Местный Чингачкук

Виктория шла по улице Сеула так, будто это был плац, а она — как минимум полковник. В одной руке — пухлая папка с логотипом FESCO, из которой веером торчали коносаменты и таможенные декларации, в другой — раскалённый от бесконечных звонков телефон. Волосы, собранные в тугой хвост, уже начали пушиться от влажного корейского воздуха, что бесило её едва ли не больше, чем задержка контейнеров в порту Пусана. — Да, я слышу! — рявкнула она в трубку, перекладывая папку. — Слушай меня внимательно, Петрович. Если этот груз не выйдет до завтрашнего вечера, я лично найду того корейского логиста и заставлю его сожрать эти инвойсы без соли. Мне плевать на их праздники! Где я? Да чёрт его знает, тут все улицы одинаковые… Она крутанулась на месте, на секунду отрывая Айфон от уха, посмотрела в экран пытаясь сопоставить навигатор Google Maps с реальностью, и в этот момент... Удар.  Она больно приложилась носом о что-то твёрдое, подозрительно пахнущее кондиционером для белья вперемешку с мужскими духами, и отшатнулась. Папка выскользнула, и листы бумаги за которые она была готова убивать, белыми птицами разлетелись по тротуару. Виктория едва устояла на ногах, поймав равновесие в последнюю секунду.  — Твою мать… — выдохнула она. Внутри закипал праведный гнев.  Перед ней стоял парень. Панама надвинута до самых бровей, на лице чёрная маска, из-под которой виднелись только огромные, как у оленёнка, глаза. Одет как типичный подросток-переросток: огромная черная толстовка и куча цепей. Вот только явно не четырнадцать лет детине. Ей, выросшей на парадигме «Мужчина должен быть чуть симпатичнее обезьяны» эти ряженые местные модники были как Кены. Такого обижать как-то не солидно. Парень тут же замер и, вместо того чтобы возмутиться, сложился в вежливом полупоклоне, что-то быстро забормотав на своем языке. — Да подожди ты, Петрович, — бросила она в телефон, не сводя глаз с «препятствия». — Я тут в местного Чингачкука врезалась. Весь в татуировках, кланяется стоит, как все местные болванчики. Сейчас, разберусь… Парень, услышав её, мгновенно выпрямился, мягко улыбнулся (под маской этого не было видно, но глаза стали теплее). Плавно опустился и помог собрать бумаги, что было очень кстати, самой одной рукой неудобно. Виктория, собирала листы, продолжая обсуждать с Петровичем простой сорокафутового контейнера с электроникой. Зажала в подмышку бумаги, подобрала ручку и требовательно протянула руку с ней за документами корейцу. Тот посмотрел на ручку.  — Excuse me... It’s Jungkook. Not Chingachkouk. Nice to meet you! — поправил он мягким голосом иностранку, затем указал на ручку в её пальцах. — Autograph? Виктория замерла. Она посмотрела на него, потом на свою папку, потом снова на парня.  «Славян не видел что ли? Это типа как у нас негра встретить?» — недоуменно моргнула она. — Подержи. Она всучила ему папку, прижала телефон плечом к уху и, продолжая диктовать Петровичу в Москве про задержки на таможне, быстро чирканула свою фамилию на листе.  — На, special from Russia, Чингачкук, — буркнула Виктория, выхватила обратно папку, собранные им документы, и пошла прочь, цокая каблуками. Услышав, как Петрович объясняет что правильно Чингачкгук — от какого-то длинного змея, она рявкнула в телефон. — Да какая мне разница кук или гук, Петрович, ты смеёшься? *** Чонгук остался стоять посреди тротуара. Маска сползла на подбородок. Он посмотрел на свою ладонь с листком явно какой-то рабочей документации, потом вслед этой странной женщине. — Чон... Гук... — запоздало прошептал он себе под нос. — И я не просил автограф... Он вдруг почувствовал себя не «мировой звездой», а школьником, которого только что отчитала строгая завуч. И, чёрт возьми, это было самое интересное, что случилось с ним за последние три года мирового тура. Он посмотрел на лист, на нём размашистым почерком на Английском было написано: «Viktoria Gromova». — Би-кто-ри-я, — попытался выговорить он.  — Гы-ро.. Го—ро-мо-ба. Айщ! — ругнулся он. — Громбаба!  Еле выговорил, язык можно сломать об этот русский. Аккуратно сложив листок в карман худи, он пошёл в сторону тренажёрного зала. Пальцы в кармане нет-нет да и касались клочка бумаги, а перед глазами мелькало непривычное европейское лицо с абсолютным непробиваемым равнодушием.