспомощности, которую Гарри уже начинал узнавать. Потом кивнул. — Жди здесь. Я приведу себя в порядок. Он скрылся за дверью подсобки, а Гарри остался в коридоре и почувствовал, как внутри снова шевельнулось что-то похожее на стыд. Он заставил этого человека спать в тесной подсобке, заставил просыпаться ни свет ни заря, заставил соглашаться на процедуру, к которой тот не был готов. Но другого выхода не было. Он должен был вспомнить. Если не все, то как можно больше. Снейп вышел через несколько минут. Собранный, гладко выбритый, безупречно одетый. Но глаза его все еще были сонными, а шея словно бы затекла — поворачивал голову доктор с трудом, будто спал в неестественной позе, и каждое движение отдавалось короткой, едва заметной гримасой боли. Гарри заметил это, но промолчал, только отвернулся, чтобы не смотреть. Было совестно. Они прошли в знакомую палату. Гарри сел в кресло — теперь оно не казалось чужим. Он провел ладонью по подлокотнику, привыкая к его форме, к тому, как прохладная кожа греется под пальцами. Снейп возился у прибора, проверял и настраивал. Коротко взглянул на Гарри: — Готов? — Готов. Доктор кивнул и запустил механизм. Золотистые нити потянулись к груди, коснулись кожи, просочились внутрь — не больно, а почти невесомо, как прикосновение паутины. Гарри замер в ожидании привычной, выворачивающей боли, но ее не было. Только слабое, почти приятное ощущение, как будто кто-то аккуратно разглаживал складки на смятом листе. Он выдохнул — шумно, с облегчением, и почувствовал, как по телу разливается странное, тягучее спокойствие. — Что ты чувствуешь? — спросил Снейп. В его голосе появилась та осторожная, почти робкая нотка, которую Гарри слышал только в самые редкие минуты. — В этот раз совсем нет боли. Только… расправляется что-то. Заполняет все внутри. — Твоя магия больше не сопротивляется, — тихо сказал доктор, переводя взгляд с его лица на мерцающие циферблаты и обратно. — Поэтому легче. Гарри кивнул. Закрыл глаза. Откинулся на спинку кресла, позволяя себе довериться процессу, человеку, прибору. Ощущения затапливали его, золотистый поток магии, льющийся из груди, ускорился, принося следом тянущее, но не болезненное чувство. Виски слегка сдавило. И в этот миг мир рассыпался сотней, тысячей картинок. Они мелькали быстро — яркие, почти невесомые, как страницы, которые перелистывает ветер. Детство. Чулан под лестницей, пахнущий пылью и старыми вещами, узкая койка, на которой он сворачивался калачиком, стараясь стать незаметным. Дурсли — тетя Петунья с ее вечным выражением легкой брезгливости на лице, дядя Вернон с тяжелой рукой и противным, лающим смехом и двоюродный брат Дадли, который гонялся за ним по двору, обзываясь и смеясь. Шрам на лбу, полученный, когда, убегая от Дадли и его прихвостней, он споткнулся и расшиб голову о мостовую. Лоб зашивали в больнице, а дома он дополнительно получил от Вернона — за то, что «приволокся в таком виде». Потом Хогвартс. Замок с движущимися лестницами и говорящими портретами, строгими, но справедливыми преподавателями, а еще… Еще там была уже знакомая девочка с длинными белыми волосами. Полумна. Теперь он знал ее имя. И жизнь Гарри рядом с ней перестала быть чередой побоев, унижений и пустоты. Гарри не успевал вглядываться, не успевал чувствовать — картинки сменяли друг друга, набирали скорость, становились ярче. Вот он в лазарете, разбитый и изломанный после матча по квиддичу, и над ним склоняется мадам Помфри, школьная целительница. Он, напичканный под завязку зельями и плохо соображающий, зовет ее «мам», а она, желая его поддержать и утешить, гладит его по голове с тихим «потерпи, малыш». А ему пятнадцать лет, и наутро потом тепло и очень стыдно. Вот выпускной в Хогвартсе, где они с Полумной танцуют в центре Большого зала, улыбаясь друг другу, над головами парят свечи и знамена всех четырех факультетов, а Дамблдор добродушно взирает на учеников со своего места за преподавательским столом. Вот та душная июльская ночь через год после выпуска, когда он рассказывает Полумне о своем решении присоединиться к одной из уличных банд — следствие целого ряда случайностей, встреч и обстоятельств, которые сплелись в тугой, неразрывный узел. И она, выслушав, не стала отговаривать. Только кивнула серьезно, спросила, уверен ли он, и замолчала надолго. А потом легкомысленно улыбнулась и сказала: «Куда ты, туда и я, да?». Инициация, наставничество, тренировки, первое убийство. Вылазки, казино, вечеринки после успешно завершенных миссий. Все это проносилось перед его глазами, выстраиваясь в ровный, хронологически верный ряд. Виски ломило, но не критично. Первое серьезное ранение на задании, мучительная аппарация в госпиталь, вися мешком на плече Невилла, а потом — грубоватый целитель с черными волосами и недовольным лицом. Его теплые и уверенные пальцы и колдовские глаза-бездны, в которых Гарри тонул и не пытался спастись. Недели попыток наладить контакт, эклеры, диван в кабинете и пальцы в волосах, а потом — всесильный Мерлин — поцелуй и сильные руки, сжимающие его талию, и губы, складывающие слова в обвинительное, беспомощно нежное «дерзкий мальчишка». Картинки шли одна за другой, сжимаясь во времени, накладываясь друг на друга. Чем ближе к настоящему, тем они становились тяжелее, темнее, начинали застревать — Гарри не мог от них оторваться, они тянули его вниз, как водоворот. Взрыв. Плен. Подвал с каменным полом. Человек в сером костюме, зуб, валяющийся в темном углу. Лезвие, которое ведет по коже — медленно, смакуя каждое движение. Вопросы, которые повторяются снова и снова, пока голова не начинает раскалываться, пока пустота внутри не становится больше, чем он сам. Гарри чувствовал, как гудит голова — словно внутри находится беспокойный пчелиный рой. Воспоминания давили, теснились, пытались прорваться все сразу, и он не успевал, задыхался, тонул в них. — У тебя кровь, — вдруг отчетливо произнесли рядом. Он не понял сначала, было это частью воспоминаний или нет. С усилием открыл глаза — мир вокруг немного качался, несмотря на то, что он продолжал сидеть в кресле и чувствовать под пальцами слегка рельефную прохладную обивку. Провел рукой по лицу, ощутил влагу — и увидел пальцы в красном. Кровь текла из носа, пачкая верхнюю губу. Он вытерся тыльной стороной ладони, пачкаясь, и снова закрыл глаза. Продолжая непрерывный поток, концентрируясь на нем. — Продолжай, — сказал он. — Не останавливай. — Это опасно. — Я сказал — продолжай. Снейп замолчал. Гарри чувствовал его взгляд на своем лице, но знал, что тот не станет спорить. Они оба хотели этих воспоминаний, они были нужны им обоим одинаково сильно. Доктор потянул рычаг. Золотистый свет стал ярче, и картинки рванули с новой силой. Голова запульсировала от боли. Он видел все. Вся его жизнь, все, что он помнил о себе, проносилось перед его глазами, как магловская кинолента. От самых ранних воспоминаний до задушенного вздоха перед тем, как его вырубило в том переулке. Каждое лицо, каждое имя, каждая боль и каждая радость — все вставало на свои места, как кусочки мозаики, которые наконец сложились в единую картину. Голова трещала, готовая разлететься на куски. Пульс стучал в висках, в пальцах, его громогласное эхо отдавалось в диафрагме. В глазах темнело, картинки становились все тусклее, теряли четкость, распадались на пятна и тени. Он слышал собственное дыхание — хриплое, сбитое, — и голос Снейпа, который наверняка звал его по имени. Но имя тонуло в белом шуме, не долетало до сознания, рассыпалось где-то на подлете. Он не разбирал слов, только интонацию — одновременно испуганную и требовательную. И чувствовал чужую руку на своем плече. Пальцы сжимали сильно, почти до боли, будто держали его, не давая провалиться. Гарри хотел сказать, что все в порядке. Хотел открыть глаза, улыбнуться, успокоить: это вдруг стало очень важным — чтобы Снейп — нет, Северус — не боялся. Но тело не слушалось — оно было слишком тяжелым, слишком оторванным от него. А потом все вдруг прекратилось. Провал был глубоким и тихим. Ни картинки, ни звуки, ни боль его больше не беспокоили. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты или часы. Он не считал. Он просто лежал в темноте, без снов, без мыслей, и ждал, когда можно будет вернуться. Когда Гарри открыл глаза, он был в кабинете. На диване, укрытый пледом. Голова больше не гудела, тело было непривычно легким, почти невесомым. Значит, зелья. Над ним плотной, мерцающей зеленым паутиной раскинулись диагностические чары. Он повернул голову и увидел Снейпа. Доктор сидел рядом — на стуле, придвинутом вплотную к дивану. Чуть более бледный, чем обычно, но уже совладавший с собой, он сидел, чуть наклонившись вперед, к Гарри. Длинные теплые пальцы держали его ладонь и слегка поглаживали по тыльной стороне. Может быть, Снейп даже этого не замечал. Заметив его слегка расфокусированный взгляд, Снейп наклонился вперед еще немного. — Ты меня слышишь? Гарри кивнул. Провел языком по пересохшим губам, чувствуя металлический привкус крови, которая уже успела схватиться неприятной пленкой. — Я отключился? Снейп нахмурился на секунду, дернул уголком рта, словно хотел выдвинуть определенные обвинения или просто обозвать идиотом, но не стал этого делать. Только покачал головой, вкладывая в этот короткий жест все свое неодобрение. — Ты потерял сознание от перенапряжения. Прошло чуть больше двадцати минут. Зелья как раз успели подействовать. Тон его был выверенным, не выражающим никаких эмоций, но теперь Гарри знал — помнил, — как прочитать это лицо. Едва заметное выражение глаз, плотно сжатые губы, чуть более отстраненный голос, чем нужно, — Снейп беспокоился. В груди что-то предательски затеплилось, захотелось приободрить его, утешить, успокоить немедленно, и Гарри точно знал, каким именно способом сделать это будет лучше всего. — Северус, — позвал он. Взгляд Снейпа смягчился. Тревога, нежность, затаенный трепет, ожидание, надежда — все это было вплавлено, вплетено в этот взгляд. Гарри, все еще чувствуя себя легким и свободным, приподнялся на локте, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Северус, я вспомнил. Все.