A Funeral That Will Never Happen

      Дазай — человек привередливый, если дело касается мыслей о самоубийстве.       В первый раз он упоминает об этом всерьёз в полупустой библиотеке на пересечении двух улиц. Они не договаривались встретиться здесь, да и делали они так когда-либо? Их мысли словно сами собой вились в один узор, предугадывая шаги своего врага. Чаще всего они натыкаются друг на друга просто потому что сами захотели.       Дазай, почти скрытый за краем стеллажа, сжимает в руках книгу, словно работая под прикрытием.       — Ты когда-нибудь думал о похоронах, Достоевский?       Фёдор отрывает взгляд от строчек, напечатанных на молочно-белой бумаге, и смотрит в единственный видимый глаз Дазая, вспоминая о грязных лужах.       — Нет, — отвечает он.       Дазай лишь улыбается и уходит, оставляя его одного.

-||..*..||-

      Когда Фёдор отдыхает в своём номере, он размышляет, где в следующий раз встретит его.       Он меняет отели каждую неделю, но тот, конечно же, всегда находит его. Хоть Осаму ничего и не делает — лишь ненавязчиво даёт понять, что он знает: оставляет каждый раз букет цветов у его двери, отправляет обслуживающий персонал к нему и так далее. Фёдор предполагает, что за ним следят круглые сутки, но не понимает зачем: Дазай не заинтересован угрожать его жизни, а ВДА ничего не знают об их поприще.       Достоевский начинает задумываться, не ищет ли Дазай себе компанию? Всякий раз, когда они встречались после того дня, он задаёт один и тот же вопрос: «Ты когда-нибудь думал о похоронах, Достоевский?»; единственное, что меняется — прозвучит ли это в начале разговора или в конце.       Он уже замечал подобное поведение, оказавшись рядом с его коллегами или им самим. Дазай, как правило, считал своим долгом рассказывать каждому встречному, как он собирается умереть в следующий раз, но ни одна из попыток не окончилась успехом.       Достоевский не глупец и понимает, что Дазай гораздо умнее этого. Если бы тот действительно хотел покончить с собой, то умер бы ещё с первой попытки — если не с первой, то второй точно. Так почему же он так настойчиво убеждает всех вокруг? Фёдор не видит в этом никакой пользы, кроме приятного отклика от своих знакомых. Возможно, он хочет притупить их реакцию на это. Он уже упоминал это при Фёдоре, когда тот приехал к нему и Шибусаве в заброшенную высотку с видом на Йокогаму: сказал, что хотел бы умереть, не доставляя неудобств другим.       Вероятно, так он хотел подготовить друзей заранее.       В следующий раз это случается в кафе на восточной части Йокогамы.       — Ты когда-нибудь думал о похоронах? — Дазай проходит мимо него, пока он пьёт чай, после поворачивается и с неопределённой улыбочкой спрашивает.       — Чьих? — интересуется Фёдор.       Дазай лишь улыбается шире и направляется к стойке, заказывая пончик.       Достоевский смотрит на пустую серединку у выпечки и задумывается.

-||..*..||-

      Спустя три дня раздаётся стук в дверь.       Он знает, что это Дазай, ещё не увидев осунувшегося мужчину.       — Входи, — предлагает Фёдор, но тот уже думает уйти, развернувшись.       — Ты когда-нибудь думал о похоронах, Достоевский? — его голос звучит слабо, а сам выглядит потерянно.       Фёдор задумался, не устал ли он задавать вопрос, так и не получая нужный ответ.       — А ты? — спрашивает Достоевский.       Дазай оборачивается, засунув руки в карман пальто. В его глазах вспыхивает слабая искра, тянущаяся вверх в поисках кислорода в надежде стать огнём.       Фёдор шире приоткрывает дверь.

-||..*..||-

      Они сидят на небольшом диванчике внутри отеля. Сквозь тонкие занавески пробиваются яркие лучи, обжигая кожу Дазая. Свет полностью съедает мужчину, когда он сползает по креслу с пустым взглядом. Красная обивка напоминает кровь, растекшуюся лужей вокруг его плеч и ног.       — Я бы хотел, чтобы меня скорее похоронили, — пробормотал Дазай, кусая нижнюю губу. — Что думаешь, Федя?       — Что я об этом думаю? — Звучание имени застаёт Фёдора врасплох, но видя, что это, скорее всего, лишь вариант тактики для желаемого, он быстро отмахивается.       — Да.       — Почему?       — Не знаю. Ты ведь сам впустил меня, верно? Разве ты не хочешь меня убить? Если ты это сделаешь, то придётся устроить поминки, ведь так?       — Я не желаю твоей смерти, Дазай. Ты не мешаешь моим планам.       Что-то в его взгляде задевает задворки сознания Фёдора. Он выглядит крайне разочарованным, и даже лучей солнца становится недостаточно, чтобы заставить его выражение лица выглядеть более живым.       — Оу, — тихо говорит он. — Хорошо.       — Разве ты не собирался покончить с собой сам? — Фёдору становится любопытно.       — Думаю, у меня не выйдет сделать это, не доставляя неудобств, — Дазай сидит очень тихо.       — Кому?       Мужчина смотрит в колени, задумчиво ковыряя кожу у ногтей, такую же потрёпанную, как и бинты под его рукавами. Он слегка качает головой:       — Было бы неплохо, если ты передумаешь. Я могу создать тебе проблем, если нужно.       Фёдору кажется это странным запросом, словно не хватает нескольких частей пазла, который никогда не сложится до конца.       — Раз уж мне известны твои намерения, то даже если ты встанешь на моём пути, я всё равно не убью тебя, Дазай.       — Ох… — Дазай странно смотрит на него. — Слишком хлопотно, да? — Голос становился тише с каждым словом.       — Ни капли, — вынужден ответить он. — Я… просто не хочу отнимать у тебя жизнь.       — Тогда ты будешь смотреть, как я умру? Это не будет большим запросом?       У Фёдора пересыхает во рту. Он сосредотачивается на пустом взгляде Дазая. Болезненном в своём желании получить его одобрение.       — Что ты имеешь в виду?       — Я просто подумал, раз ты не чувствуешь ко мне то же, что и мои друзья, то для тебя было бы проще это выполнить, — Дазай отводит глаза, начиная теребить край рукава.       — Ты хочешь, чтобы кто-то был рядом, когда ты это сделаешь?       Он медленно моргает, словно представляя себе сценарий с некой долей покоя.       — Пока… пока этот кто-то ничего не почувствует, когда увидит меня таким.       — При смерти?       — Да, — шёпотом отвечает Осаму. — Умирающим.       По телу Достоевского пробегают мурашки. Он пытается представить то, как Дазаю стреляют в грудь и тот падает на пол, истекая кровью… В то время, как он сам просто стоит рядом и смотрит? Что именно заставляет Осаму хотеть подобное, когда Фёдор искренне не желает этого? Фёдор уже видел, как тот истекал кровью из-за пули от снайпера, но то было другое время, когда Дазай жил ради друзей. Тогда у него была цель, а сейчас же единственное его желание — смерть.       А может, так было всегда, просто Осаму откладывал неизбежное.       И, возможно, Фёдор мог бы отложить это ещё на некоторое время.       — Если бы я согласился участвовать в этом, — начинает Достоевский достаточно осторожно, выражая уважение к самой идее. — То какой способ выберешь?       Очевидно, что Осаму сразу же оживился от возможного согласия Фёдора.       — Угарный газ.       Ему не нужно ничего объяснять Достоевскому — он понимает, какое облегчение может выдать подобный выбор, и находит себя глупцом, думая, что всё могло быть иначе. Этот вариант безболезненный, лёгкий и медленный как погружение в сон.       — Ах, — выдыхает он. — И что я бы делал?       — Н-ну, я не знаю, — Дазай отводит взгляд, краснея.       Явно придумал, но скрывает, что делает Фёдора ещё более заинтригованным.       — Всё, что ты скажешь, меня устроит. Просто гипотетически. Скажи мне правду.       Мужчина съёживается в кресле, голос становится тихим и неуверенным:       — Если позволишь, я бы лёг… тебе на колени, и ты мог бы… — Он прикрывает ладонью лицо, изображая маску. — Держать её, пока я не…       Он замолкает, словно пожалев о своих надеждах. Ощущение, что это не в его характере, и то о чём не стоит делиться. Иметь такие мысли на самом деле табу.       Фёдор смягчается, понимая, что стоит за его идеальным самоубийством — такой интимный жест с его стороны. Но он не против, если Дазай уйдёт с миром. Кроме того, мысль о контроле процесса, медленно забирая жизнь Дазая, манит такого человека, как Фёдор.       И всё же… если в этом мире и есть хоть кто-то, кому интересен человек напротив, то это затрудняет принятие решения. Взвешивая временное удовлетворение от чужой смерти и длительное вознаграждение за сохранённую компанию… Фёдор больше склоняется к последнему, или, по крайней мере, к отсрочке первого.       — Допустим, я соглашусь, — начинает он и снова переводит взгляд на Дазая, смотрящего с ожиданием. — Разве сначала не нужно спланировать свои похороны?

-||..*..||-

      В последующие недели Фёдор встречает Осаму, чтобы составить идеальный план.       Во-первых, крайне важно знать, кто придёт, поэтому Достоевский просит его составить список гостей. В ответ же получает, что у него не осталось семьи и почти нет друзей. Поэтому Фёдор заставляет его записать тех, кого знает.       Он так долго чиркал имена, — как склизкий мыслитель, увиливающий от честной игры, — что Фёдор задремал от солнечного света из окна отеля, пока закат не окрасил небо в оранжевый.       Когда список, наконец, готов, Фёдор замечает, что дело не в количестве имён, а в том, как они записаны: изящным, по-издевательски красивым почерком, украшенные символами и завитушками в зависимости от имени. Если и была злость к тому, кому принадлежит имя, то оно было слишком корявым. Некий Накахара Чуя стал жертвой этого: линии почти дырявят бумагу, а внутри иероглифов нарисован маленький череп. По мнению Фёдора — это слишком демонстративно, как будто эта враждебность напускная, и может быть неверно истолкована в нежность.       — Ты мог написать их проще, Дазай, — сообщает Фёдор. — Этот список чисто для справки.       Дазай в ответ, или, может быть, просто отвлекая его, стучит по верхней части бумаги, где Фёдор видит и своё имя.       — Смотри, я украсил цветами.       — Ясно. Почему именно цветами? — Фёдор молча смотрит на него некоторое время.       — Мне кажется, это лучше, чем крысами.       — Оу. Сложно нарисовать?       — Менее уродливо.       — Понятно. И всё же…       Дазай неожиданно выхватывает бумагу, несколько раз зачёркивая одно из имён. Фёдор видит, что это Акутагава Рюносукэ.       — В чём дело?       — Передумал. Не хочу, чтобы он там был, — пробормотал Осаму, откидывая бумагу, словно та его оскорбила. Он потирает ладонью лоб. — Мне кажется, что это навсегда его травмирует.

-||..*..||-

      Следующие несколько недель они выбирают карточки и стиль для приглашений. Хочет ли тот чёрный текст на белой бумаге или наоборот? Обычная фраза «Светлая память» или он предпочтёт более простое и однообразное? Написать собственное приглашение или воспользоваться веб-сайтом с шаблонами?       Фёдор считает самым интересным то, как Осаму пытается шутить больше обычного. Он кажется удручённым, когда мучается над тем, что написать на карточках, и продолжает придумывать глупые предложения, показывая ему, чтобы и Достоевский посмеялся над этим. Возможно, он думает, что всё станет похожим на хвастовство и слишком вежливым для собственной кончины, то каким хорошим он был, и поэтому он, посмеиваясь над этим, печатает: «К Вашему огорчению — это об Осаму Дазае», «С сожалением сообщаем, что Вы приглашены на похороны человека, который был мёртв с момента своего рождения» и «ПОЗДРАВЛЯЕМ ОСАМУ ДАЗАЯ! Он наконец-то в чём-то преуспел.».       Фёдор больше находит это показушным, чем юмористическим.       — Твои друзья любят шутки? — спрашивает он через некоторое время после такого поведения.       Улыбка Дазая становится чуть надломленной, словно цвет, вытекающий за пределы контура.       — Мм… — неуверенно мычит он, поворачиваясь к экрану и клавиатуре. — Ну да, я им не очень нравлюсь. Они злятся, когда видят меня живым.       — Почему ты так решил?       — Они предпочтут найти меня мёртвым после моих попыток. И поскольку я не могу найти способ, который бы мне понравился, то часто терплю неудачу. Можно сказать, что это стало обычной шуткой в офисе, ха-ха.       Последний «смех», если можно таковым назвать, был настолько мрачным и вымученным, что тронул даже ледяные чувства Фёдора.       — Ясно. Думаешь, они пожалеют, когда увидят, что ты добился успеха в этом?       Дазай смотрит в белый экран, который отражался от него, делая бледнее. Его руки замерли над клавиатурой, пока Фёдор ёрзает на сиденье рядом с ним.       — Надеюсь, — тихо отвечает Осаму, стыдливо смотря на него из-под ресниц. — Это эгоистично?       — Нет, — бормочет Достоевский, размышляя о том, каково это, положить руку на голову мужчины и потрепать, погладить его по голове. — Это послужит им уроком.              — Из-за этого стоит умирать?       — Нет. Это ведь не единственный твой мотив. Это как… ценный побочный эффект.       — Надолго ли?       Фёдор смотрит на Дазая и начинает хмуриться, морщины беспокойства и тоски по ответам на такие личные вопросы, которые он никогда раньше не задавал.       — Возможно, нет, — предполагает Фёдор, потому что ложь для человека, желающего умереть, будет лучше.       Дазай расслабился, плечи опустились от уходящего напряжения.       — Ладно. Федя, я не знаю, что написать.       Фёдор не решается спросить, почему мужчина настаивает на том, чтобы называть его так, и игнорирует искру в его глазах, гадая, не провоцируют ли его намеренно.       — Тогда мне строчить за тебя? Об этом просишь?       Дазай обдумывает это серьёзно, словно это не он на это намекал: театрально напевает и прикладывает пальцы к губам, пощипывая себя за нижнюю губу.       — Некролог, написанный моим врагом. Мне нравится.       Фёдор слегка улыбается. Играть невинного ему очень идёт. Так ли он учился удовлетворять свои потребности всю жизнь?       — Мне тоже, — Фёдор тянется через Осаму, поворачивая экран к себе, но этого недостаточно, чтобы отодвинуть Дазая, поэтому их тела соприкасаются, пока он печатает.       «В память об Осаму Дазае — человеке, к которому жизнь не оказалась мила. Пусть он покоится, зная, что сделал всё, что было в его силах.»       Фёдор перечитывает надпись на экране несколько раз в поиске ошибок. Убедившись, что их нет, он даёт Дазаю посмотреть, что написал, смотря на него в ожидании одобрения.       Дазай читает и прищуривается, затем кривится в едва сдерживаемом смехе, указывает на второе предложение, глядя на Достоевского.       — Что? — ранимо спрашивает Фёдор.       — Пусть он покоится, зная, что он лягушка, — читает Дазай и издаёт скрипучий болезненный смех. — Мне нравится.       — Это не то, что я хотел сказать, — Фёдор чувствует, как его лицо горит от смущения.       — Ты ошибся!       — Исправь, — Фёдор хлопает его по руке, кивая на клавиатуру.       — Я не знаю, что ты хотел! — Дазай продолжает смеяться.       — Ну… ты ведь знаешь, что я не силён в этом, — фыркает Достоевский. — Дай-ка я напишу это на русском. Говорить подобное вслух более неловко.       — Но я не умею читать по-русски!       С каждой минутой становится всё более неловко, Фёдор ёрзает на сиденье и ворчит под нос.       — Хорошо, Дазай. Перестань смеяться.       Дазай замолкает.       — Ты слушаешь? Я хотел сказать: «Пусть он покоится, зная, что сделал всё, что было в его силах.»       Дазай снова рвано засмеялся, но тут же перестал, взгляд поменялся, а глаза заслезились. В следующий раз, когда он срывается на смех, это звучит, как облупившаяся краска, содранная с стенок горла. Фёдор видит, что тот не в порядке, а губы дрожат. Он начинает рыдать.       — Неправда, — спорит Дазай с раздражённым тоном. — Ты не можешь сказать это. Я не смог. У меня ничего не вышло, и ты это знаешь, Федя, знаешь же. — Осаму закрывает лицо ладонями, пробуя вытереть слёзы, но они текут снова.       Достоевский растерянно смотрит на парня, не уследив за внезапной сменой эмоций, из-за чего даже не берёт во внимание, что Дазай снова использовал эту форму имени, не пытаясь его задеть. Фёдор поражённо смотрит с застывшими и полу-вытянутыми руками, словно удерживая того на месте.       Что ему делать?       Дыхание Дазая прерывается, и он издаёт сдавленные звуки, едва похожие на речь.       — Я не хороший человек, так почему ты… Ты не можешь написать обо мне так. Я не такой. — Он начал ещё больше всхлипывать. — Я не такой. Прости, не понимаю, почему так себя веду. Я не хотел плакать.       Осаму держит глаза едва закрытыми, не желая признавать ни слёзы, ни то, что сам Фёдор наблюдает за этим.       — Это непросто принять. Не знаю, думаю ты… — Достоевский старается говорить более мягко, но вдруг замолкает, неуверенный, стоит ли вообще говорить то, что на уме, или скорее, что действительно он думал об этом. Непривычно видеть, как плачет мужчина.       — Дурак, дурак, — Осаму резко начинает махать рукой, пытаясь отряхнуть эмоции, и это срабатывает. Он снова посмеивается с эхом боли. Слёзы высохли, он держит улыбку на лице. Фёдор же не может заставить себя поддержать его, хоть он и молчит, давая тому время прийти в себя. — В любом случае, ты не можешь так написать обо мне.       Фёдор уныло смотрит на компьютер.       — Ну, — бормочет он, — тогда покажешь мне, как это пишется? Хочу выучить.       Дазай хочет что-то сказать, но не выходит — выглядит нерешительным, но не отказывается. Осаму соглашается и исправляет предложение Фёдора, но они не возвращаются писать открытки-приглашения с соболезнованиями.

-||..*..||-

      В другие встречи они выбирают похоронное бюро. Дазай на этот счёт не имеет особых предпочтений, поэтому Фёдор предлагает тот, который с высоким рейтингом, и они переходят к способу захоронения.       — Ты хочешь, чтобы тебя закопали? — спрашивает Фёдор. — Или кремировали?       — Закопали, — без раздумий отвечает Дазай.       — О? А где именно?       Он отводит взгляд, словно что-то вспоминает, и кивает.       — Рядом с другом.       Он молчит, как ни пытайся вытянуть из него детали. Фёдор вынужден оставить расспросы и переключиться на выбор гроба.       Дазаю же не нравится ни один из вариантов, считая их слишком вычурными. Даже если Фёдор покажет ему обычный деревянный гроб, он всё равно сочтёт его слишком прекрасным, да и слишком дорогим.       — Кто вообще захочет за это платить? — насмехается он.       — Думаю, твои друзья, — отвечает Достоевский.       Дазай отказывается верить. В конце концов заявляет, что хочет себе гроб из картона и точка. Как ни странно — хотя Фёдора это слегка поражает — такие действительно существуют. Когда находит — вздыхает, глядя на это убожество. Но всё-таки это желание человека, глупое оно или нет.       — А музыка? — спрашивает его Фёдор позже, когда уже взошла луна, и они вышли на балкон с ужином. Осаму едва притронулся к еде.       — Знаешь, есть одна, которая мне очень нравится, — Дазай привычно улыбается — это всегда плохой знак.       — Какая? — спрашивает Фёдор осторожно.       — «Двойное самоубийство»!       — Понятно, — вздыхает Достоевский, смиряясь с неизбежным.       — На самом деле, мне всё равно. Просто хочу, чтобы они посмеялись.       Звучит неправдоподобно.       — На твоих похоронах?       — Мх.       — Они всегда смеялись, сам говорил. И тебе было больно от этого.       Дазай колеблется, на мгновение становясь уязвимым, прежде чем поворачивает голову к огням зданий внизу.       — Почему ты помнишь такие вещи, Федя?       Фёдор стучит пальцами по подлокотнику складного кресла. Снова Федя.       — Мне кажется, это важно. В этот раз они должны разрыдаться, не думаешь?       Дазай молчит. Ветер мягко треплет его волосы и едва ерошит одежду. С соседнего балкона доносится тихий звон колокольчика, а с улицы — едва слышный городской гул.       — Может быть, — почти неслышно говорит Осаму.       — Знаешь грустные песни?       — Я только такие и знаю.       Он снова пытался пошутить. Фёдор начинает уставать от подобного. Он хочет, чтобы Осаму чувствовал себя достаточно комфортно с ним, чтобы говорить по-настоящему. Разве не видит, что Фёдор тоже этого хочет? Он будет говорить с ним так, если только Дазай ему позволит.       — Ну так скажешь? — звучит немного резко. — Название песни.       Дазай морщится и сжимает руки на коленях до тех пор, пока костяшки не белеют, в цвет луны.       — А, да, — голос звучит хрипло. — Прости.       Достоевский тут же пожалел, что повысил голос. Проглатывает остатки разочарования и ждёт, пока Осаму ответит.       — Всё хорошо. Просто расскажи, в чём дело. Я не буду смеяться.       Лицо Дазая словно распарывается, как старая кукла, у которой начинают расходиться швы. Он сгорбился в кресле, рукой прикрывая бинты на шее. Как Фёдор не заметил, что он стал таким напряжённым? Может быть, это было постепенно в течение вечера? Всё больше и больше.       — Можно… я просто включу её тебе? — шепчет, робея, как ребёнок.       Достоевский любит слушать музыку и, интересуясь его вкусом, соглашается.       Через несколько минут из динамика льются нежные потоки призрачных и интимных оркестровых и фортепианных нот: «Piano Concerto No. 2 in F Major, Op. 102: II. Andante». Это душераздирающе нежно, и Фёдор быстро её узнаёт. Тепло разливается по телу.       Он украдкой оборачивается на Дазая — взгляд был пустым и отсутствующим, скорее всего мечтающим о лучшей жизни, которая ему никогда не достанется.       — Ты знал, что это русский композитор? — тихо спрашивает он Дазая, не желая отвлекать.       Взгляд Осаму возвращается в настоящее. Он слегка кивает.       — Он мне нравится, — бормочет он.       — Мне тоже.       — Думаешь, это будет хорошей музыкой? — Дазай выглядит на мгновение так, словно он сейчас снова заплачет.       Их головы, кажется, находились ближе, чем до этого. Фёдор не отстраняется, рассматривая черты лица Осаму.       — Да.       — Спасибо, что не высмеял меня. — Слабый румянец проступает на его щеках.       — Нет причин для этого.       Музыка заканчивается. Транс прерывается, и Дазай засовывает телефон обратно в карман.       — Мне пора.       — Возвращайся скорее, — говорит Достоевский, когда тот встаёт. — Мне нечего делать на следующей неделе.       Дазай смотрит на него с удивлением, что-то между насмешкой и чем-то почти отчаянным.       — А… хорошо.       — Есть ещё много дел, которые стоит спланировать и обсудить, — добавляет он, будто в оправдание. На самом деле, он бы и с удовольствием слушал музыку Дазая всю ночь.

-||..*..||-

      Пришло время для даты похорон.       Фёдор приносит чёрный чай с исходящим от него паром и Рафаэлло. Дазай, конечно, пьёт чай сразу, не заботясь о том, что обожжётся, словно чай — это то, что можно выпить залпом, как рюмку алкоголя. Фёдор вздыхает и ждёт, пока его собственный напиток остынет, как и большинство разумных людей.       — Оскорбление моей гостеприимности не ускорит твою смерть, Дазай, как бы мне ни навевали интересные мысли.       — Но они есть, — Дазай, с обожжёнными губами лукаво улыбается.       Фёдор предлагает ему Рафаэлло.       — Если бы я убивал каждого, кто меня обижал, то половина моих знакомых давно были бы мертвы.       Дазай вертит конфету в руках, ковыряя белую обёртку, прежде чем решиться её развернуть. Фёдор потягивает чай, наблюдая.       — Я думал устроить поминки в следующем месяце.       Смена темы прошла так резко, как и скрежет тормозов на скорости — обычно Дазай был более осторожен. Фёдор не выдаёт удивления, но время выбрано рано, очень раньше, чем он ожидал.       — Почему так скоро?       Дазай рассеянно пожимает плечами и смотрит в окно.       — Устал.       — Ждать?       Он слегка кивает и смотрит на Фёдора, ожидая одобрения.       Фёдор же находит это странным. Он моргает, обдумывая, как реагировать. Что-то бессознательное подталкивает его придерживаться прежнего метода.       — Но сейчас зима.       — И что?       — Зимой плохая идея устраивать похороны. Подумай о холоде. Разве в промёрзшей земле душам не тяжелее выйти из тела? Летом куда лучше.       Дазай внимательно на него смотрит, играя с конфетой между пальцами и рассыпая кокосовую стружку на стол. Фёдор не делает замечаний, учитывая обстоятельства.       — Лето, — тихо произносит Осаму.       Фёдор чувствует маленькое и грызущее чувство в груди. С каждой встречей Дазай худеет; настолько, что Фёдор это замечает: кости на прикрытых бинтами запястьях выступают, лицо впалое, а тёмные круги под глазами говорят о недосыпе. Даже то, как он не хочет есть конфету и только сыпет крошки от неё, показывает, насколько сильно он устал.       — Я не дотяну до лета, Фёдор.       Это чувство становится острее, когда до него доходит, что Дазай впервые за долгое время использовал полное имя. Он молчит.       — Лето… Хорошее время, но… слишком долго. Я не смогу, — почти шёпотом добавляет Дазай.       Достоевский видит, как Осаму вдавливает палец в середину трюфеля, выдавливая из него начинку. В памяти всплывает образ дырки в пончике.       — Ты уверен?       — Мгм, — Дазай отвечает, не поднимая взгляда.       — Ты ещё не закончил открытки с соболезнованиями, — на мгновение Достоевский задумывается, не хватается ли он за спасительную соломинку, и не может вспомнить, делал ли он однажды подобное.       Дазай слизывает немного начинки с пальца, в итоге не решаясь её съесть. Кладёт руку на стол, положив на неё подбородок. Мягкие ресницы покрывают большую часть его карих глаз. Без света они кажутся темнее.       — Придётся попросить кого-то другого написать за меня. Я не хочу ничего писать о себе и знать, что скажут обо мне.       В этот момент Достоевский понимает, насколько сильно оказался вовлечён в судьбу этого человека, и его сердце сжимается от разочарования. Он не из тех, кто испытывает сочувствие к другим и тем более к своим врагам, но Дазай — одно из исключений. В последнее время всё стало хуже, чем обычно. Он стал запутываться от любопытства в процессе, начиная с одной цели, а заканчивая другой.       Ему жаль Дазая, но не из-за того, что он жалок, а лишь из-за его несчастья. Он несчастен и одинок. Настолько одинок, что из всех людей для откровений он выбрал Фёдора. Он мечтал, что Фёдор утешит его, а не кто-то из друзей, и он же усыпил бы его в своих объятьях.       С каких пор Фёдора начало волновать нечто большее, чем избавление от скуки, желая облегчить боль Дазая? Сохранение его жизни и отсрочка самоубийства были сначала эгоистичной целью с желанием манипулировать им в дальнейшем — теперь искушение над жизнью этого человека полностью исчезло. Он не желал убить Дазая чисто из острых ощущений. Лишь облегчить его страдания, и, может быть, в какой-то из своих реинкарнаций душа Осаму найдёт своё счастье с хорошим детством и настоящими любящими друзьями.       — Я хочу признаться, — начинает Фёдор.       Дазай смотрит на него из-под чёлки, нахмурившись.       — Боюсь, я… специально тянул время. Я думал, что, давая тебе дела, ты не сможешь выбрать день, когда покончишь с собой.       Понимание приходит к нему медленно, шаг за шагом, притягивая его ближе к столу. Он прикрыл глаза. Фёдор думает о цветке, увядающем и теряющем свои уже высохшие лепестки.       — Оу, значит… ты не сделаешь этого? — его голос звучал надломленно, колюще и царапающе внутренности Фёдора изнутри.       Он только на секунду задался вопросом: «Так ли это?», но затем покачал головой.       — Я останусь с тобой.       — Правда? — у него в горле словно ком застрял, слова давались с трудом. Боялся переспросить, будто лишнее слово могло разбить все и так хрупкие надежды.       — Правда. Я сделаю всё то, о чём ты просил.       Дазай прикрывает лицо руками. Не издаёт ни звука — просто сидит так некоторое время. Достоевский задумался, каково это — обнять его, и будет ли это правильно, если он попробует сейчас. Но он не будет — думает, что они недостаточно близки, и подобное лишь усложнит их отношения.       — Спасибо, Фёдор, — наконец донеслось сквозь руки. — Я боялся… для меня это много значит.       — Чего ты боялся? — мягко спрашивает Достоевский.       — Что ты обманешь меня и скажешь «нет» в последний момент.       — И всё равно пришёл ко мне?       — Да, — Дазай сжался, а голос остался всё таким же тихим. — Я привык.       — К боли?       Дазай кивает, сильнее закрывая лицо руками.       — Мне жаль, — сердце Фёдора смягчается.       Звук. Почти тот, что может быть предшественником чего-то, вроде прерывистого рыдания.       — Спасибо… Я не… Я не знаю, что сказать. Спасибо.       Фёдор сдался. Он тянется через стол к голове Дазая и кладёт на неё руку. Аккуратно водит ладонью по густым волосам и чувствует, как он напрягся, но затем постепенно расслабился. Раздаётся ещё один звук, похожий на неопределённый плач или же смех.       Фёдор смотрит в окно и продолжает держать руку в его волосах до конца встречи.

-||..*..||-

      Дазай возвращается в следующем месяце.       Поздний вечер. Достоевский не видел его с последнего визита несколько недель назад, пока со стороны Дазая тишина. Фёдор беспокоился, что тот передумал и покончил с собой раньше, без его помощи. Он проводил бессонные ночи, представляя Осаму на полу своего дома в полном одиночестве, но сейчас, когда он открывает дверь и видит его, по его венам разливается волна облегчения.       — Дазай, — приветствует он, слегка запыхавшись.       У него с собой пакет и маленькая красная книга в руке. Волосы расчёсаны и ухожены. Одежда постирана, а воротник рубашки свободен. Бинты намотаны ровными рядами. Он кланяется Фёдору и, конечно, первое, что он произносит — это робкое: «Прости».       — Нет, не надо, — Достоевский открывает дверь шире, впуская его в номер отеля.       Осаму начинает объяснять, какие меры он принял в помощь для сокрытия того, что могло бы стать обвинением в убийстве, как только дело будет сделано, но Фёдор едва ли вникал в слова, очарованный его присутствием и внешностью. Он очень рад, даже светится, вопреки своей цели здесь. Достоевский понимает, что Дазай пришёл умирать и что это последний раз, когда он его увидит живым. Хочет запомнить его, прежде чем тот уйдет.       Они не тратят много времени на разговоры, прежде чем радость Осаму начнёт угасать.       — Вот, — он кладёт пакет на стол, за которым они провели так много времени. — Этого… кхм, должно хватить.       «Угарный газ», — предполагает Достоевский и касается ленты на пакете.       — Ты или я?       Вместо ответа Осаму протягивает карманный нож. Неопределённый осадок оседает в его груди, как таблетка, ушедшая не в то горло.       — Обычно для этого разжигают уголь, — замечает Дазай, когда Достоевский снимает ленту ножом. — Но я не хочу убивать тебя вместе с собой. Так что...       Фёдор видит большой бело-серый баллон с предупреждающими надписями и крутящимся клапаном.       —… Надеюсь, этот способ сработает не хуже.       Рядом с баком лежит прозрачная маска и трубки, вручную подсоединённые к баку таким образом, что поворот ручки выпускал газ только в маску. Фёдор сглатывает, но ком в горле не уходит.       Он кивает, не находя подходящих слов, и смотрит на Дазая.       Его прижатые к животу руки дрожат. Выглядит он сам отчаянно и, может быть, жаждущим этого или испуганным. Возможно, и то и другое.       — Думаешь, сработает, Федь?       — Да. А ты точно уверен? — Фёдор вновь кивает. Нежно.       — В чём?       — В своём решении.       — А-а… да. Не переживай об этом, мои эмоции в любом случае в беспорядке.       — И, всё же, я волнуюсь, — говорит Фёдор, понимая, что это прозвучало почти шёпотом.       Глаза Дазая затуманены, ему трудно смотреть перед собой, а голова опущена.       — Я ни о чём не думал до этого момента. Это трудно. Больно понять, когда наступит подходящее время, и пытаться исправить все долги, прежде чем уйти.       — Но у тебя вышло?       Дазай кивает.       — Ты попрощался?       — Достаточно, чтобы обрести покой.       — Они не заподозрили?       — Им надоело это, — Дазай слабо и прерывисто смеётся.       Фёдор, не зная почему, заставляет себя коснуться его плеча. Просто хочет, вот и всё. Больно слышать подобные слова, хотя он всегда гордился своей отстранённостью от других. Он желает… Ах. Нет смысла даже пытаться это правильно сформулировать. Он просто хотел этого.       — Ты ел? — спрашивает он затем Осаму.       — Нет. Хочешь накормить меня в последний раз? — Мягкая и горькая улыбка ползёт по его лицу.       — Только если ты голоден.       — Не хочу, но… — Осаму делает неопределённый жест. Фёдор всё понимает.       Достоевский проводит пальцами по руке мужчины, прежде чем отстраниться, чувствуя на ней бинты и напряжённые мышцы.       — Может, это бы тебя успокоило.       — У тебя есть виски?       Фёдор задумывается, а Осаму смущается, глядя из-под ресниц.       — Если хочешь, то могу заказать.       — Прости, мне стоило принести с собой.       — Вовсе нет, — Достоевский машет рукой. Тот самый ком в груди поднимается всё выше, под самое горло.

-||..*..||-

      Выпивка придаёт телу Дазая расслабленности и растворяет гнетущее чувство Фёдора, но этого недостаточно.       После того, как их стаканы опустели, а на щеках гостя появился румянец, Дазай подходит к баллону с газом. Он вынимает его из упаковки вместе с трубками, маской и всем остальным и снова опускается за стол с осторожным стуком.       — Думаю, это продлится около часа, — предполагает Осаму. — Или минут тридцать, если нам не повезёт, но этого должно хватить.       Фёдор встаёт со стола и неторопливо присоединяется к Осаму. Он дотрагивается ладонью до баллона, трубок, словно стараясь убедить себя, что всё реально и притупить внутреннюю боль.       — Довольно быстро, не так ли?       — Меньше времени, чтобы было больно. Так легче потерять сознание. Не хочу, чтобы это закончилось слишком… запачкано. Для тебя.       Для тебя.       — Ты так добр, Дазай, даже после смерти, — Достоевский благодарит его с нежной улыбкой.       Глаза Осаму мерцают, но тут же гаснут, словно кто-то задул пламя свечи. Остаётся лишь тонкая дымка.       — Ты знаешь моё пожелание.       — Знаю.       — И ты напишешь открытки?       — Напишу. Всё, что ты не успел сам, я завершу за тебя.       — А друзьям ты…       — Сообщу им раньше, чем это сделает полиция.       — Спасибо, — шепчет Дазай.       — А это? — Фёдор кивает на красную книжку на столе.       — Можешь оставить её со мной, когда…       Фёдор в ответ кивает.       — Хочу уснуть с ней.       — Понимаю.       — Спасибо Федь. Можно так тебя называть?       — Зови меня, как хочешь, — хоть в тайне Достоевский и предпочитает сокращение имени от Дазая. — Тебе нужно что-то ещё, прежде чем начнём?       Осаму долго молчит, нервно теребя руку. Когда он заговаривает, то звучит решительное: «Нет».       Фёдор уверен, что тот врёт. Вместо того, чтобы спросить об этом, он лишь неловко обнимает костлявую фигуру Осаму. Он делает это так коротко, стесняясь этого момента, но прежде, чем отпустит, то чувствует, как дрожащий выдох покидает его тело, словно злой дух.       Это похоже на конец.

-||..*..||-

      Они сидят на полу между кроватью и стеной, где расположены окна. Пространство узкое и тёмное, а само место напоминает Фёдору о том, куда может ускользнуть старый домашний любимец, чтобы достойно уйти из жизни. Окна молочные из-за прозрачных штор отеля, пропускающие лишь долю лунного света. Сама луна полная и яркая, небо безоблачное, и множество звёзд наблюдают за ними.       Дазай выбрал прекрасную ночь.       Фёдор держит его на коленях, прижав к себе боком, поддерживая одной рукой за спину, головой к плечу. Баллон с газом стоит у стены, его трубки тянутся вокруг спины Фёдора к его свободной руке, в которой он держит маску. Дазай всё ещё напряжён и нерешителен, хотя забираться на колени было менее неловко. Он, похоже, считает, что ему не позволено так лежать, независимо от того, насколько естественно тот устроился. Вес Дазая почти не ощущается. Висок и щека чувствуют тепло через одежду Фёдора.       Осторожнее сжав его тонкую талию, Фёдор устраивается удобнее. Он поднимает маску, положив её на колено Дазая, показывая, что не торопится начинать. Всё начнётся, когда тот будет готов.       Фёдор чувствует, как пульс стучит. Он не знает, что об этом думать.       Возможно, они оба напуганы и нервничают. Смерть не терпит пренебрежения, даже в руках двоих, способных управлять ею.       — Готов? — тихо спрашивает Фёдор, боясь нарушить момент. — Всё так, как ты представлял?       На заднем плане играет музыка — слабый звук идёт от телефона Дазая. Та самая песня, которую он показывал Фёдору месяц назад. Он составил целый плейлист, чтобы музыка сопроводила его до другой стороны.       — Думаю, да, — хрипит Осаму, прижимаясь к груди Фёдора. Он дрожит.       — Тебе холодно?       — Нет.       — Уверен?       — Мне страшно, — шепчет он. — Но не холодно.       Фёдор слегка покачивает его взад-вперёд, опуская подбородок на макушку Дазая.       — Не бойся. Я оставлюсь, как только ты передумаешь.       Достоевский думает, что никогда не чувствовал себя таким… нежным. Уж точно не по поводу убийства кого-то.       — Не передумаю, — сдавленно выдыхает Дазай, сильнее прижимаясь к нему. — Я не хочу… не в тот раз.       — Уйдёшь спокойно, — Фёдор прошептал это, укачивая его. — Погрузишься в сон и больше никогда не будешь страдать.       — Пожалуйста, — издаёт слабый гортанный звук Осаму.       — Тебя будут помнить и любить, — продолжает Достоевский почти бессмысленно, желая утешить.       — Я не хочу, чтобы меня помнили. Только оставили в покое.       — Тогда тебя упокоят, — обещает Фёдор.       — И любили?       — И любили, — соглашается Фёдор, не говоря Осаму, кто его любит. Неважно, кто, важно лишь то, что есть один или два человека. А если их нет, то Фёдор займёт их место. Так должно быть. В такие моменты ни логика, ни здравый смысл больше не нужны — только фантазии, которые лучше всего соответствуют желаниям Дазая. Это лучшее, что Фёдор или сама жизнь могут подарить ему, прежде чем тот уйдёт.       — Я готов, — говорит Дазай, уткнувшись в его рубашку. Его дыхание прерывистое.       — Хорошо-хорошо, — отвечает Достоевский и берёт маску, приподнимая Дазая, позволяя его голове откинуться назад достаточно, чтобы видеть его лицо. — Смотри на меня, если тебе это нужно.       Осаму сжимает губы, не в силах поднять взгляд. На его лице читается благодарность, смешанная с глубоким стыдом.       — Есть последние слова? — спрашивает Фёдор. — Хочешь ещё сказать что-то?       Дазай долго колеблется. Тонким голосом он выдавливает лишь одно предложение:       — Сейчас я чувствую себя лучше.       Та застрявшая в груди тяжесть наконец сдвигается с места и исчезает. Фёдор дышит глубже и ровнее, пока пульс не выравнивается, а затем он подносит маску к лицу Дазая. Та идеально прилегает к его носу и рту, пока в организм не попадает ничтожное количество кислорода. Она выглядит идеально неправильно на его лице, одновременно как спаситель и губитель. Протянув другую руку, Фёдор поворачивает ручку наноса баллона, пока газ не начинает идти по трубкам. Слышно, как он шипит.       Запаха от него не исходит, кроме стерильного воздуха от выстиранных простыней и продезинфицированного пола, поэтому единственным признаком того, что газ проникает в маску, является пар под маской от дыхания.       Фёдор видит в его глазах чистые и мерцающие слезы. Дазай медленно вдыхает газ, его зрачки расширяются, когда слёзы текут по его коже и маске. Фёдор чувствует влажность на пальцах. Он держит ровно, наблюдая с такой мягкостью на лице, какую он может себе позволить.       Когда Осаму поднимает взгляд, он уже размыливается. Тёмно-карие глаза исследуют его черты, и напряжение уходит, морщины под глазами сглаживаются, а он продолжает вдыхать и выдыхать, вдыхать и выдыхать, грудь поднимается и опускается под рукой Фёдора.       Достоевский слушает музыку, отправляясь в то же самое место, куда, должно быть, направляется Дазай, когда они смотрят друг на друга, дрейфуя вместе и дыша в тандеме. Тихо и статично. Он подвешен в измерении под любым пространством и временем, не признавая существования или отсутствия подобного. Он всего лишь там. Плывёт и исчезает там же. Виньетка на краях разума, застилающая все углы. Медленное, ползущее образование паутины, созданной невидимыми паучками и пылью.       Нет никакого дискомфорта, и Осаму, кажется, полностью доволен, но Фёдор наблюдает за тем, как это происходит в реальности: цвет уходит с его лица, глаз, карие становятся молочным шоколадом, затем ягель и бежевым, а зрачок сияет при лунном свете.       Даже умирая, Фёдор думает, что Осаму похож на только родившееся существо.       Пальцы спазмируются, крошечные подёргивания на руке и бедре Достоевского. Его дыхание не такое глубокое, взгляд расфокусированный, а тело менее отзывчивое. Вся скованность полностью ушла, и тот, расслабившись, растворяется в Фёдоре, словно тонет в пруду, его тело становится тяжелее на его руках. Он слышит, как Осаму мелодично хрипит.       Это не болезненно или неприятно, не жестоко или недостойно. Всего лишь сон, который входит в его тело с изяществом, унося разум. Предсмертный хрип ничем не отличался от храпа. Трепетание век ничем не отличалось от намёка на сон.       Дазай не сопротивлялся. Ни разу. Его смерть началась так же нежно, как и закончилась.       — Прощай, Осаму, — шепчет Фёдор ему в лоб.       Глаза больше не смотрят на него, устремляясь куда-то дальше, куда Фёдору уже не дотянуться. Они отводятся в сторону, поднимаются, и ресницы прикрывают их. Вся его фигура оседает сильнее, чем он считал возможным, руки безвольно падают на ноги Фёдора, шея вытягивается в мягком изгибе от тяжести головы.       Цвет кожи возвращается к нездоровой, вишнёво-красный на кончиках пальцев, рту и носу, как последний оттенок его жизни. Замена кислорода в нём проявилась в мышцах и сухожилиях ниже.       Фёдор крутит ручку на баллоне, перекрывая его. Он поднимает герметичную маску с осторожностью матери, укладывающей ребёнка спать.       Смерть была милосердна. Она забрала Дазая быстро и безболезненно за считанные минуты, хоть это время и не имело значения для Фёдора, сидящего там. Это было именно то, чего хотел Осаму. Идеальная смерть. Мирно и необратимо. Достоевский не чувствует сожаления или печали из-за жизни, которую он забрал — лишь удовлетворение и спокойствие, как, должно быть, чувствует себя Дазай в том месте, куда мог бы отправиться.       Не то, что жизнь остановилась, но ужасному делу положен конец. Тело, покрытое синяками, отпустили. Узник обрёл свободу.       Фёдор прощается с ним, целуя холодный лоб Осаму.       Покойся с миром.

-||..*..||-

      В понедельник похороны.       На похоронах собираются все друзья Дазая — и те, кого пригласили, и те, кто пришёл сам. Плачут все его друзья, даже самые сдержанные. Они говорят о нём совсем не так, как говорили при его жизни, и открыто сожалеют о многом из того, что совершили.       Они не купили ему картонку, как он хотел, купив полированный чёрный гроб, украшенный красными и белыми цветами.       Из динамиков тихо звучит «Piano Concerto No. 2 in F Major, Op. 102: II. Andante», пока они проходят, чтобы увидеть его лежащим в своей последней постели. Ни один мужчина или женщина не рассказывает анекдоты о его самоубийстве, но, конечно, каждый из них думает о тех, которые он рассказывал каждый раз, коллективно склоняя головы от стыда.       Многие поднимаются, дабы рассказать истории о нём за небольшой трибуной, наполняя тишину скоромного похоронного бюро вечером. Большинство воспоминаний грустнее, чем ожидалось, и больше плача, чем улыбок.       Ни один не рад, что он ушёл. Этот человек действительно так мало ожидал от них преданности, но, с другой стороны, они действительно так мало её показывали, пока тот был ещё жив.       Все друзья и один враг были там, когда его хоронили рядом с Одой Сакуноске, снежинки посыпали свежую землю, когда её раскапывали, освобождая место. Чёрное пальто, чёрная одежда и шапка-ушанка.       Никто не спрашивает у Фёдора; никто не смеет. Он ведь тот, кто рассказал им о смерти Осаму.       Рядом с Сакуноске воздвигнут мраморный камень, на котором выгравировано: "В память об Осаму Дазае, человеке, к которому жизнь не оказалась мила".       Пусть он упокоится, зная, что сделал всё, что было в его силах.

      КОНЕЦ