На двоих

У Гёбу потрясающий смех. Гулкий: скалы крошатся, валуны катятся с вершины. Зычный: вперёд, только вперёд! Живой: стоит ему прозвучать, как все остальные звуки обращаются траурным маревом… Эти мысли после трёх гиноми сакэ кажутся Гэнитиро закономерными: мир становится выцветшим и далёким, а Гёбу — вот он, сидит совсем рядом. Почему бы и не подумать о его смехе — единственном, что теперь можно услышать в землях Асина?.. Гэнитиро лениво приоткрывает глаза. Медленно отпивает из полупустой — четвёртой — гиноми. Косится на Гёбу. Его лицо — грубая каменная глыба — выступает из тьмы на удивление чётко. Разумеется, смотреть вот так, в упор, незачем: привлекать внимание, вызывать вопросы… Вот только не смотреть не получается. Гёбу отвечает тем же: без труда выдерживает его взгляд, шумно икает… И вдруг хмурится. — Говоришь, у тебя проблемы? Гэнитиро щурится. — Я ничего тебе не говорил. Гёбу сдвигает брови, и зрачок и без того тёмных глаз расширяется на всю радужку. Лесное чудовище, как оно есть. Растрёпанное. Дикое. Не знающее цепей страха. Кто ещё посмеет вести себя с наследником клана Асина так?.. Верно. Никто. Но если бы Гёбу казнили за каждую вольность, он обрёл бы славу бессмертного раньше, чем впервые взял в руки меч. Знай он об этом — наверняка бы… — Я знаю, — отзывается Гёбу хмуро — читает мысли?.. Гэнитиро моргает, но мир так и не обретает былую чёткость. — Ты всегда молчишь. А зря. Пауза, тёмная и тяжёлая. Мгновение? Вечность?.. — Я помогу. Позволь мне. Хоть раз. А? Гэнитиро не тратит осколки ясности на слова — отворачивается. Замок соткан из света; шпили каменной громадины касаются неба, гладят луну. Ночь безветрена, тиха, ласкова: сиди, пей, выжимай душу, вскрывай раны, пока не вытечет весь гной… Вот только утро, тепло улыбаясь, нанесёт новые. Глубже. Больнее. Стоит ли тратить бинты?.. Гёбу шумно вздыхает. Возится, явно устраиваясь на земле поудобнее; бормочет что-то, задевает его плечом; ругается… Гэнитиро подхватывает гиноми с земли — чуть резче, чем следует. Бросает: — Не разлей. Ответом служит громогласный смешок. — Дорогое, да? — Бесценное. Гэнитиро лжёт: это сакэ не из коллекции дедушки. Гэнитиро не лжёт: эта ночь — лучшая из всех, что отпечатались в его памяти. А если точнее и честнее — единственная. Будто до неё мира не существовало, а после — останутся лишь сны о пустоте. А если баку смилостивятся, не останется ничего. Возможно, до появления однорукого синоби всё было иначе, живее и ярче. Но после того, как военачальника Ямаути не стало, он… Нет. Нет. Однорукий синоби, за которым тянется шлейф гнили и гари — это его проблема. Его ответственность. И, как бы сильно Гёбу ни хотел взвалить на плечи кровоточащее небо и принять грудью удар молнии, он не должен… — Гэнитиро?.. Перепил, да? Тебя дотащить? Лесное же чудовище… Гэнитиро давит вздох. Проглатывает колкий ответ. И спрашивает так ровно, как только может: — Как себя чувствует Оникагэ? Больше не отказывался от пищи? Гёбу ловит наживку мгновенно: забыв о неуместном вопросе, расплывается в широкой улыбке и треплет волосы. Приглаживает — и снова треплет. И снова. И кто здесь перепил?.. — Нет, — в гулком голосе явственно слышится такая же гулкая радость. — Я как вскрыл язву, так ему уже к закату легче стало. Не лихорадит. Ну и ест за двоих, куда же без этого! И здесь меня победил! Гёбу смеётся снова — взахлёб. Так, что у Гэнитиро закладывает уши. И в хаотичной, почти первобытной силе этого смеха жизни больше, чем во всём мире. Больше, чем в нём самом. Смех обрывается — так же резко, как и начался. — Гэнитиро... Опять он за своё. Господином, всплывает вдруг в памяти шумное-весёлое-живое, ты станешь только на моём смертном одре. Ну, понимаешь ведь: сознание помутнеет, вот и сказану… Гэнитиро поджимает губы, и улыбка умирает, так и не родившись. — Я слушаю. — Ты можешь считать меня кем угодно. Но не считай меня дураком. Ответ не нужен ни одному из них — и Гэнитиро привычно выбирает молчание. Тишина тянется, и тянется, и… Хватит. — Он идёт сюда, — цедит Гэнитиро; каждое слово впивается в глотку, режет и жжёт. — И он не остановится. Гёбу, явно не удивлённый, хмыкает. — Он — нет. Знаю я таких. Кровью захлёбываются, глаза тускнеют, а лица всё такие же. Упрямые, — зычный голос становится неуловимо — чуждо — задумчивым. — Синигами уже грудину им вскрыл, ладонь запустил… А они всё равно за вдох сражаются. Безнадёжно. Глупо. Но иначе — никак. Не умеют. Понимаешь ведь. Понимаю камнем идёт на дно несказанного. Гэнитиро прикрывает глаза. — И я понимаю, — продолжает Гёбу уже резче. — Да, он идёт сюда. За тобой. За мной. За нами всеми. Этого не изменишь. И не нужно ничего менять. Потому что… Он шумно втягивает воздух — ртом. Выдыхает — носом. — Потому что? Собственный голос — как и всегда, бесстрастный — кажется Гэнитиро надтреснутым. Гёбу отмахивается. — Я и так много наговорил. Не слушай сейчас и не думай потом. Главное мы знаем и так. Ворота замка останутся закрытыми. Я позабочусь об этом. Я помогу. Гэнитиро снова смотрит на Гёбу, и снова — в упор. Дольше, чем следует. Дольше, чем разумно. Дольше, чем позволил бы дедушка. Нить реальности натягивается до боли. Вдох обжигает лёгкие — чтобы не сгореть, нужно поскорее выдохнуть, вытолкнуть из груди всю тьму, всю горечь, всю усталость… Гёбу улыбается — так, будто и правда понимает. Роняет бесформенную лапищу ему на плечо. Сжимает — так крепко, что под кожей того и гляди что-то хрустнет и сломается… Гэнитиро не сбрасывает его руку, не пронзает ледяным взглядом и не уходит. Он, глядя в тёмные глаза, кивает — конечно же, без слов. К счастью, Гёбу не нужны слова, когда речь идёт о чём-то настолько важном. Он умеет слушать молчание. Умеет слышать. Небо алеет. Небо бледнеет. Небо… Близко. Неподъёмное. Багровое. Беспощадное. Они не прощаются — ни жестами, ни взглядами: Гёбу, не оборачиваясь, пришпоривает Оникагэ и мчится навстречу крохотной фигурке; ворота со скрежетом закрываются за ним. Гэнитиро — поднимается на башню. Начинается. Гёбу должен забыть, что за ним наблюдают. Гёбу должен всецело отдаться сражению. Гёбу должен… Должен. Этот долг у них один на двоих. Солнце бьёт в глаза, режет веки, но Гэнитиро не позволяет себе моргнуть. Он смотрит. Слушает. Впитывает. Грохот. Лязг. Треск. Искры. Мир раскалывается на сотни если. Если синоби увернётся, если Оникагэ встанет на дыбы, если рука Гёбу дрогнет… От каждого если улыбка синигами становится шире. Он совсем близко, протяни руку — коснёшься… Гэнитиро моргает — ровно на миг. На одно если. На один удар сердца. Бесполезные должен жужжат в висках беспокойным роем. Гёбу смеётся, счастливо и свободно. Смеётся. Смеётся… А потом смех обрывается. Гэнитиро должен смотреть: как Гёбу бьётся на земле, как из распоротого горла хлещет алое, как Оникагэ падает рядом. Должен слушать: треск, лязг, хрип. Должен думать, холодно и отстранённо: жаль. Но это жаль не в мыслях. Оно в груди. Оно повсюду. Синоби — живой — выбрасывает крюк и исчезает в раскидистых кронах. А Гёбу… Нет: его тело лежит на земле рядом с тушей верного коня. Их самих — настоящих, живых Гёбу и Оникагэ — здесь больше нет. Громовой хохот звенит в висках, сплетается с лошадиным фырканьем — всё глуше, всё тише, всё дальше… Прощание? Гэнитиро трёт сухие глаза и заставляет себя усмехнуться — так, как подобает. Если бы Гёбу видел его сейчас… Но сейчас Гёбу, пришпорив Оникагэ, несётся к вечности. И перед тем, как присоединиться к нему, Гэнитиро должен… Должен. Он запрокидывает голову и издаёт короткий смешок. Тихий. Горький. Ни в какое сравнение не идущий со смехом безрассудного лесного чудовища — у Гёбу ведь был потрясающий смех. И сам Гёбу был таким. Потрясающим. И если подумать — поверить?.. — то тусклое был ничего не значит: такого, как Гёбу, не усмирит даже смерть. Он и в вечности найдёт, что выпить и с кем сразиться — и наверняка будет рад разделить всё это с несостоявшимся господином Гэнитиро. И драку, и выпивку… И саму вечность. Гёбу ведь всегда был готов разделить с Гэнитиро всё. Всё, кроме смерти. Глупой, несправедливой и совершенно напрасной смерти… Но это станет неважным, как только Гэнитиро найдёт его в вечности. Потому что когда они встретятся, Гэнитиро не станет описывать свой путь. Прожитую боль. Пролитую кровь. Он скажет только одно — самое важное. Ворота замка остались закрытыми. И тогда над спасёнными землями Асина впервые прозвучит бессмертный смех. Их смех. Один на двоих.