Океан желаний

Кая подняла голову и сразу пожалела об этом, потому что сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание и мешая не только говорить, но даже думать связно. Пол стоял в паре метров от неё — засунув руки в карманы шорт, слегка расставив ноги, словно бросал вызов не только ей, но и всему пляжу, всем этим семейным парам с их пледами и милыми корзинками, всем этим нормальным, правильным людям. Солнце светило ему в спину, и его тень падала на песок, длинная и тяжёлая, как он сам — неповоротливый в своих чувствах, неуклюжий в попытках быть тем, кем он никогда не был. На нём была чёрная футболка, которая подчёркивала каждую линию его тела, и Кая ненавидела себя за то, что замечала такие детали, за то, что её взгляд сам собой скользил по его плечам, по груди, по рукам — сильным, с чёткими мышцами, которые она помнила на ощупь, помнила так, будто это случилось вчера, а не несколько дней назад. Девушка помнила жар его кожи под своими пальцами, помнила, как Пол дышал — тяжело, прерывисто, как будто воздух вокруг них кончался и оставалась только одна она. И сейчас, сидя здесь, под солнцем, с этим идиотским альбомом на коленях, Кая снова чувствовала то же самое — слабость в коленях, пустоту в голове и острое, почти болезненное желание то ли ударить его, то ли схватить за футболку и притянуть к себе, чтобы проверить, не показалось ли ей всё тогда. «Твою мать», — подумала она, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и надеясь, что Лэйхот не заметит этого румянца, который выдавал её с головой. Мейсон ожидала его и не ожидала одновременно, и это противоречие раздирало её изнутри. Всю дорогу, пока они ехали сюда на машине, девушка прокручивала в голове всевозможные сценарии. Что, если Пол будет там? Что, если нет? Что, если он подойдёт? Что, если сделает вид, что не знает её? Что, если родители увидят? Что, если начнут задавать вопросы? И теперь Лэйхот стоял здесь, такой близкий и такой чужой одновременно, и смотрел на неё так, будто видел впервые, будто не целовал её до потери пульса, будто не говорил, что она заслуживает большего, будто не исчезал, оставив её одну с этим дурацким чувством, которое она отказывалась называть. Пол, в свою очередь, чувствовал, как внутренний волк довольно заурчал в груди, едва учуяв её запах, который преследовал его во сне, не давая покоя ни днём, ни ночью, который въелся в ткань его одежды, в сиденье байка, в его собственные лёгкие. Кая была здесь. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, и это знание наполняло его какой-то первобытной, почти животной радостью, которую он не умел и не хотел скрывать. Достаточно близко, чтобы чувствовать её запах, достаточно близко, чтобы забыть обо всём на свете — о патрулях, о вампирах, о чёртовой вампирше, которая всё никак не убиралась с их территории, о запечатлении, которое он сначала ненавидел, а потом понял, что это лучшее, что могло с ним случиться. Но Пол не забывал. Он вообще ничего не забывал — ни лиц, ни обид, ни запахов, — а ещё помнил, что они не одни. Краем глаза парень заметил плед в двадцати метрах, яркий, клетчатый, такой правильный, будто его разложили по линеечке, на котором сидели её родители. Пол усмехнулся про себя, чувствуя, как внутри поднимается привычное раздражение — не на них, нет, на ситуацию, в которой он оказался. Ебаный перфекционизм, подумал он; Лэйхот никогда не понимал, в чём проблема таких людей, да и наплевать было, в общем-то. Фрида, мать его нареченной, смотрела на него сейчас так же, как тогда, ночью, когда он привёз её дочь неизвестно откуда — с подбитыми коленями, с красными глазами и дрожащими руками. Как на прокажённого. Как на человека, который уже был виноват во всех грехах мира и даже в тех, которые ещё не совершил. Её взгляд был острым, холодным, оценивающим, и Пола это подбешивало больше, чем хотелось бы признавать. Лэйхот не привык кому-то нравиться. Ему было, по большому счёту, наплевать на мнение посторонних — они не его стая, не его семья, не его проблема. Но Фрида была матерью Каи, а Кая была для него всем, даже если сама ещё не знала об этом или делала вид, что не знает. И это «всё» означало, что ему придётся как-то с ней общаться, как-то находить общий язык, как-то терпеть её взгляды, полные сомнения и недоверия. Мысль об этом была почти такой же тяжёлой, как мысль о том, что Кая может отвернуться от него. Джон, отец Каи, сидел рядом с женой и смотрел прямо на них, не отводя взгляда, не делая вид, что занят чем-то другим, — просто сидел и смотрел тяжело, внимательно, с той спокойной уверенностью человека, который привык сначала присматриваться, а потом делать выводы. Будь его воля, Пол бы сейчас подошёл к своей наречённой вплотную, взял за руку, увёл куда-нибудь подальше и от этих глаз, полных немого вопроса, и от материнского холода, который пробирал до костей даже на расстоянии, и от отцовского молчания, такого же тяжёлого, как валуны на этом пляже. Высказал бы всё, что накопилось за все дни бесконечного молчания, когда он по сто раз набирал её номер и стирал сообщение, не отправляя, когда вслушивался в тишину пустого дома и думал только о том, как она там, что делает, думает ли о нём хотя бы немного. Но Пол не был идиотом и прекрасно понимал, что если сейчас сделает что-то не так, переступит какую-то невидимую черту или коснётся не вовремя, то Кая потом ему этого не простит. Как не простили бы и её родители, которые уже впились в него взглядами, готовые в любой момент встать на защиту дочери, даже если она сама в этой защите не нуждалась. Но дело было не только в этом, и Пол отдавал себе в этом отчёт с той пугающей ясностью, которая приходила к нему только в редкие минуты полной тишины, когда волк внутри затихал и можно было услышать собственные мысли. Дело было в том, что мнение этих людей, её родителей, почему-то стало для него не то чтобы важным, но определённо значимым: он не мог просто его отмести, как привык отмахиваться от всего, что не касалось стаи и его семьи. По большому счёту Лэйхоту было плевать, кто и что о нём думает: он привык быть «плохим парнем», привык к тому, что женщины поджимали губы и отводили взгляды, зная о его репутации не понаслышке. Джаред бы непременно добавил к этому описанию «блядской репутации» и был бы абсолютно прав, да и Пол не стал бы с ним спорить, потому что факты — вещь упрямая. Чужие люди для него действительно не имели значения, так, расходный материал, фон, декорации, с которыми он не был заинтересован взаимодействовать больше необходимого. Но Фрида и Джон имели значение не потому, что они были старшими или «правильными», даже пиздец какими правильными, усмехнулся он, а потому, что они были частью жизни Каи, а следовательно, теперь и частью его жизни, хотел он этого или нет. Потому что с каждым днём, с каждой встречей, с каждым разговором — ну или даже без разговоров, когда они просто сидели молча на поляне или ехали на байке, и ветер заглушал все слова, — девушка становилась ему всё ближе, всё роднее, всё необходимее. Волк внутри признал её своей ещё давно, в тот самый первый вечер на пороге дома Эмили, безоговорочно и навсегда, и теперь всё, что касалось её, касалось и его. Её запах был его запахом, её тревоги отдавались в его груди глухой болью, её улыбка заставляла его сердце биться быстрее, и Пол ничего не мог с этим поделать. Пол, конечно, думал, что не о таком будущем зяте мечтала Фрида: наверняка она представляла себе кого-то в дорогом костюме, с правильной улыбкой и правильными манерами, с работой в офисе и машиной премиум-класса, а не парня в футболке, с заусенцами на пальцах и репутацией, которая бежала впереди него. Но увы и ах, как говорят в таких случаях. Судьба, видимо, решила подшутить над Фридой, подарив её дочери того, кто не вписывался ни в одну из её таблиц идеальности. Поэтому Пол не полез обниматься к Кае, не схватил её за руку, не увёл в сторону, хотя все инстинкты вопили об обратном, хотя волк внутри рвался наружу, требуя действия, требуя близости, требуя подтверждения, что она здесь, с ним, что она не исчезла, не передумала, не решила, что он не стоит её времени. Поэтому Лэйхот не стал говорить того, что хотел бы — что скучал, что ненавидел себя за то, что не написал первым, что боялся её тишины больше, чем любой драки. Он просто стоял и смотрел на неё, впитывая каждую чёрточку её лица, каждую деталь, которую успел выучить наизусть за эти месяцы, но которая каждый раз казалась новой. — Привет, — сказал квилет наконец. Кая быстро оглянулась на родителей, и этот короткий, почти панический взгляд не укрылся от Пола, хотя он сделал вид, что не заметил. Мать уже не скрывала, что смотрит на них и даже не пыталась делать вид, что занята чем-то другим. Всё её внимание было приковано к ним двоим, и это внимание давило. Мейсон подумала о том, что если бы Фрида сейчас подошла и начала задавать вопросы, то она бы, наверное, провалилась сквозь землю от стыда и неловкости. Или, наоборот, встала бы на его защиту, сама не зная почему. Наверное, второе. «Чёрт, — подумала Кая, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Только не устраивай сцен, мама. Пожалуйста». Девушка хотела, чтобы он подошёл, и теперь Пол стоял перед ней — живой, реальный, с этой своей наглой полуулыбкой, которая одновременно и бесила, и притягивала, и тёмными глазами, в которых читалось что-то такое, от чего у неё перехватывало дыхание, и внутри всё переворачивалось от облегчения и злости одновременно. Облегчения — потому что парень пришёл, потому что не забыл, потому что не передумал, потому что всё ещё здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Злости — потому что заставил её ждать, потому что заставил сомневаться, потому что заставил чувствовать себя слабой и уязвимой, а она ненавидела это чувство больше всего на свете. Но вместе с этими двумя чувствами жило и третье, более примитивное, более животное — страх перед тем, что мать сейчас встанет, подойдёт и устроит Полу допрос с пристрастием, от которого не поздоровится никому, включая её саму. — Привет, — ответила Кая. Она быстро, почти нервно и слишком резко, будто боялась, что парень выхватит его у неё, захлопнула альбом и отодвинула в сторону, заметив, как взгляд Пола скользнул по вещи: коротко, но внимательно, с каким-то почти собственническим блеском. Он узнал его. Конечно, узнал, это ведь был его подарок. Волк внутри Пола довольно заурчал и, кажется, даже вильнул хвостом — она не выбросила альбом, не закинула его в дальний угол пылиться вместе с ненужными вещами, а пользовалась им. Лэйхот не стал ничего говорить, потому что любое слово сейчас выглядело бы слишком глупым. — Не покажешь? — спросил он с лёгкой усмешкой, прекрасно зная, что наречённая ему ничего не покажет, но не удержался от вопроса — просто чтобы позлить. — Нет, — отрезала Кая, и её пальцы сильнее сжали обложку, будто он собирался вырвать альбом у неё из рук. — И вообще, что ты здесь делаешь? — Пляж общий, — квилет пожал плечами и изобразил на лице беззаботную невинность, которая совершенно не вязалась с его обычной наглой физиономией. — Или ты тут арендовала? Кая закатила глаза — так, как Лэйхот и хотел, потому что он уже выучил эту её привычку. — Твои родители? — спросил парень, кивнув в сторону. Голос его звучал спокойно, даже слишком спокойно, будто речь шла о погоде или о том, какая сегодня вода в океане. Но Кая, хорошо изучившая его за последнее время, заметила, что он слегка напрягся — плечи стали чуть жёстче, взгляд чуть острее. Не сильно, конечно, но достаточно, чтобы девушка поняла: ему не всё равно. — Мои, — ответила Кая, и в её голосе прозвучало предупреждение. — И они на меня смотрят, так что давай быстрее, чего тебе надо? Или ты просто решил проверить, как я тут рисую в своё удовольствие? — А что, если мне просто захотелось с тобой поздороваться? — он склонил голову набок, изучая её, и в этом жесте, несмотря на всю его внешнюю расслабленность, проскользнуло что-то почти нежное. — Или уже нельзя? — Нельзя, — сказала Кая, понизив голос до шипящего шёпота. Она физически чувствовала, как материнский взгляд сверлит ей спину, и это заставляло торопиться, хотя разговор и так длился всего пару минут. — Особенно когда на меня смотрит мама, которая уже один раз видела тебя в два часа ночи и сделала свои выводы. Лэйхот усмехнулся — коротко, беззлобно, скорее печально, чем насмешливо. Он не стал спрашивать, какие именно выводы сделала Фрида, потому что и так догадывался. Такие женщины, как мать Каи, не скрывают своего мнения — оно читается в каждом взгляде, в каждом движении бровей, в каждом недовольном поджатии губ. — И какие выводы? — спросил он всё-таки, хотя ответ был очевиден. Просто хотелось услышать это от неё. — Что ты — не тот, кого она хотела бы видеть рядом со мной, — сказала Кая, не став смягчать или приукрашивать. — Что у тебя нет будущего, что тебе от меня что-то нужно и ничего хорошего из этого не выйдет. Мейсон выпалила это быстро и сама не поняла, зачем так резко. Может, чтобы проверить его реакцию. Может, чтобы он наконец понял, во что ввязывается, и отступил, пока не поздно. А может, просто потому, что внутри у неё самой всё кипело от обиды на мать, которая даже не дала ему шанса. Пол не обиделся — она видела это по его лицу. И не сделал вид, что ему больно, хотя, наверное, внутри что-то кольнуло. Только хмыкнул, словно услышал подтверждение тому, что и так знал о себе всю жизнь. — А что ты думаешь? Кая не ответила. Не потому, что не знала, а потому, что не была уверена, готова ли сказать правду — или вообще знает ли она эту правду. Что Мейсон думала о нём? Что Пол грубый, наглый, невозможный. Что он достал её своими выходками, своей ревностью, своим «ты моя», что он перешёл все мыслимые границы, когда увёз её с вечеринки, не спросив, не объяснив, не извинившись. Но Лэйхот же и подарил ей этот альбом, который она теперь таскала с собой везде, потому что без него почему-то не могла. Он же спас её тогда, в Порт-Анджелес, когда девушка была на грани паники. Он же смотрел на неё так, будто она — единственное, что имело значение в этом чёртовом мире. Кая невольно вздрогнула: никто никогда не смотрел на неё так, и ей было одновременно непривычно и страшно осознавать, что этот парень, кажется, имел на неё серьёзные виды. Она не знала, радоваться этому или бежать без оглядки. Пол стоял, засунув руки в карманы шорт, его широкие плечи были напряжены так, словно он готовился к прыжку. Жар, исходивший от его тела — вечные тридцать девять с лишним градусов, — ощущался даже на расстоянии шага. Он смотрел туда, где на сухой траве у кромки пляжа расположились её родители. — Ладно, похер, — выдохнул Пол. Этот короткий, резкий выдох прозвучал почти как рычание, но в следующую секунду он, совершенно неожиданно для Каи, развернулся всем корпусом в сторону её семьи. Его подбородок упрямо вздернулся, а в темных глазах вспыхнул вызов. Но это не был вызов драчуна, ищущего повод для новой потасовки. Это была решимость человека, который принял удар еще до того, как его нанесли. — Пойдём, познакомишь меня. Кая опешила. Слова застряли у неё в горле, воздух обжёг лёгкие. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как внутри всё завязывается в тугой, болезненный узел. Ей показалось, что она ослышалась — шум набегающих на гальку волн заглушил его слова. — Чего? — наконец выдавила она, сделав шаг назад. Голос прозвучал хрипло, почти испуганно. — Ты совсем с ума сошел, Лэйхот? — Познакомишь, — повторил он. Его голос звучал удивительно спокойно — контраст с его обычной взрывной манерой речи был пугающим. Будто это было самое очевидное, самое правильное решение в мире. Будто они не стояли сейчас на пляже, под прицелом десятков любопытных глаз местной резервации. И, что самое страшное, под тяжелым, оценивающим взглядом её матери, которая уже на расстоянии вынесла Полу окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Фрида сидела неестественно прямо, её губы были сжаты в тонкую линию, а пальцы судорожно сжимали термос. — Представишь и скажешь, что я — твой… друг. Или знакомый. Или кто там я для тебя, — Пол едва заметно поморщился на последней фразе, словно слова «друг» или «знакомый» резали ему язык. Для него всё было гораздо сложнее. Волк внутри него не признавал полутонов. Кая не была «знакомой». Она была его центром вселенной, его якорем, его наречённой. Но он понимал, что обычным людям этого не объяснить. Пол не стал ждать её согласия. Он просто развернулся и сделал широкий, уверенный шаг в сторону пледа, на котором сидели её родители. Если бы в этот момент кто-то спросил Пола Лэйхота, боится ли он, он бы послал этого умника нахер. Но про себя он бы признал: ему было пиздец как страшно. Сердце колотилось в грудной клетке, грозя сломать ребра. И этот страх был абсолютно новым, неизведанным. Он не боялся вампиров. Смертоносные кровососы с их ледяной кожей и красными глазами вызывали у него лишь ярость, которая мгновенно перерастала в жажду разорвать их на куски. Злость всегда перекрывала страх. Он не боялся Сэма. Сэм был вожаком, старшим братом, своей кровью. С Сэмом можно было рычать друг на друга, выяснять отношения на кулаках или клыках, сносить заборы и деревья — это было понятно, это было частью их волчьей природы. Но эти двое людей на пледе… Они были другим миром. Миром Каи. Фрида смотрела на него так, словно Пол уже совершил преступление, просто дыша с её дочерью одним воздухом. Она видела в его крупной фигуре и вечно нахмуренных бровях прямую угрозу. А Джон — её отец — молчал. Он не хмурился, не сжимал кулаки. Он просто смотрел. Долго, пронзительно, взвешивая каждый шаг Пола, будто сканировал его душу на наличие гнили. И это молчание пугало сильнее любого крика. Но Пол знал, что сделает это. Ради неё. Потому что запечатление не оставила ему выбора. Всё, что принадлежало Кае — её тихий смех, её дурацкая привычка кусать губы, когда она нервничает, её страхи перед будущим, её сомнения и, конечно, её сложная, оберегающая семья — теперь становилось и его тоже. Он принял это целиком, без остатка. Пол не мог по щелчку пальцев заставить Фриду улыбнуться ему, не мог заставить Джона по-отцовски похлопать его по плечу и позвать на рыбалку. Но он мог показать им всем, что не сбежит. Что он готов стоять под их ударами, лишь бы быть рядом с ней. — Пол! — Кая рванулась за ним. Её кеды заскользили по мокрому песку. Она догнала его в три прыжка и мертвой хваткой вцепилась в его предплечье. Кая ожидала, что наткнется на каменную стену, но Пол сразу же остановился, гася инерцию своего движения, чтобы случайно не потянуть её за собой. — Ты с ума сошёл? — прошептала она, испуганно оглядываясь на родителей. Те явно заметили их заминку. — Ты не можешь просто так подойти к ним. — Могу, — тихо ответил Пол. Он аккуратно, стараясь действовать как можно нежнее, накрыл её маленькие холодные пальцы своей огромной, горячей ладонью, мягко разжал её хватку и освободил руку. Пол до безумия боялся причинить ей боль — его сила после того случая порой пугала его самого. Лэйхот посмотрел ей прямо в глаза. Кая замерла. В его темных, почти черных зрачках не было той привычной, колючей агрессии, от которой обычно шарахались прохожие. Там была только глухая, упрямая нежность и… немая просьба довериться ему. Кая шумно вздохнула. Плечи её опустились, признавая поражение. Сердце колотилось где-то в районе горла, мешая нормально дышать. — Ладно, — сдалась она, чувствуя, как внутри всё дрожит от волнения. — Но только, пожалуйста… будь вежливым. Ради бога, Пол, хотя бы сегодня. Она сделала шаг ближе к нему, так, чтобы их плечи соприкасались, и заглянула ему в лицо, пытаясь уловить малейшие признаки приближающейся вспышки гнева. — Не выражайся. Никакого мата, слышишь? Не смотри на папу так, будто хочешь оторвать ему голову, и не делай ничего, что мама сочтёт за угрозу. Она и так на взводе после того, как тогда увидела нас вместе. А папа… он терпеть не может, когда парни ведут себя вызывающе. Просто будь… нормальным. Пожалуйста. Пол выслушал её тираду, даже не моргнув. Напряжение в его плечах немного спало, уступая место легкой, почти детской браваде. Он поправил футболку и улыбнулся — медленно, обезоруживающе, так, что на щеках обозначились едва заметные ямочки. Эта улыбка делала его похожим на обычного парня, а не на огромного лесного хищника. — Я всегда вежливый, малышка, — ответил он, и его взгляд стал почти невинным. — Сама обходительность. Идём. Кая пошла рядом с ним, и каждый шаг давался ей с трудом, словно она пробиралась сквозь густой, невидимый кисель. Расстояние в какие-то несчастные двадцать метров до места, где устроились её родители, сейчас казалось бесконечным испытанием. Песок под подошвами кед не просто шуршал — он увязал, утягивал вниз, заставляя прилагать физические усилия. В висках глухо, настойчиво застучал пульс, перекрывая даже мерный, тяжелый гул прибоя. Свежий ветер нещадно трепал волосы, бросая пряди ей на лицо, а где-то высоко в голубом небе пронзительно, почти предупреждающе кричали чайки. «Что я делаю? — панически думала Кая, чувствуя, как желудок скручивается в тугой, болезненный узел. — Что я, чёрт возьми, творю?» Она вела Пола Лэйхота знакомиться со своими родителями. Пола. Парня, чье имя в Форксе и Ла-Пуш ассоциировалось исключительно с драками, прогулами и опасной, дикой непредсказуемостью. Если бы кто-то сказал ей об этом еще месяц назад, она бы рассмеялась этому человеку в лицо. Может, у неё просто начался бред? Солнечный удар на пляже Ла-Пуш? Да, это звучало куда более убедительно, чем происходящая реальность. Она остановилась ровно в двух шагах от клетчатого пледа. Ноги мгновенно налились свинцом, стали совершенно ватными, а в ушах противно зашумело. Мир вокруг на мгновение покачнулся. Пол встал рядом — чуть сбоку, на полшага позади, деликатно не нарушая её личное пространство, но так близко, что Кая физически ощутила исходящую от него волну густого, почти осязаемого жара. Это вечное тепло его тела, казавшееся раньше странным и пугающим, сейчас подействовало как спасательный круг. Оно окутало её, прогоняя озноб, и почему-то именно в эту секунду дышать стало чуточку легче. Кая была не одна. Пол стоял здесь ради неё. — Мам, пап, — начала Кая. Собственный голос показался ей чужим, тонким и дребезжащим, но она стиснула зубы и постаралась выровнять дыхание. — Это… Пол. Я о нём рассказывала вам. «Рассказывала», — мысленно передразнила она саму себя, и внутри всё передернуло от этой лжи. Фрида медленно, с достоинством истинной леди, подняла голову. Её взгляд — холодный, цепкий, сканирующий — скользнул по Полу. Она подметила всё: его потрепанную футболку, слишком широкие плечи, шрамы на руках и ту дикую, первобытную силу, которую этот парень даже не пытался скрывать. Фрида мысленно уже поставила на нём жирный крест. — Пол, — ровно повторил Джон. В его голосе не было ни капли тепла, ни вежливого любопытства, ни даже банальной светской приветливости. Только глухое, предупреждающее «ну здравствуй». — Здравствуйте, мистер Мейсон, — ответил Пол. Кая затаила дыхание, но голос Лэйхота прозвучал на удивление спокойно и твердо. В нем не было заискивания, рабской покорности или желания понравиться. Пол говорил как взрослый мужчина, который уважает чужие границы, но при этом прекрасно знает себе цену и не собирается ни перед кем лебезить. — Приятно наконец познакомиться с вами лично. Я много слышал о вас от своего отца, его зовут Том Лэйхот, если помните такого. Он упоминал, что в молодости вы часто пересекались. Кая резко повернула голову и удивленно уставилась на Пола. Её брови взлетели вверх. Том Лэйхот? Её отец знал отца Пола? Но откуда? Извините, откуда ей было знать, если Джон никогда не распространялся о своем прошлом, а с Полом они обычно говорили совсем о других вещах. «Умно, — пронеслась в голове Каи восхищенная мысль, пока она краем глаза наблюдала за профилем Пола. — Чертовски умно». Одним коротким упоминанием Пол не просто сбил спесь с её отца, он напомнил, что его семья — не пришлые чужаки из резервации. У них есть общие корни, общее прошлое, которое Джон не мог просто так проигнорировать. Джон чуть приподнял левую бровь — это было едва заметное, почти неуловимое движение, но Кая, знавшая отца всю жизнь, мгновенно его считала. Оборона дала трещину. — Том? — переспросил Джон, и в его глазах впервые за весь день промелькнуло что-то живое. До искреннего тепла было еще далеко, но ледяной панцирь безразличия треснул, уступая место настоящему интересу. — Давно я его не видел. Как он? — Нормально, — Пол слегка пожал плечами, и это простое движение сделало его образ менее угрожающим. — Всё так же работает в строительстве. Часто мотается по объектам, но когда возвращается домой — не может усидеть на месте. Вечно что-то чинит, перестраивает. Говорит, без дела у него руки отсыхают. Как и у вас, наверное. Кая мысленно испустила такой глубокий вздох облегчения, что её плечи заметно опустились. Пока что всё шло просто идеально — насколько это вообще было возможно в их ситуации. Пол держал себя в руках. Из его рта не вылетело ни единого матерного слова, он не дерзил, не смотрел на её родителей свысока, как делал это со всеми остальными. Он буквально перешагивал через собственную гордость и взрывной характер, только бы не испортить этот момент для неё. Фрида, однако, не собиралась так просто сдавать позиции. Её утонченное лицо оставалось непроницаемым. — Пол, ты ведь живешь здесь, в резервации? — спросила Фрида. Она смотрела прямо на Каю, полностью игнорируя самого парня. Вопрос прозвучал сухо и бесцветно, словно Фрида заполняла скучную налоговую декларацию, а не спрашивала о жизни человека, который стоял перед ней. В этом вопросе сквозило скрытое пренебрежение — мягкое, но ядовитое указание на разницу в их социальном положении. — Да, — резко, опережая Пола, ответила Кая. Она почувствовала, как внутри горячей волной поднимается глухое раздражение. Ей было безумно обидно за Пола. Обидно за этот ледяной, высокомерный тон матери, за эту фальшивую вежливость, под которой скрывалось нежелание видеть в людях кого-то, кроме персонажей её идеального, выверенного до мелочей мира. — Ясно, — Фрида коротко кивнула, и в этом сухом слове Кая не смогла разобрать ничего, кроме глухой стены отчуждения. На пляж опустилась тишина. Та самая вязкая, неловкая, удушающая тишина, когда слова застревают в горле, а воздух вокруг кажется наэлектризованным до предела. Все ждали, кто сделает следующий ход, но никто не хотел брать на себя эту ответственность. Кая стояла между родителями и Полом, чувствуя себя натянутой струной, которая вот-вот лопнет с противным, болезненным звоном. Напряжение физически давило на плечи, мешая сделать нормальный вдох. — Передавай привет Тому, — наконец нарушил молчание Джон, переводя взгляд на парня. — Скажи, что я спрашивал о нем. — Обязательно передам, сэр, — ответил Пол, и в его голосе проскользнула искренняя вежливость. — Отец будет рад. Он часто вспоминает молодость, говорит, что тогда и время было другое, и люди надежнее. — Было, — Джон медленно кивнул, погружаясь в какие-то свои мысли. На мгновение его лицо показалось Кае… мягче? Или ей просто очень хотелось в это верить? — Другое время. Это точно. Кая смотрела на отца и не узнавала его. Он разговаривал с Полом. Без злости, без предубеждения — просто как с сыном своего старого знакомого. Это было невероятно. Это ломало все её худшие сценарии и дарило крошечную, но такую необходимую надежду на будущее. Фрида продолжала молчать, но Кая кожей чувствовала: мать внимательно слушает. Запоминает каждое слово. Анализирует. — Ладно, — Пол негромко кашлянул, нарушая затянувшуюся паузу, и его голос стал мягче, когда он посмотрел на Каю. — Я, пожалуй, пойду. Ребята меня заждались. Он едва заметно мотнул головой в сторону дальней части пляжа. Там, у старого пикапа, стояли квилеты. Сэм, Джаред и Квил не сводили с них глаз, готовые в любую секунду вмешаться, если их брату понадобится помощь. Пол сделал шаг назад, разрывая круг их маленького, наэлектризованного пространства, но потом вдруг остановился. Он посмотрел на Каю в упор. В его глазах застыл немой вопрос. И какая-то тихая, почти детская надежда, которую он не смог спрятать. — Кая, я потом позвоню. Хорошо? Мейсон застыла, не в силах отвести взгляд. — Хорошо, — ответила она. Слово вырвалось само собой, прежде чем логика успела выстроить стену из сомнений. Это было обещание, которое она дала не только ему, но и самой себе. Пол едва заметно кивнул, уголок его губ дрогнул в тени улыбки. Он развернулся и пошёл обратно к своей стае. Шёл он не спеша, по-хозяйски загребая подошвами кед песок. Не оглядывался. Но Кая чувствовала — спиной, кожей, каждым нервным окончанием — он знает, что она провожает его взглядом. Между ними всё ещё тянулась невидимая нить, вибрирующая от остатков недавнего напряжения. Джон Мейсон молчал долго. Он провожал взглядом широкую спину Лэйхота, пока тот не слился с фигурами своих друзей. И только когда Пол скрылся из виду, Джон негромко произнес: — Интересный молодой человек. Кая не нашлась, что ответить. Она чувствовала, как её накрывает «откат» — адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и дикую усталость. Ноги подкосились, и девушка почти рухнула на плед. Схватив бутылку с водой, она открутила крышку дрожащими пальцами и сделала большой, жадный глоток. Ледяная жидкость обожгла горло, возвращая её в реальность. Чтобы родители не заметили, как сильно у неё трясутся руки, Кая сунула их глубоко в карманы джинсовки, сжимая в кулаки. — Он смелый, — добавил Джон после паузы. Это не было комплиментом в чистом виде, скорее констатацией факта, но в его тоне прозвучало нечто, очень похожее на скупое мужское одобрение. — Не каждый парень решится вот так подойти к родителям девушки, которых видит первый раз в жизни, да еще и при таких обстоятельствах. Тут нужна либо запредельная наглость, либо железный характер. А у него, похоже, и то, и другое в избытке. — И что вы о нём думаете? — Кая вскинула голову. В её голосе, вопреки усталости, прорезался вызов. Она смотрела на отца в упор, неосознанно выставив колючки, готовая защищать Пола от любого осуждающего слова. Даже если защищать пока было не от чего. Джон посмотрел на дочь — спокойно, мудро, без тени того раздражения, которого она так боялась. — Пока ничего, Кая, — ответил он. — Потому что пока мы ничего о нём не знаем. Мы не знаем его семьи, кроме того, что я, оказывается, знаком с его отцом, а судить о человеке по одной короткой встрече на пляже — это глупо. Фрида, которая до этого момента была занята тем, что педантично разглаживала несуществующие складки на кофте, наконец подняла голову. Её лицо было безупречно спокойным, но Кая видела, как плотно сжаты губы матери. Фриде не хотелось устраивать скандал здесь, портить этот редкий семейный пикник, но и промолчать, сделать вид, что ничего не произошло, она не могла. Это шло вразрез со всеми её принципами контроля. — Судить по одной встрече, возможно, и глупо, Джон, — мягко, но с отчетливым стальным перезвоном в голосе произнесла она. — Но закрывать глаза на очевидные тревожные сигналы — это безответственно. Фрида повернула голову и посмотрела на дочь. — Я не собираюсь устраивать сцены, — тихо, буквально шепотом продолжила Фрида, переводя дыхание и возвращая на лицо маску. — Мы приехали сюда, чтобы провести время вместе, и я не хочу рушить этот вечер. Но я хочу, чтобы ты меня услышала, Кая. Этот парень… В нем нет ни капли той стабильности и надежности, которая необходима мужчине, а в каждом его жесте, даже в том, как он стоит и дышит — во всем сквозит неконтролируемая, дикая агрессия. Он не пришел познакомиться. Он пришел заявить на тебя свои права, и это было неотесанно и грубо. Фрида аккуратно поправила воротник джинсовки Каи, словно отгораживаясь от самой мысли о Поле. — Такие мужчины не умеют строить, Кая. Они умеют только разрушать и подчинять себе всё вокруг. Я хочу для тебя нормальной, безопасной жизни в цивилизованном обществе. Университет, карьера, люди твоего круга, достойный мужчина. А этот парень… он утянет тебя на дно. В эту сырость, в эту бесперспективность. Подумай об этом. Я говорю это только потому, что люблю тебя и беспокоюсь. Джон Мейсон слушал жену молча. Он понимал Фриду. Понимал её страх перед этой первобытной, необузданной силой, которую олицетворял Пол Лэйхот. Фрида всегда стремилась к порядку, к предсказуемости — именно поэтому она когда-то выбрала его, Джона, подающего надежды и перспективного адвоката. Она построила их жизнь как идеальный фасад, где не было места дикости Ла-Пуш и серости Форкса. И теперь, видя, как этот фасад дает трещину из-за какого-то парня из резервации, она защищалась единственным доступным ей способом — ледяным презрением и логикой. Но Джон также знал то, чего Фрида не могла даже вообразить. Он видел в глазах Пола не просто «агрессию». Он узнал этот взгляд. Джон понимал, что никакие запреты Фриды, никакие доводы рассудка не удержат Лэйхота, если тот решит быть рядом с Каей. И от этого понимания на душе у Джона становилось по-настоящему паршиво. Он чувствовал, как прошлое, от которого он так отчаянно бежал, протягивает свои когти к его единственной дочери. — На сегодня этой темы достаточно, — тихо, но весомо подвел черту Джон, прерывая затянувшееся молчание. Кая отвернулась к океану. Серые волны с грохотом разбивались о берег, рассыпаясь миллионами холодных брызг. Девушка смотрела на горизонт, но перед глазами стояла только его фигура. В это же время Пол уходил всё дальше вглубь пляжа. Он чувствовал, как за его спиной Кая всё еще смотрит ему вслед. Это ощущение было физическим — теплым прикосновением к затылку, щекоткой между лопатками. Волк внутри него был в восторге. Зверь довольно урчал, виляя хвостом: «Она признала нас. Она обещала ждать звонка. Она смотрит». Пол мысленно огрызался на него, приказывая замолчать и убраться поглубже в подсознание, но сам едва сдерживал торжествующий вздох. Лэйхот сделал это. Он не просто перекинулся парой фраз с её предками, а выстоял под их взглядами, не сорвавшись, не превратившись в огромную груду меха и ярости прямо у них на глазах. Для Пола это было сродни подвигу. Лэйхот вышел к своей компании, которая оккупировала срединную часть пляжа. От парней исходило столько жара, что воздух вокруг них заметно дрожал, создавая эффект марева, как над асфальтом в пустыне. Пол еще не успел подойти, а уже кожей чувствовал на себе их насмешливые взгляды. Джаред, вальяжно раскинувшийся на пледе и притягивающий к себе Ким, расплылся в такой широкой и ехидной ухмылке, что Полу захотелось немедленно её стереть. — О-о-о, гляньте-ка на него! — пропел Джаред, и его голос, усиленный слухом оборотня, разнесся по пляжу, перекрывая шум прибоя. — Наш бесстрашный волчонок вернулся из тыла врага! Ну что, Лэйхот, как ощущения? Яйца на месте? Или мамочка их уже в баночку закатала? Компания взорвалась оглушительным хохотом. Пол закатил глаза, чувствуя, как к лицу приливает жар — и на этот раз не от температуры, а от обычного человеческого смущения, которое он так старательно маскировал под злость. Братья всё слышали. Конечно, они всё слышали — для этих оборотней расстояние в двести метров было ничем. — Отъебись, Джаред, — буркнул Пол, с размаху приземляясь на край пледа рядом с Квилом. — И так тошно. — А выглядишь ты так, будто тебя через бетономешалку пропустили, — вставил Квил, деловито дожевывая кусок огромного сэндвича. Парень одной рукой придерживал маленькую Клэр, которая увлеченно пыталась закопать его кроссовок в песок, а другой потянулся за газировкой. — Ну давай, не томи. Рассказывай. Сэт даже хотел ставки принимать, через сколько секунд ты начнешь рычать на её папочку. — Больше вам ничего не рассказать? — Пол огрызнулся, но как-то вяло, без привычного огонька. — Нормальные они. Отец её вообще, оказывается, моего старика знает. Это и спасло ситуацию. — Ага, — Джаред прищурился, и в его темных глазах заплясали чертики. — Значит, ты решил разыграть карту «я сын старого друга»? Хитро, Лэйхот. Но судя по твоему лицу, мамочка не особо купилась на твое ангельское личико. Сказала, что ты слишком дикий для её принцессы? Пол промолчал, уставившись на свои сцепленные в замок пальцы. Молчание затянулось, и это было красноречивее любых слов. Джаред попал в самую больную точку — ту самую холодную, брезгливую дистанцию, которую удерживала Фрида. — Попал, — выдохнул Квил, качая головой. — Посмотрите на него, сейчас зубы раскрошатся. В яблочко, Джаред. — И что с того? — Пол резко вскинул голову. Он выхватил из общей кучи бутылку воды, с такой силой открутил крышку, что пластик жалобно хрустнул. — Мне плевать. Я и не рассчитывал на красную дорожку. Я для них — мутный тип. — А чего ты ждал, Пол? — мягко спросила Ким. Она смотрела на него своими огромными, добрыми глазами, и в её взгляде не было ни капли издевки — только сочувствие девушки, которая сама прошла через принятие стаей. — Что они сразу увидят, что она для много значит? Они же видят только то, что на поверхности. А на поверхности ты… ну, ты — это ты. — Я ждал, что они меня просто проигнорируют. Или пошлют прямым текстом, — Пол пожал плечами. — Не послали. Уже победа. По крайней мере, я теперь знаю, с чем имею дело. — Твои критерии успеха пугают, брат, — хмыкнул Сэм. Вожак сидел чуть в стороне, прислонившись спиной к коряге, и лениво перебирал пальцы Эмили. — Успех — это когда тебя зовут на воскресное барбекю и доверяют ключи от дома. Тебе до этого как до Луны пешком. — Барбекю? — Пол издал сухой, лающий смешок. — Сэм, ты её мать видел? Она скорее меня на этом барбекю зажарит. Там во взгляде столько льда, что кровососы бы позавидовали. Все снова засмеялись, и напряжение, висевшее над их углом пляжа, начало понемногу рассеиваться. Парни начали обсуждать что-то свое, Квил отвлекал Клэр, Джаред что-то шептал Ким. Только Эмбри сидел молча. Он прислонился к старому бревну, вертя в руках пустую банку из-под колы, и смотрел на океан так, будто видел там что-то, недоступное остальным. Его лицо было странно бледным и сосредоточенным. Наконец он поднял голову и посмотрел на Пола. В этом взгляде не было привычного дружеского подкола. Было что-то другое — тяжелое, глубокое и… колючее. — Ты реально к ним подошел? — спросил Эмбри. Его голос прозвучал глухо. — Прямо вот так, при всех? Зная, что они могут тебя выставить? — А чё мне надо было, в кустах сидеть и ждать косточку? — Пол мгновенно ощетинился. Внутренний волк снова поднял голову, почувствовав угрозу. — Я не собираюсь прятаться. Если я решил, что она моя, значит, её семья — это тоже часть сделки. Я, блять, не трус, Колл, если ты забыл. — Ну да, ну да… — буркнул Эмбри, отводя взгляд, но Пол успел заметить, как сильно сжались его пальцы на жестяной банке. — И как Кая? Она сильно бесилась? Пол замер. Его зрачки на мгновение расширились, заполняя радужку чернотой. Ему чертовски не нравилось, как Эмбри произносил её имя. Ему не нравилось, что Эмбри вообще интересовала её реакция. Собственнический инстинкт, обостренный запечатлением, взвился внутри него. Ситуация прошлой ночью — та странная недосказанность между Каей и Эмбри — всё еще выжигала Полу мозг. — Нормально всё с ней, — процедил Пол сквозь зубы, буравя друга тяжелым, предупреждающим взглядом. — Сказала, что видеть меня не хочет, что я — заноза в заднице. Всё как обычно. — И ты ей веришь? — Эмили посмотрела на Пола, и в её глазах загорелся тот самый женский огонек — смесь мудрости, лукавства и какого-то тайного знания, которое стая мужчин-оборотней постичь не могла. — А почему нет? — Пол снова пожал плечами, стараясь придать своему голосу безразличие. — Она честная. Это я в ней и ценю больше всего. — Правда в том, Пол, — Эмили мягко улыбнулась, поправляя прядь волос, — что если бы она действительно хотела, чтобы ты «отвалил», она бы не подпустила тебя с родителям. И уж точно не смотрела бы тебе вслед так, будто ты — единственное, что удерживает её на этом берегу. Пол ничего не ответил. Он просто отвернулся к воде, чувствуя, как внутри него — там, где жил зверь — наступила внезапная, оглушительная тишина. Слова Эмили осели в душе. Он снова вспомнил этот взгляд. Тот самый вопрос в её глазах. И тихую, едва уловимую надежду. Тяжелая, горячая ладонь Сэма опустилась на его плечо. Вожак не просто похлопал его — он крепко сжал пальцы, передавая ту молчаливую поддержку, которую волки стаи понимали без лишних слов. — Растёшь, брат, — сказал Сэм. В его низком голосе прозвучала искренняя, почти отцовская гордость. — Из пещерного человека наконец-то превращаешься в нормального, — хохотнул Сет, разряжая обстановку. Парень устроился на бревне, подтянув колени к груди, и его лицо так и светилось искренней, детской радостью. — Смотри, Лэйхот, еще пара недель, и ты начнешь ей цветы дарить. И стихи под окнами читать. Будешь стоять под дождем с гитарой и выть серенады. — Пошёл ты нахер, — беззлобно отозвался Пол, даже не оборачиваясь. Он лениво стряхнул руку Сэма со своего плеча, но в этом жесте не было агрессии. — А что там вообще её мать? — спросил Квил. — Реально страшная? Я слышал, эти норвежцы… они же все ледяные. Хмурые, высокомерные, на обычных людей смотрят как на грязь под ногтями. Пол нахмурился, вспоминая безупречную осанку Фриды Мейсон и её ледяные глаза. — Она не холодная, — медленно произнес он, подбирая слова. Для него всегда было трудно выражать мысли, не прибегая к мату или рычанию. — Она… защищает. Смотрит на меня и видит угрозу. Ну, в смысле, для неё я просто уличное отребье, от которого за милю прет неприятностями. Думает, что я её дочь испорчу и сломаю ей жизнь. — А испортишь? Этот вопрос разрезал уютный гул пляжа. Голос принадлежал Эмбри. Вся стая мгновенно притихла. Смех Сета оборвался на полуслове, Квил замер с поднятым стаканом газировки, а Джаред перестал перебирать пальцы Ким. В воздухе мгновенно сгустилось то самое тяжелое, удушливое напряжение, которое всегда возникало между двумя хищниками, когда один из них переступал невидимую черту. Пол медленно повернул голову. Его глаза сузились, превратившись в две темные, опасные щелки. Прошлая ночь — их столкновение из-за Каи, странная защитная реакция Эмбри и его слишком пристальный интерес к девушке — вспыхнула в памяти Пола горячим пожаром. Волк внутри него мгновенно проснулся, глухо зарычав и требуя немедленно вцепиться наглецу в глотку. Эмбри ревновал? Защищал её? Или просто испытывал его на прочность? Пол подался вперед, опираясь ладонями на колени. Его голос опустился до едва различимого, опасного рокота: — Колл, ты лезешь не в своё дело. Слышишь меня? Не испорчу. Никогда. Их взгляды скрестились. Эмбри держался стойко, его челюсть была плотно сжата, но через секунду он все же отвел глаза, признавая авторитет брата. Сэм внимательно наблюдал за ними обоими, готовый в любую секунду вскочить и разнять их, если воздух вокруг начнет дрожать от приближающегося превращения. Но обошлось. — Ого, — тихонько присвистнул Сет, качая головой. На его лице больше не было привычной шутливой гримасы — только крайнее, искреннее удивление. — Серьезно, — отрезал Пол, и его голос стал удивительно твердым. Он посмотрел на свои руки — широкие, покрытые мелкими шрамами от когтей и зубов. — Я заебался быть тем, кем меня все считают. Я хочу, чтобы она… чтобы Кая видела во мне не только этого монстра. Я хочу, чтобы она видела во мне человека. Повисла глубокая, тяжелая тишина. Даже маленькая Клэр перестала шуршать песком, удивленно переводя взгляд со своего Квила на притихшего Пола своими чистыми глазами. Стая молчала. Они знали Пола как самого неуправляемого и вспыльчивого из них, и слышать от него такие слова было сродни чуду. — Слушай, Пол… — тихо позвал Сет. Весь его подростковый задор куда-то испарился, уступая место искреннему, глубокому любопытству. — А ты правда в неё влюбился, да? Ну… по-настоящему? Не просто потому, что запечатление заставило твоего волка выбрать её, а сам? Как человек? Сет был еще слишком юн. Для него запечатление оставалось красивой легендой старейшин, сказкой о вечной преданности и идеальной паре. Он не понимал, какой это на самом деле груз — когда твоя воля больше не принадлежит тебе целиком, когда вся твоя вселенная сжимается до размеров одного хрупкого человеческого существа. Пол не ответил. Не потому, что не знал ответа. А потому, что любые слова сейчас казались слишком мелкими, жалкими и фальшивыми для того урагана чувств, который бушевал у него под ребрами. Как объяснить ребенку, что он готов сжечь этот мир дотла, если Кая просто попросит об этом? — Ладно, — Пол резко поднялся на ноги, отряхивая шорты от налипшего песка. На его лице снова появилась привычная, угрюмая маска. — Хватит мне мозг ебать, устроили тут кружок психотерапии. Я пройдусь. — Ты куда? — окликнул его Джаред. — В лес. Голова раскалывается от вашего трепа, — бросил Пол через плечо. — Скоро вернусь. Он не стал ждать их комментариев или новых подколок. Развернулся и быстрыми, широкими шагами направился прочь от пляжа, туда, где начиналась стена древнего, темного леса. Воздух здесь сразу изменился — стал прохладным, влажным, пахнущим прелой хвоей, мокрым мхом и свободой. Волк внутри него тихонько скулил, царапая сознание когтями. Ему было мало этой короткой встречи. Зверь хотел вернуться на тот плед, лечь у ног Каи и слушать стук её сердца. Но Пол силой воли подавлял эти порывы. Он понимал то, чего не мог понять дикий зверь: сейчас нельзя давить. Кая сделала огромный шаг навстречу, переступив через свой страх и мнение родителей. Теперь была его очередь проявить терпение — то качество, которого у Пола Лэйхота никогда не было. Он должен научиться ждать. Быть рядом, но на расстоянии. Быть её защитником, её тенью, её тихой гаванью — пока она сама не позовет его по-настоящему. На пляже Джаред лениво проводил его взглядом. — Влип парень, — констатировал он, откидываясь спиной на бревна и подставляя лицо яркому солнцу. — Причем по самые уши. — А ты сомневался? — Квил доел свой сэндвич, шумно облизал пальцы и вытер их о джинсовые шорты. — Я, если честно, думал, он сорвется еще на этапе приветствия. Ну, знаете, этот его фирменный взгляд типа «сейчас я оторву тебе голову». А он ничего, молодец. Держался. Почти культурно общался. Даже слово «сэр» из себя выдавил. Я прямо зауважал его в этот момент. — Запечатление, — негромко произнес Сэм. Его глубокий голос прозвучал удивительно глухо, почти как вынесенный приговор. Он сидел на бревне, крепко обнимая Эмили за талию, и его взгляд был устремлен в ту точку на опушке, где только что скрылся Пол. В этих темных глазах вожака читалась тяжесть — опыт человека, который сам прошел через этот адский круг, который помнил, как ломает и перекраивает тебя эта магия, насколько это больно физически и как сильно выматывает душу. — Для Лэйхота это теперь единственное нормальное состояние, — добавил Сэм. — А потом? Что будет потом? — подал голос Сет. Он смотрел на старших братьев с таким благоговейным трепетом, словно они раскрывали ему тайны мироздания. Сет был самым младшим в стае, его обращение произошло совсем недавно, и всё, что касалось запечатления, казалось ему чем-то бесконечно далеким, книжным. Красивой сказкой, в которую очень хочется верить, но которая никак не вязалась с реальностью их суровых будней. — А потом — как повезет, мелкий, — бросил Квил. Эмили повернула голову к Сэму, и между ними проскочил такой интимный, полный невысказанного понимания взгляд, что Сету стало неловко. Он поспешно отвел глаза, почувствовав себя случайным свидетелем тайны, замешанной на чужой боли. — Если она ответит взаимностью, — продолжил Сэм, и Эмили бережно погладила его по широкой ладони, — ты станешь самым счастливым существом на этой земле. Твоя жизнь обретет абсолютный смысл. Но если нет… если она отвергнет тебя или испугается — ты будешь страдать до конца своих дней. Эта связь не рвется. В запечатлении не бывает середины. Либо всё, либо пустота. — Ну, эта девчонка вроде как не особо против, — заметил Квил, запуская руку в пачку с чипсами. — По крайней мере, она не бегает от него с криками, полицию не вызывает. Даже после того, что Пол… ну, устроил тогда. Это уже, считай, огромный шаг вперед. — Не говори так, Квил, — неожиданно резко подал голос Эмбри. Он поднял голову, и на его лице не было и следа привычного беззаботного выражения. — Мы все через это проходим, все меняемся. Просто у других это происходило как-то… не так громко. — Слышь, Колл, у тебя-то самого этого еще не было, — хмыкнул Джаред, лениво приоткрывая один глаз. — Ты еще ни на ком не запечатлелся, так что не строй из себя умудренного опытом старца и не неси бред. Откуда тебе знать, каково ему? Эмбри ничего не ответил. На его скулах заходили желваки. Он демонстративно отвернулся к океану, взял банку с газировкой и сделал несколько быстрых глотков. Кая ему нравилась. Эмбри не мог — да и не хотел — врать самому себе. Её тихая, хрупкая красота, её независимый, колючий характер и то, как она увлеченно рисовала свои наброски, не замечая ничего вокруг, притягивали его. Но он также слишком хорошо знал законы стаи. Законы крови. Она — нареченная Пола. Между ними никогда и ничего не могло быть. Даже если бы он сошел с ума и захотел этого. Даже если бы она сама сделала шаг навстречу. Для волка посягательство на чужое — это прямая дорога к смертельному бою; биологическое предательство, которое стая не прощает. — А родители её? — Эмили попыталась перевести тему, чувствуя, как атмосфера между парнями снова начинает искрить. — Какие они вообще? Ну, на вид? — Мать у неё — типичная снежная королева, — хохотнул Джаред, возвращаясь к своему привычному шутливому тону. — Я через пляж видел, как она на нашего Лэйхота смотрела. Будто он — куча навозная на её безупречном газоне. Сразу видно, дамочка из высшего общества, привыкла к манерам и чаепитиям по расписанию. А отец… отец странный. Не злой, нет. Но взгляд у него тяжелый, оценивающий. Квил вдруг перестал жевать. Он прищурился, переводя взгляд с уходящей в лес тропы на Эмбри, который продолжал нервно крутить в руках жестяную банку. — Слушай, Эмбри, а ты чего реально такой кислый сегодня? — прямо спросил Квил. — Весь день ходишь как в воду опущенный. Решил, что Пол недостоин девчонки? Или… ты сам на неё глаз положил, пока Пол не видит? — Не говори херни, Квил! — Эмбри резко, рывком поднялся на ноги. Банка из-под газировки жалобно хрустнула в его пальцах, смявшись пополам, и остатки липкой жидкости брызнули на песок. — Я просто смотрю на вещи реально. Без этих ваших розовых соплей про «вечную любовь». Она — не из нашей компании. Она даже не из резервации! У неё нормальная, человеческая жизнь, университет на горизонте, планы. И Пол… со своим противным характером Пол может просто всё ей испортить. — Испортить? — Эмили тихо, но выразительно усмехнулась. — Эмбри, ты вообще видел, как он на неё смотрит? Какими глазами? Пол скорее сам себя по частям разберет, скорее собственную глотку перегрызет, чем позволит хоть одному волоску упасть с её головы. — Он уже навредил ей, — очень тихо, но отчетливо произнес Эмбри. Он обвел ребят тяжелым, обвиняющим взглядом. — Вы что, все ослепли? Или у вас память отшибло? Она неделю с бинтами на руках ходила после того, как он сорвался. Вы забыли, как она кричала? Забыли, как Пол чуть не перекинулся прямо перед ней? На пляже мгновенно воцарилась мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как волны с шорохом облизывают песок. Парни отвели глаза. Напоминание об инциденте ударило под дых каждому из них. Это была та самая темная сторона их природы, о которой никто не хотел говорить вслух. Эмили медленно опустила голову. Её пальцы непроизвольно потянулись к лицу, бережно, почти неосознанно очерчивая рваные, глубокие шрамы на правой щеке — вечное, страшное напоминание о том, что происходит, когда оборотень теряет контроль рядом с любимой женщиной. Сэм тут же перехватил её руку, прижал к своим губам и закрыл глаза, безмолвно прося прощения за то, что произошло много лет назад. Спор был окончен. Ответ на вопрос Эмбри лежал на лице Эмили, и этот ответ пугал их всех до дрожи. — Он не хотел, — мягко, но с глубокой, затаенной грустью произнесла Эмили. Она медленно опустила руку от лица. Эти рваные шрамы были немым и самым страшным напоминанием о том, какую цену платит женщина, оказавшаяся рядом с неосторожным оборотнем. Эмили нежно посмотрела на своего жениха. Сэм заметно напрягся. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки, а взгляд потяжелел и устремился куда-то под ноги. Прошлое до сих пор отзывалось в нем глухой, непреходящей болью и чувством вины, которое он будет нести до конца своих дней. Он крепче прижал Эмили к себе, утыкаясь носом в её волосы, словно прося прощения в миллионный раз. — Вначале всегда страшно, — тихо закончила Эмили, и её голос прозвучал как шелест сухой листвы. — И больно. Кае сейчас тяжелее всего, она ведь совсем ничего не понимает. Но если она останется… если она сможет принять его — Полу станет легче. И ей тоже. — А если не останется? — вдруг спросил Сет. Парень переводил взгляд с Сэма на Джареда, и его глаза блестели от волнения. — Что тогда будет с Полом? — Тогда Пол совсем ёбнется, — честно, без прикрас ответил Джаред. Он перестал улыбаться, и его лицо мгновенно стало суровым. — Сорвется с катушек окончательно. И нам придется его терпеть, ловить по лесам и связывать, чтобы он не разнес половину штата. Потому что, как бы он нас ни бесил, он — наш брат. И мы его не бросим. — Ну, он и сейчас… терпимый, — несмело попытался заступиться за друга Сет, пожав плечами. — Ну, почти. Иногда. — «Почти» не считается, мелкий, — со вздохом отозвался Квил. Он легонько потрепал возившегося у его ног ребенка по кудряшкам. — Когда Лэйхот не в духе, это «почти» превращается в стихийное бедствие. Эмили и Ким одновременно посмотрели в сторону леса, где несколько минут назад скрылась широкая спина Пола. В глазах обеих девушек читалась искренняя, щемящая жалость. Им было жаль Пола, который разрывался между человеческим разумом и диким волчьим инстинктом. И им было жаль Каю. Эту хрупкую, творческую девушку, которая жила своей тихой, размеренной жизнью, рисовала и никого не трогала. Её просто выдернули из привычного мира, швырнули в их безумную, опасную сверхъестественную реальность, даже не спросив согласия. На неё взвалили колоссальную ответственность за чужую жизнь и чужой разум. И теперь от её простого решения — остаться или сбежать — зависело, выживет ли Пол Лэйхот как человек или навсегда превратится в дикого, яростного зверя. — Ладно, — Сэм тяжело поднялся с бревна, прерывая этот тяжелый разговор. Его командный голос мгновенно заставил всех собраться. — Хватит пустых разговоров на сегодня. У нас вечером патруль на северной границе, нужно как следует передохнуть и набраться сил. Все зашевелились, подчиняясь негласному приказу вожака. Квил поднялся первым, чтобы помочь Клэр, которая уже начала капризничать от сырого ветра и тереть кулачками сонные глаза. Джаред нежно обнял Ким за талию, прижимая к себе, и что-то тихо шепнул ей на ухо, отчего та тихонько рассмеялась. Сет, мгновенно растеряв всю свою серьезность, побежал собирать разбросанные по пляжу вещи и пустые банки. Только Эмбри остался сидеть на своем месте. Он привалился спиной к холодному стволу поваленного дерева, делая вид, что увлечен остатками газировки, но на самом деле его взгляд был прикован к дальней части пляжа. Туда, где семейство Мейсон тоже собиралось уходить. Он внимательно наблюдал за ними. Эмбри видел, как Кая медленно поднялась. Движения её были резкими от усталости и нервного перенапряжения. Девушка сердито поправила лямку своего рюкзака и что-то сказала матери — коротко, отрывисто, судя по тому, как вскинулась её голова. Наверняка огрызнулась на очередное замечание. Фрида Мейсон тут же что-то ответила ей — Эмбри не мог расслышать слов из-за шума прибоя, но прекрасно видел, как брезгливо и плотно женщина поджала свои тонкие губы. «Странные они, — подумал Эмбри, чувствуя, как внутри разливается холодная горечь. — Вроде бы одна семья, кровные родственники, а друг на друга даже не смотрят». В этот момент память услужливо подкинула ему воспоминание. Тот самый вечер. Шумная вечеринка у Калленов, на которую их занесло чисто из любопытства. Они с Квилом тогда стояли у стены в просторной, залитой светом гостиной стеклянного дома вампиров, лениво потягивая теплое пиво и наблюдая за танцующими. Кая была там. И в тот вечер она выглядела ослепительно. На ней было красивое, идеально сидящее черное платье, открывающее изящные плечи, светлые волосы были выпрямлены и блестели под лампами, как дорогой шелк, а на губах горела дерзкая алая помада. Она улыбалась. Не той своей привычной, защитной, саркастичной ухмылочкой, к которой Эмбри успел привыкнуть, а по-настоящему. Искренне. Легко и свободно, запрокидывая голову назад и смеясь над чьей-то шуткой. Эмбри тогда поймал себя на том, что просто не может отвести от нее глаз. Он залюбовался ею. Не как парень, претендующий на её тело — нет, он любовался ею как редким, прекрасным человеком, который впервые за очень долгое время выглядел абсолютно, безоговорочно счастливым. Без груза проблем, без тени страха в глазах. А потом приехал Пол. Эмбри до сих пор помнил, как у него внутри всё болезненно оборвалось в ту секунду, когда Лэйхот появился на подъезде у дома Калленов. Пол вел себя как настоящий хищник, у которого пытаются отобрать добычу. Он бесцеремонно схватил Каю за руку, не спрашивая разрешения, ничего не объясняя испуганной девушке и просто поволок её к выходу. И самое странное — Кая почти не сопротивлялась. Да, она что-то возмущенно кричала, пыталась вырвать запястье, но как-то слабо. Будто где-то на подсознательном уровне уже осознавала, что бороться с этой притягательной, разрушительной силой бесполезно. Что она уже принадлежит ему, хочет она того или нет. Эмбри тогда так и остался стоять на крыльце дома Калленов, сжимая кулаки. Внутри него разливалась глухая, осязаемая пустота. Он чувствовал себя… ненужным. Жалким зрителем на чужом празднике жизни. Он ведь так хотел ей помочь. В ту секунду, когда Пол схватил её, Эмбри едва сдержался, чтобы не броситься наперерез, не закрыть её собой от бушевавшего Лэйхота. Он уже сделал шаг вперед, но вовремя опомнился. Вовремя вспомнил, что это их связь. И он не имеет права вмешиваться. Но с тех пор в его душе прочно засела ядовитая горечь. Это не была обида на Пола и уж точно не была ревность к Кае. Это было просто четкое, удушающее понимание того, что он не успел. Не успел вовремя оказаться рядом, не успел сказать ей что-то важное, просто предложить свою дружбу и помощь. Эмбри просто стоял и молча смотрел, как Пол забирает её. Эмбри тряхнул головой, отгоняя навязчивые воспоминания, и снова перевел взгляд на Мейсонов. Джон уже держал в руках плетеную корзину с остатками еды и смотрел куда-то вглубь резервации Ла-Пуш. Туда, где среди серых скал и вековых деревьев прятались дома квилетов. Эмбри невольно проследил за его взглядом. Там не было ничего примечательного, но Джон смотрел туда с таким странным, почти тоскливым выражением лица, будто видел там призраков своего прошлого и ждал, что оттуда, из глубины чужой земли, сейчас кто-то выйдет ему навстречу. «Странно всё это, — нахмурился Эмбри. — Обычно белые из Форкса не приезжают в Ла-Пуш просто так, чтобы посидеть на пляже. Только если у них тут есть дела. Или если они как-то связаны с этим местом». Кая как-то вскользь упоминала, что её отец вырос в этих краях, в Форксе. Может, он и в резервации бывал в молодости? Может, даже общался с кем-то из их стаи? С кем-то из старшего поколения, со старейшинами? Интересно, а знает ли он его мать? Эмбри резко мотнул головой, сердясь на самого себя, и с силой отшвырнул пустую жестянку в сторону мусорного бака. Бред. Какая глупость. С чего бы успешному белому мужику из Форкса знать его мать? Ладно, он знал отцов Джейка и Пола, и то, судя по всему, про Лэйхота-старшего Мейсон до недавнего момента и не вспоминал, поэтому такого точно не может быть. Марта всю жизнь прожила скромно, а Джон Мейсон явно из другого теста. Он поднялся с бревна, засунул руки в карманы и побрел вслед за остальными ребятами, стараясь не смотреть назад. Но странное, тревожное предчувствие уже пустило корни в его мыслях, шепча, что это знакомство на пляже — лишь начало чего-то гораздо более крупного и опасного, способного разрушить и без того хрупкий мир Каи Мейсон.

***

Солнце уже медленно клонилось к горизонту, теряя полуденную остроту и окрашивая рваные края облаков в мягкие, припыленно-золотистые тона. Предзакатный воздух всё ещё хранил неуловимое тепло — то самое ласковое, обманчивое майское тепло, которое в этих северных широтах всегда казалось драгоценным подарком. Ветер приутих, сменившись ленивым, солоноватым бризом, приносящим с океана запах водорослей. Фрида медленно огляделась по сторонам. Тяжелый разговор с Полом оставил после себя невидимый, но душный шлейф напряжения, и ей явно требовалось сменить обстановку, чтобы вернуть себе привычное самообладание. Женщина изящным движением потянулась, слегка разминая спину. — Ноги затекли сидеть на этой сырости, — негромко произнесла она, поднимаясь с пледа и аккуратно отряхивая подол своего светлого кардигана от песчинок. — Давайте немного пройдёмся. Хочется размяться. Да и посмотрим наконец, что тут вообще есть, кроме песка, океана и… — она сделала короткую паузу, бросив многозначительный взгляд в сторону леса, куда ушел Пол, — буйной местной растительности. Из машины это выглядело довольно колоритно. Джон поднялся следом. Никакой рассеянности или слабости в нем уже не было. Он спокойно отряхнул джинсы от налипшего мокрого песка. Лишь едва заметное напряжение в плечах выдавало, что прогулка по территории резервации для него — не совсем обычный променад. — Пошли, — спокойно согласился он. Голос его звучал глубоко и ровно. — Проверим тропинку за холмом. — Ты как, Кая? — Фрида повернулась к дочери. — Не замерзла здесь? — Всё нормально, мам, — отозвалась Кая, заталкивая руки глубже в карманы куртки. Мыслями она все еще была с Полом, пытаясь переварить его странную, яростную заботу и обещание позвонить. — Пойдемте. Они пошли вдоль берега по плотному, влажному песку, который мягко пружинил под подошвами. Шаг за шагом они удалялись от шумной линии прибоя. Фрида шла чуть впереди, с интересом и долей вежливого снисхождения рассматривая дома квилетов, лепившиеся по склонам холмов. — Какие… аутентичные, — произнесла Фрида, и в её голосе послышалось не восхищение, а скорее снисхождение. — В Норвегии даже в маленьких городках дома выглядят иначе. Ухоженнее. Эти выглядят так, будто их строили лет сто назад и с тех пор не трогали. — Здесь другие приоритеты, Фрида, — спокойно возразил Джон. В его голосе не было оправдания, только холодная логика. — Людям важнее, чтобы крыша не текла во время зимних дождей, а не то, как их фасад выглядит со стороны дороги. Это практично. — Практичность тоже может быть аккуратной, — мягко парировала женщина, убирая со лба выбившуюся прядь волос. — Но спорить не буду. Природа тут действительно монументальная. Есть в этой запущенности свое дикое очарование. Кая шла рядом с отцом, слушая их привычную пикировку, но сейчас она замечала, как внимательно Джон вглядывается в каждый поворот тропинки, словно сверяясь с какой-то старой картой в своей голове. Тропинка свернула с открытого пляжа, огибая невысокий, поросший жесткой осокой пригорок, и вывела их к небольшой улочке, скрытой от ветров. Здесь дома стояли плотнее, заборы были пониже, а воздух казался теплее, пахнущий дымом из печных труб и цветущими кустами. И вдруг Джон остановился. Мужчина не пошатнулся, не выдал своего волнения ни единым вздохом. Просто замер на месте, выпрямившись во весь рост, словно наткнулся на невидимую стену. Его лицо мгновенно превратилось в каменную маску, а челюсти сжались так, что на скулах отчетливо проступил жесткий рельеф. Но он по-прежнему прочно и уверенно стоял на земле, удерживая рамки приличия. Кая и Фрида остановились следом, недоуменно переглянувшись. Перед ними, за низким заборчиком, был палисадник. Среди густой травы там буйно, вызывающе ярко цвели оранжевые и желтые бархатцы. А прямо у крыльца старого, аккуратного домика стояла пожилая женщина с медной лейкой в руках. Её едва тронутые сединой каштановые волосы были убраны в низкий пучок, а старая фланелевая рубашка висела на худых плечах. Старушка неторопливо поливала цветы, но стоило их шагам затихнуть, как она замерла. Женщина медленно опустила лейку, повернула голову и уставилась на незваных гостей. Кая посмотрела на нее с любопытством: в лице этой женщины было что-то невероятно цепкое и знакомое.? Морщины вокруг ее рта были резкими, говорящими о тяжелом, упрямом характере, а светлые глаза под густыми бровями блестели живо и колюче. Старушка оглядела троицу с ног до головы, задержав взгляд на часах Джона, перевела его на трикотажный кардиган Фриды и, наконец, шумно и демонстративно вздохнула. — Надо же, какие важные птицы к нам на болото залетели, — скрипучим, но на удивление сильным голосом заговорила она, кривя губы в ехидной усмешке. — Чего встали посередь дороги? Песок в глаза надуло, или дорогу к цивилизации потеряли? Фрида слегка приподняла брови, искренне удивленная такой неприкрытой грубостью, но её лицо осталось нейтрально-вежливым. Она не привыкла вступать в перепалки с местными эксцентриками. — Мы просто гуляем, — спокойно ответила Фрида, слегка улыбнувшись кончиками губ. — Простите, если помешали вам. Но старушка даже не удостоила её взглядом. Её колючие глаза теперь намертво впились в лицо Джона. Она оперлась сухой рукой о бедро, слегка выставив локоть вперед — поза истинной скандалистки, готовой в любой момент ввязаться в спор. — А ты чего молчишь, как воды в рот набрал? — ехидно прищурилась она, глядя прямо на него. — Глядите-ка на него, барин какой вырос. Лицо кирпичом сделал, плечи расправил… Думаешь, вещи дорогие нацепил, так я тебя не признаю? Или у вас там, в Норвегии, разучились с пожилыми людьми здороваться? Кая удивленно перевела взгляд на отца. Ей показалось, что она ослышалась. Эта ворчливая местная старушка разговаривала с её отцом так, будто имела на это полное право. — Пап? — тихо спросила Кая, дернув его за рукав. — Ты её знаешь? Фрида тоже с интересом посмотрела на мужа. В её глазах не было подозрения — лишь легкое недоумение. — Джон, дорогой, это кто-то из твоих давних знакомых? — спросила она. — Ты ведь говорил, что в юности часто бывал в этих краях. Джон сделал глубокий вдох. Его грудная клетка мощно приподнялась под рубашкой. Он не отвел взгляда от старушки, но на его губах появилась едва заметная, горькая и одновременно жесткая усмешка. Он подошел к низкому заборчику на шаг ближе, сохраняя абсолютное самообладание. — Ты совсем не изменилась, — ровно произнес мужчина, и его глубокий голос заставил старушку на секунду поджать губы. — Всё так же ищешь, с кем бы поругаться. Решила под старость лет заняться садоводством? Помнится, раньше у тебя не особо получалось, постоянно всё увядало. Старушка фыркнула, с силой водрузив лейку на деревянную бочку у крыльца. Металл жалобно звякнул. — Мои цветы прекрасны, в отличие от твоих манер, которые ты, видимо, растерял по дороге! — огрызнулась она, но в глубине её темных глаз на мгновение промелькнула такая острая, голодная тоска, что Кае на секунду показалось, будто эта женщина сейчас расплачется. Но старушка быстро справилась с собой, снова нацепив маску ворчливой злюки. Она прищурилась, разглядывая Каю. — А это еще что за чудо в перьях? Твоя девчонка? — Моя дочь, — твердо отрезал Джон, инстинктивно делая полшага в сторону, слегка заслоняя Каю своим широким плечом. — Её зовут Кая. — Кая… — старушка повторила имя медленно, словно пробовала его на вкус. Её колючий взгляд на секунду смягчился, скользнув по чертам лица девушки. Она явно искала в ней знакомые черты, и судя по тому, как дрогнули её пальцы, нашла. Но тут же снова напустила на себя сердитый вид. — Худая какая-то. Вы её там вообще кормите или только книжками своими пичкаете? Кожа да кости. Тьфу. Фрида тихо, изящно рассмеялась, качая головой. Эта ворчливая женщина начинала казаться ей по-своему забавной деталью местного пейзажа. — Ну что вы, мы отлично питаемся, — вежливо заметила Фрида. — Просто у Каи хорошая конституция. — Знаю я вашу конституцию, — про ворчала старушка, снова хватаясь за лейку, хотя цветы уже были залиты водой донельзя. — Напридумывают слов красивых, лишь бы нормальную стряпню не готовить. Слова старухи долетели до Каи с небольшим опозданием, словно пробившись сквозь толщу ледяной воды, но ударили точно в цель. «Худая какая-то. Кожа да кости. Тьфу». Внутри у Каи все мгновенно сжалось в тугой, болезненный узел. По желудку разлилась знакомая, отравляющая кислота. Для любого обычного человека это прозвучало бы как ворчание невоспитанной пожилой женщины, но для Каи это был прямой удар под дых. Каждый съеденный кусочек, каждая калория, которую она с таким трудом заставила себя проглотить на пляже под бдительным взглядом матери, сейчас мысленно встали перед глазами. Кая судорожно втянула в себя воздух и сильнее запахнула куртку, пытаясь буквально спрятаться в её складках. Ей стало противно. И от слов этой чужой женщины, и от собственной беспомощности, и от того, как легко её прежняя уверенность рассыпалась в прах от одного едкого замечания. Старушка повернулась к Джону спиной, демонстрируя полное равнодушие, но её движения стали какими-то суетливыми, неловкими. Она слишком громко гремела медной ручкой, слишком усердно терла деревянную кадку и отчаянно пыталась скрыть, как сильно у нее дрожат руки от этой внезапной, немыслимой встречи. — Ладно, шли куда шли, — бросила она через плечо, сердито дернув плечом. — Нечего мне тут палисадник загораживать. У меня работы полно, некогда с вами лясы точить. — Мы уже уходим, — спокойно ответил Джон. Джон развернулся к жене и дочери: — Пойдемте, — сказал он, аккуратно направляя Фриду за плечо обратно к тропинке. — Нам пора возвращаться к машине, скоро начнёт вечереть. — Да, пожалуй, — согласилась Фрида, бросив последний, слегка заинтригованный взгляд на ворчащую у крыльца старушку. — Какая грубая женщина. Джон, ты так и не рассказал, откуда вы знакомы. Выглядело так, будто вы не виделись лет двадцать, но продолжаете какой-то бесконечный спор. — Это долгая история, — немного растерянно моргнул мужчина, — обычные дела прошлых лет, не обращайте внимание. — Твой отец в молодости был слишком отзывчивым, — негромко, словно между прочим, произнесла Фрида, глядя на дочку. — Наверное, помогал этой женщине с чем-то в резервации. Местные часто путают вежливость с панибратством. Правда, Джон? — Что-то вроде того, — глухо ответил он. Кая шла молча, всего один раз обернувшись назад. Старушка Кларк стояла у своего забора до тех пор, пока три силуэта не скрылись за поворотом тропинки. Как только они исчезли из виду, её прямая, воинственная осанка мгновенно осыпалась. Медная лейка, которую она так упрямо сжимала в руках, с глухим стуком выпала из ослабевших пальцев, покатившись по влажной земле и сминая сочные оранжевые бутоны бархатцев. Вода вылилась в грязь серой лужицей. Женщина тяжело опустилась на старую деревянную скамью у крыльца, прижимая сухую ладонь к груди. Сердце под тонкой фланелью рубашки колотилось как безумное, отдаваясь болезненными толчками в горле. «Джонни…» — мысленно позвала она, и это имя отозвалось в её душе такой невыносимой, острой болью, что на глаза навернулись непрошеные слезы. Она не видела его почти двадцать лет. Её мальчик, её гордость, её самое большое наказание. Он уехал из Форкса, выучился, стер с себя всю пыль Ла-Пуш и обзавелся идеальной женой, которая смотрела на её палисадник так, словно это была свалка. Джон стал чужим. Настоящим «мистером Мейсоном». И всё же, когда он стоял там, за забором, такой взрослый, сильный и холеный, женщина больше всего на свете хотелось вцепиться в его одежду и разрыдаться на груди. Но гордость — проклятая, жесткая гордость, свойственная их семье, которая передалась и Джону, — не позволила ей этого сделать. Вместо объятий она привычно начала язвить, скандалить, цепляться к его жене и… к девочке. Старушка Кларк вспомнила Каю. Её тонкие запястья, бледное лицо и эти огромные голубые глаза. Глаза её матери. Глаза самой миссис Кларк. Старушка почувствовала, как её собственное сердце разрывается от боли, от того, что она так и не смогла стать хорошей бабушкой из-за собственных поступков. «Дурак ты, Джонни, — горько подумала старуха, утирая слезу дрожащим пальцем. — Думаешь, если приехал в свой чистый Форкс, то кровь не отзовётся?» Женщина медленно поднялась, её старые суставы жалобно хрустнули. Она подобрала лейку, бережно расправила примятый цветок бархатца и посмотрела на пустую дорогу. Она скучала по ним. Так сильно, что эта пустота внутри выжигала её изнутри уже много лет. Но характер, ставший на старости лет окончательно невыносимым, снова всё испортил. Она проводила своего сына и внучку очередным скандалом.