Судьбой закованные

— Мама, расскажи мне про Светил Мироздания, — прошептал мальчик, крепко прижимая к себе одеялко. Оно заботливо укрыло его и маму, встречая очередную ночь. Мать улыбнулась нежно, ее глаза блестели в полутьме. — Ты ведь уже так много знаешь о них, — шепнула она, проводя рукой по волосам сына. — Может, сегодня ты расскажешь мне, как ты их помнишь? Мальчик задумался, всматриваясь в полутень за окном. В его голосе звучал торжественный трепет: — Мы поклоняемся великим богам, что оберегают наш культ Врат конца света. Первый из них бог Наруто, несущий свет. Он ведёт нас через мрак, освещая путь, чтобы мы не затерялись в мраке. Второй его супруг, бог Саске, властелин полуночи. Он хранит наш сон и призывает тишину в час мрака. Третий бог Генма, защитник наших душ, отгоняющий врагов и недобрые мысли. А четвёртый его супруг, Какаши, вечный хранитель, приветствующий мудрых последователей и оберегающий их тропы к истине. Пятый, бог перемен Шисуи. Он насылает миражи и испытания на наши души, и лишь от нашей веры зависит, пройдём ли мы их, пробудимся ли, или же потеряем свой путь навсегда. Шестой бог Итачи, учит нас постигать истину через боль и жертву, чтобы наша дорога была чиста и достойна. Седьмой бог Орочимару, покровитель запретных знаний. Он приоткрывает врата в потайные миры, но только тем, кто верен и предан культу. Восьмая богиня Сакура, великая владычица плоти, продлевающая жизнь и спасающая от смертной руки. Говорят, чтобы обратить на себя её взор, нужно принести в жертву самое дорогое, что у тебя есть. Девятый её супруг, бог Шикамару. Он окутывает нас тенями, прячет от недругов и сокрушает врагов. Считается, что жрицы, получившие его благословение, ни разу не познали поражения. — А ещё есть их дети… — голос мальчика стал чуть тише, темнее. — Бог Чуя приходит в час отчаяния: он низвергается с небес и разрушает всё на своём пути, а затем смеётся над поверженными врагами. Говорят, что лишь бог теней способен остановить его, когда укрывает его силу мрачными тенями и заключает сына в клетку, пока не наступит новый Час Разочарования богов, и тогда люди вновь обретают отчаяние. А ещё есть его брат, бог Дазай. Он собирает забытые души: тех, кто попал в немилость богов, тех, о ком никто уже не помнит, и тех, кто сам отвернулся от жизни… Дазай уносит их в тихие сумерки, где нет боли, но нет и светлой дороги обратно. — Вот видишь, ты всё знаешь, — прошептала мать, ощущая, как время утекает сквозь пальцы. — Но… я хочу услышать то, что мне не рассказали, — прошептал мальчик, подпрыгивая на кровати. — Ты ведь не могла раскрыть мне всё, правда? — спросил он с мольбой, жадно ловя каждое слово, пытаясь узнать как можно больше о богах. — Ах, в кого же ты у меня такой любознательный? — улыбнулась женщина, с нежностью потрепав щеки сына. — Ну, маам, — с лёгким раздражением протянул мальчик, потирая щёки, ощущая лёгкую боль ещё от недавних пощипываний. — Ладно, ладно... — рассмеялась женщина, легко похлопывая по подушке и приглашая сына поближе, как делала всегда. — У меня есть для тебя одна легенда... Глаза мальчика сразу загорелись, и в тот же миг он прильнул к кровати, укутываясь в одеяло, затаив дыхание в предвкушении. Женщина устроилась поудобнее, выдержала небольшую паузу, чтобы усилить напряжение, и наконец начала свой рассказ: — Я расскажу тебе одну из самых первых легенд... О том времени, когда мир населяли неведомые существа. Когда великие кланы существовали, а люди жили рядом с богами, которых называли шиноби... В одной из чайных деревушек жил купец со своей женой. Их жизнь была прекрасной и достаточной: в доме процветала любовь, и счастье всегда витало в воздухе. Однако, несмотря на всё изобилие и теплоту, у семьи было то, чего им никак не удавалось обрести жена купца не могла дать ему ребёнка. Её чрево было бесплодно, и это осознание убивало любимую купца день за днём. Не в силах больше выносить боль и отчаяние своей жены, купец решился на отчаянный шаг. Он отправился в путь, в храм, где когда-то поклонялся его клан. Как потомок жрецов, купец смог встретить самого бога Джашина, несущего лишь уничтожение и смерть. Бог был разгневан и желал уничтожить смертного, осмелившегося нарушить его покой. Но купец сумел его заинтересовать, ведь Джашин уже сотни лет отчаянно искал способ найти истинного последователя, того, кто сможет хотя бы постичь половину его силы и распространить его волю на земле. И вот, Джашин задумался: если люди столь слабы, почему бы ему самому не создать своего пророка? …И тогда бог перелил своё чрево в купца, слившись с ним. Чрево бога и человека стало единым сосудом и получило силу оплодотворить даже безжизненную утробу женщины. Мужчина, не ведая коварства бога, принял этот дар, обменяв на него свою свободу. Он вернулся домой и вскоре его жена ощутила в себе странное, небывалое тепло. Какое-то время спустя у купца и его жены родилась девочка. Она была настолько прекрасна и тиха, что родители назвали её Сакурой, как нежный цветок, чья жизнь мимолётна и тонка, но тем и ценнее для тех, кто может её увидеть. Но был и мрачный дар: поскольку семя было не до конца человеческим, но наполовину божественным, девочка родилась слабой. Её тело не справлялось с бушующей внутри энергией бога, той силы, что жил в её крови. Сакура росла, и с ней вместе росло проклятие, обрушенное на род купца, только теперь оно усиливалось из-за божественной энергии, что бурлила в её теле. Этот страшный дар изменял девочку изнутри: в её разуме начали формироваться другие личности, теневые воплощения, что ранили и терзали девочку изнутри, проживая свои отдельные жизни, полные боли и отчаяния. Годы шли, и в моменты слабости или отчаяния, эти личности вдруг вырывались наружу. И однажды, когда Сакура находилась на пороге смерти, их голоса слились воедино. На свет появилась новое существо, которого не могли узнать ни её родители, ни кто-либо из родных. Эта Сакура воплощала в себе ужас и силу: её отец и все окружающие люди стали опасаться и даже бояться её. Теперь в доме купца поселился страх: родители потеряли прежнюю дочь, а вместо неё получили нечто незнакомое, бездушное и страшное, что приближало их род к гибели… Но как бы родители ни боялись новую Сакуру, они не могли перестать её любить. Купец всё чаще замечал в дочери тень того злого бога, в её холодных рассуждениях, в странных поступках и даже взглядом она всё больше напоминала последователей древнего культа. Это пугало его сильнее любого другого ужаса, потому что он видел, как медленно чужая воля подменяет любимое дитя кем-то незнакомым и опасным. Однако вопреки тихому ужасу он хотел, чтобы Сакура была счастлива. Он мечтал уберечь её, пусть даже цена этому была бы клетка без выхода, как та, в которой оказался сам, потеряв свободу, заключённый в волю божества. Иногда ночью он спрашивал себя: что движет дочерью? Неужели её влечёт бессмертие, переданное с божественным семенем? Или же страх смерти гнетёт её куда сильнее, ведь часть её, пройдя через агонию и отчаяние гибели иных личностей внутри, знает, что такое гибель? Может быть, однажды он и нашёл бы ответы. Но беда настигла их дом: однажды его любимая жена была убита, что давала свет и тепло семье. Купец не вынес такого удара. Раздавленный горем, он вскоре ушёл за ней, оставив Сакуру одну с её новой страшной судьбой и проклятием в крови. Закончила женщина свой рассказ о рождении богини бессмертия. Мальчик, сидящий рядом, крепче прижался к ее боку и тихо прошептал: — Мне жаль купца и его жену… Женщина посмотрела на него с ласковой грустью: — Почему, сын мой? Мальчик задумался, его голос стал тише, почти исчез: — Я думаю… они просто хотели ребенка и жить с ним счастливо. А вместо этого… — он с трудом сдерживал слезы — …они умерли, так и не увидев, как их дочь выросла. Оставили ее одну, разбираться с тем, что с ней случилось. Женщина легонько погладила мальчика по голове, задумчиво смотря в темноту, где только что играли тени того бога, что всегда слушал смертных, когда они произносили имя его жены. — Да, но она не была одна. У нее был бог Шикамару… — Но он пришёл позже, когда она уже выросла. Женщина рассмеялась мягко, её смех был похож на шелест листьев сквозь сумерки. — Почему ты так решил? — спросила она, улыбаясь с оттенком тайны в глазах. — Они встретились, будучи ещё людьми, как и все остальные существа, что стали богами. Их пути переплетались, как нити в ткани судьбы. Мальчик нахмурился, задумчиво глядя на пальцы: — Но ты мне никогда не рассказывала про их встречу… Женщина на мгновение замолчала. В её взгляде мелькнула грусть и что-то похожее на страх. — Есть истории, которые нельзя рассказывать сразу, — сказала она тихо. — О их встрече знают лишь те, кто сам однажды встретил свою настоящую половинку… Мальчик сжал ладонь матери, не отводя взгляда. — Почему? — Я думаю… — женщина мягко переплела пальцы сына с своими, — люди не хотят, чтобы те, кто еще не встретил свою судьбу, заранее знали, что их ждет. Может быть, чтобы они не боялись, — шепнула она, улыбнувшись сквозь тревогу. — Чтобы сердце не сжималось от страха, а оставалось открытым для чуда. В комнате повисла тишина; мальчик задумчиво смотрел на свои ладони, ища в них ответы. Он тихо произнёс: — Но ты можешь рассказать мне… Я всё равно уже не встречу свою половинку, — прошептал он. Он взглянул на руку, где серым почерком было написано имя того, кого он встретил ещё младенцем. Имя поблекло и стало почти незаметным словно память, которая никак не хотела исчезнуть. Его соулмейт погиб, не дождавшись, пока мальчик научится даже говорить. И лишь имя остался единственным свидетельством той связи. Женщина посмотрела на мальчика с ещё большей нежностью, и в её глазах вспыхнул невидимый огонь сострадания: — Связь соулмейта священна, но вместе с тем, она опасна. Возможно, богиня судьбы пожалела тебя так, как не пожалела их…— прошептала она, медленно опукая пальцы на его руку, прямо на имя. — Если ты готов слушать, я расскажу. Но запомни: нельзя говорить об этом другим до тех пор, пока они не встретят свою половинку. Это древний закон. Мальчик тихо кивнул. В этот момент в комнате, казалось, на миг сгустилась тьма, но они не заметили этого. — Про соулмейтов сложено много историй и легенд, — тихо начала женщина, — но эта, пожалуй, самая известная из всех. Она показывает, как прекрасна и как трагична может быть любовь. Эта история и оберег от будущих ошибок, и напоминание о древних поступках, что однажды совершили они. Женщина на мгновение замолчала, прислушиваясь к шуму ночи за окном. — Начну свой рассказ с рождения бога теней. Он появился на свет в одно время со своим соулмейтом. В одной деревне, в одной больнице, в ночь полнолуния… Их соединяли звёзды, но разделяло время: она родилась весной, а он осенью. Он родился в клане Теней, так звали себя их род, и даже обычные люди называли их «богами». Клан Теней был одним из самых уважаемых в деревне, о чести родиться в нём мечтали многие. Однако даже среди своих соклановцев он выделялся. В нём текла особая, редкая кровь, по преданию дарованная лишь потомкам правителей. Лишь у таких, как он, могла быть настоящая тень — глубокая, живая, иная, чем те блеклые силуэты, что имели обычные смертные. Он был умён не по годам, и в каждом его поступке, в каждом взгляде ощущалась некая сила, вырывающаяся за грань человеческого. Говорят, что равняться с ним в уме может лишь его жена и бог Орочимару, но и им доступно лишь превосходство в отдельных знаниях и искусствах. При прямом же столкновении им не выиграть: бог теней видит всё наперёд, чувствует потоки судеб, предугадывает шаги ещё до того, как они совершены. И кем бы ты ни был, хоть самым проницательным и мудрым, ты ничто перед ним. Потому что против тьмы, что стелется за ним, не выстоит ни один смертный и ни одно божество. Отец говорил: «Тебе уготована великая судьба», и, как оказалось прав. Но разве могло быть иначе? Их встреча была предрешена богиней судьбой. Они пересеклись незадолго до смерти её родителей. Он был зачарован её глазами, сияющими, как редкие драгоценности в полумраке. Его тень следила за каждым её движением, не желая отпускать. Однако она, испуганная неожиданной глубиной своих чувств, пыталась убежать прочь, подальше от опасности, что он мог принести ей. Пыталась, но её каждый раз его тень, мягкая и настойчивая, незримо обвивалась вокруг, не давая выбраться из круговорота, начертанного им обоим. И чем сильнее она стремилась оттолкнуть его, тем крепче, казалось, сплеталась между ними невидимая связь. Чем отчаяннее пыталась вырваться, тем неистовей внутри него рождалась одержимость. Его кровь, проклятая так же, как и Сакура, не отпускала. Он был обречён быть одержимым лишь ею, навсегда; не способен отпустить, не способен забыть. Разве не иронично: богиня судьбы связала вместе двух проклятых? Таких похожих, словно отражения в темной воде, и в то же время до боли разных. Сакура, одержимая стремлением к бессмертию, шла вперёд, уничтожая всё на своём пути. Она была пламенем, пожирающим чужие судьбы, упоённая собственной силой, неумолимой и яркой. И только он мог быть рядом с ней, единственный, кто не отступал даже перед её огнём. Даже когда она опалила его крылья, он не отдался гибели. Люди говорили: «Ты смотришь, как дракон вьётся вокруг полыхающего феникса, и думаешь: любой другой сгорел бы дотла. Но он из тех, кто не отступит, даже если это будет его последняя партия, даже если ради неё придётся проклясть всё, что когда-то было дорого» — Были ли они прокляты? — спрашивал бог мудрости у своего мужа. Но сколько бы она ни отталкивала его, сколько бы ни предавала, сколько бы ни убивала и не сжигала всё, что было ему дорого, он не отпускал. Не уступал, не исчезал из её жизни, как бы многого это ни стоило ему самому. — Они не способны быть вместе, — отвечал бог защиты, голос его был непреклонным, как сама тьма. Но могла ли она быть с ним, с тем, кто приводил её в первобытный ужас? Тем, чьё присутствие вызывало мурашки по коже? Она, которая не могла доверять даже самой себе, вечная в своих сомнениях: она ли это, или кто-то другой?.. Могла ли она вообще доверять ему? Верила ли она в его любовь? Возможно, она верила: как можно не верить человеку, который пожертвовал ради тебя всем? Но вот поверить в него всего, принять его одержимость, на это у неё не хватало ни сил, ни воли. Она чётко ощущала, что его тень когда-нибудь сломает и раздавит её. Ведь её собственная тьма казалась ей детской, наивной... настолько глупой по сравнению с тем злом, что таилось в его сердце. Даже она, знающая вкус предательства, не могла постичь глубины его тьмы, которой не под силу было даже злым богам. — Они обречены, — шептал бог Истины своему брату. И разве был он не прав? Разве бог Теней этого не видел, разве не понимал, к чему всё идёт? Он видел. Он понимал. И именно поэтому сделал то, что в итоге разрушило её. Он заточил её в своей башне, не позволяя выйти и лишая возможности увидеть солнечный свет. В полном одиночестве, столетиями, она жила там и единственным собеседником для неё был только он, бог Тени. Он изматывал её эмоционально и истощал интеллектуально, манипулировал её чувствами, управлял ею, как куклой. Ему во что бы то ни стало хотелось почувствовать её тепло и любовь, которых он не мог получить, как бы ни желал этого всей своей тёмной душой. И лишь однажды он позволил своим детям увидеть их мать. Что тогда между ними произошло никто не знает. Лишь однажды бог Забвения невзначай обмолвился об этом в разговоре с богом Света: — Каменные стены, кажется, навеки напитались её отчаянием… Мучил ли Шикамару её, когда так и не получил ответных чувств от холодного, бездушного сердца? Безусловно, да. Желая заполучить её, он медленно сходил с ума. Но разве могло насытить его одно только обладание её телом, если он жаждал её души? — Если бы я мог подарить тебе хоть что-то, лишь одну вещь, — прошептал бог Теней, в минуту отчаянья преклонившись у её ног, — я бы дал тебе возможность увидеть себя моими глазами. Только тогда ты бы поняла, насколько ты важна для меня… Его голос был полон тоски, а тень, казалось, стала гуще вокруг них. Но даже эти слова не смогли растопить её отчуждённость, не коснулись льда внутри её души. Ещё тогда, когда она была человеком, Сакура часто задавалась одним вопросом: способна ли она вообще любить? Она знала, что не любила своих детей так, как должна была. К друзьям она не испытывала той преданности, которой они были наполнены по отношению к ней. Какаши-сенсея она уважала, но не чувствовала к нему привязанности. Единственное, чего она искренне желала, это подарить им, своим близким, бессмертие. Не ради самих них, а потому что панически боялась остаться одной в вечной жизни. Но любовь… она никогда не чувствовала её. Была ли у этого холодного сердца причина? Может, дело было в её отце, злом боге, способном лишь разрушать и жаждущем смерти? Из-за него ли она стала бездушной, или из-за него её дети обрели одержимость смертью и разрушением? Или, быть может, виновата была она сама, сломанная ещё до рождения? — Богиня Судьбы прокляла их, одарив соулмейтами, — прошептал бог Иллюзий, — но они лишь тени, существа, не способные любить по-настоящему. Всё, что терзает их сердца, лишь мрачная пародия на любовь, искажённое чувство, лишённое подлинности. Он говорил это почти с жалостью, наблюдая, как сквозь вечность повторяется один и тот же узор: страсть, что обратилась в одержимость, одиночество, обречённость быть неуслышанным. Боги Света и Ночи видели, как их подруга не покидает башню: дни и столетия сливались для неё в бесконечную тень заключения. И тогда они сделали единственное, что могли: создали культ, привели к ней людей, сумевших проникнуться благоговением. Позволили им приносить дары, совершать обряды и даже звать богов в этот мир, чтобы хотя бы на несколько украденных у вечности часов их подруга смогла спуститься на землю и вдохнуть ту зыбкую свободу, что всегда манит пленников. Это было единственным подарком, что они могли ей дать. Но разве этого достаточно для богини, сидевшей в заточении столетиями? Нет, для неё все эти подношения были жалкой подделкой. Она жалела людей ради своей свободы и всё равно ненавидела своё положение. В её сердце жадность затаилась глубже костей, эта древняя и голодная тоска, в чём-то схожая с тем, как Шикамару не способен насытиться её.. Даже боги не могут освободить себя от собственной жажды. Так разве удивительно, что она начала желать страданий и смерти для людей? Что она хотела, чтобы люди дрожали перед неизбежным концом и в исступлении молили о бессмертии. Разве можно винить ее за то, что она открыла тайну: как призвать ее сына, бога разрушений, чтобы он уничтожил мир? В тот момент, когда боги, потерявшие терпение, обрушивали свой гнев на людей, когда по городам металась смерть и огонь разрушения, только тогда она могла вырваться из заточения и ступить на землю, почувствовать хрупкую свободу, вдыхая чужую боль и разрушение. И она делилась с людьми даром бессмертия, но какую цену им приходилось платить за ее милость? Стоило ей покинуть этот мир, как за ней тут же являлся бог теней. Он забирал у людей жизнь, те, кто только что обрел бессмертие, погибали, и вместо спасения находили отчаяние. Они были наказаны за то, что посмели привлечь внимание его жены, за то, что она даровала им ласку, о которой он сам томился в вечности, за то, что она улыбнулась кому-то другому, прошептала слово на ухо, не ему. Разве это была его вина, что он убивал их жестоко? Что страх застревал у них в горле и не мог вырваться наружу? Разве вина в том, что из-за их битвы люди превращались в монстров, ведь, получивший бессмертие и убитый богом, не мог ни жить, ни умереть. Не мог уйти в перерождение. Они становились призраками, блуждающими по миру, охваченными местью и тоской, вечно ищущими хоть какой-то выход, чтобы смыть отчаяние на невинных, чья душа ещё может надеяться на освобождение. Разве они виноваты? Да, они виноваты во всем. Или, может, настоящая вина лежит на богине судьбы, что когда-то связала двух людей, не способных любить по-человечески. Соединила тех, чьи сердца никогда не умели отдавать, только брать и мучить друг друга. — Я рад, что убил свою пару ещё до того, как наша связь была завершена, — с ленивой, едва слышной усмешкой прошептал бог запретных знаний. Его голос, мгновение повисший между тенями и застывшими фигурами в полумраке, звучал почти заботливо. — Иначе я бы мучился так же, как и вы. Он смотрел на богиню и бога, чьи души были сплетены воедино судьбой, а теперь и страданием, завистью, ненавистью и одержимостью. Женщина закончила свой рассказ, наблюдая за своим сыном. В ее голосе еще дрожали отголоски боли, а в глазах мальчика отражался страх, смешанный с непониманием и сочувствием. — Почему она не может полюбить его? — чуть слышно прошептал он, боясь, что его голос нарушит чью-то запретную тайну. Ему неожиданно остро захотелось оказаться на её месте, ведь он был уверен, что обязательно бы полюбил свою половинку. Женщина мягко улыбнулась, ее пальцы чуть дрогнули, когда она убрала выбившуюся из косы прядь волос с его лба. — Мы вряд ли можем задавать такие вопросы, — тихо ответила она. — Иногда боги ошибаются, иногда даже самой судьбе бывает трудно различить, что ждет впереди. А может быть... — она задумалась, взглянув в окно, где сгущался сумрак, — может быть, им просто предстоит пройти долгий путь, прежде чем найти свой счастливый финал. Мальчик крепко сжал ее руку, все еще не до конца понимая, почему рассказ так отозвался в сердце. Где-то внутри шевелилось странное облегчение, что может быть, не так уж и страшно, что он навсегда потерял своего соулмейта. Может, даже к лучшему: теперь ему не придётся проходить через ту же боль, пронзившую богов маминых преданий. Он невольно взглянул на мать и понял, что даже между богами не бывает настоящей, безграничной любви. Что уж ждать простым людям?

***

В одном из древних храмов, в котором ещё столетия назад мальчик с матерью нашли укрытие, всё было пронизано древней тревогой и забвением. За истёртыми арками и чёрными, запылёнными статуями ползли холодные тени. Посреди мрака стоял на коленях жрец в алом одеянии. Вокруг, стлались по камням причудливые печати, вычерченные кровью - кровью тех, кого он некогда любил. На пьедестале, распростёртый в смертельной агонии, лежал его сын, прерывисто хватая ртом воздух, из раны в груди торчал древний жертвенный кинжал. Голос жреца сливался с эхом, гортанно и отчаянно ломаясь о стены подполья: Испокон веков возглашали мы имя твоё, великая владычица плоти, о Сакура, что стоит меж жизнью и смертью! Сюда приношу я кровь сынов собой рожденных, чтобы ты снизошла к нашему древнему роду. Прими страдание и жертву, замкни круг между старым и новым, одаряя сущее бессмертием, а плоть вечным обновлением! Да станет сосуд достойным твоей искры. Да искажённые печати взыщут твоего благословения. Да будет воля твоя исполнена в этих древних стенах и нашей крови… В этот миг дрогнули свечи, а в воздухе застыли звуки, как перед бурей. Из туманного марева, скользящего между древних камней, внезапно возникла молодая девушка с длинными, стекающими по плечам розовыми волосами, с ужасающей улыбкой. В её лице было что-то невыносимо жуткое и нечеловечески прекрасное: глаза сверкали, как драгоценные камни, слишком ярко, слишком живо, так, что от их блеска становилось только страшнее. Без сомнения, незнакомка была прекрасна, но в её красоте было что-то иное: чуждое человеческому взору, демоническое, невозможное для смертного понимания. Губы её тронула улыбка, в которой не было ни капли тепла. Когда она заговорила, голос её был невыразимо дивен, и в то же время наполнен бездной, каждая нота отзывалась эхом во мгле, отчего сами руины вздрагивали, а воздух странно расплывался и деформировался. Слова её словно проникали в самую суть мира, и в этот миг у жреца из ушей заструилась кровь, такова была цена прикосновения к божественному: человеческое сознание и слух не могли выдержать силы её извечного, нездешнего голоса. Людям не дано было слышать истинное слово богини бессмертия, не растеряв при этом себя, своего разума, и не утратив навсегда слуха. Но разве имело для богини хоть малейшее значение, что потеряет смертный? Человеческая боль, кровь, даже самый страшный траур: всё для неё было лишь узор на ткани вечности, не что-то, что могло действительно тронуть сердце её, если оно вообще было способно чувствовать. Единственное, что она желала теперь, это возможность прогуляться среди этих древних руин, ощутить сладкое томление свободы. Но пока она не исполнит желание жреца, ей не дано будет задержаться в мире людей. Не успел мужчина упасть на колени от боли, как богиня уже предстала перед ним вплотную, от её появления колени жреца затряслись ещё сильнее, страх сковал дыхание, ибо он не понимал, чем разгневал её. Он ведь приносил все жертвы, выполнял все обряды, отдавал ей всё, что она желала… Не так ли? Но не знал он истины: богиня вовсе не испытывала злость или горечь: разве может божество злиться на человека? Чтобы в её сердце появилась хоть тень эмоции, этот человек должен был бы стать для неё хоть чем-то значимым. Но он был лишь приманкой для её мужа, лишь случайная фигура, позволившая ей подольше задержаться в этом мире. Не тратя времени, богиня склоняется и целует мужчину в губы и в этот миг его тело, согбенное от боли, наполняется божественным благословением, чуждой, ледяной искрой, не обжигающей, а просто изменяющей его суть. Внутри него загорается свет, но этот свет не несёт спасения, только вечную службу, вечную память той встречи, вечное осознание того, что он был лишь жертвой её забавы. В тот же миг она исчезла, словно рассыпалась прахом на ветру, отделяясь как можно дальше от места жертвы и растворяясь в пропитанном пустынном ветре. Когда-то здесь был чудесный лес и её любимое пристанище, но теперь от него осталась лишь безжизненная степь, через которую она бесшумно скользила, наслаждаясь свободой движения. Божественный слух не позволял ей отгородиться от событий: она слышала, как в том месте, где только что исчезла, явился её муж. Он всегда приходил так быстро, что жертва даже не успевала сделать и десяти вздохов своим бессмертным телом, подаренным ей. Крики жреца, который теперь подвергся мучениям, отзывались в сознании богини, но были лишь далёким эхом, не способным пробудить ни жалости, ни сострадания. Шикамару всегда был против жертвоприношений детей в её честь, тех, что когда-то какой-то глупец учредил ради неё, в угоду жажде её внимания. Ему всегда было невыносимо наблюдать эти обряды: в детях людей он почему-то видел Дазая и Чуи, и это казалось ей нелепым. Разве могли её божественные дети сравниться с убогим потомством этих людей? Конечно же, нет. Но Шикамару любил их детей и по крайней мере, он дарил им ту любовь, какую её сердце не могло дать даже своим детям. Дазай порой даже жаловался, что жалеет, что не унаследовал её внешность. Может быть, тогда отец и любил бы его сильнее… возможно, тогда он лучше бы манипулировал этой любовью. Сакура часто смеялась над такими словами сына, он и не понимал, какую милость дала ему мать, позволив генам Шикамару одержать верх. Если бы всё было иначе, если бы в нём было больше её, любовь Шикамару даровала бы не благословение, а только страдания да удушье, то самое, что он приносил ей, и по сей день приносит. Крики и брань где-то в руинах только развеселили её: как всегда, жрецы в страданиях взывали к её имени, проклинали и как всегда, Шикамару это терпеть не мог, ненавидел и не прощал. Потому у неё оставалось много времени на прогулку: муж задержится, будет пытать жреца куда дольше обычного. А бессмертие, подаренное ей, не позволит жертве умереть, пока Шикамару того не пожелает. Действительно, ирония таилась в сути её дара: бессмертие, что она даровала, не способно было убить ни что, кроме самих богов. Воистину, несправедливо устроен этот мир: вечная мучительная жизнь, но не вечная смерть. Спустя некоторое время, устроившись у оазиса, что прятался в глубине покинутых руин, она слушала распевы птиц, этих крошечных созданий, что были свободны. Заодно чувствовала, как её муж наблюдает за ней из тени: к этому чувству она давно привыкла и уже не придавала значения. Но спокойствие было нарушено: в порыве ревности он убил одну из птиц, ту самую, которой, на его взгляд, она отдала слишком много внимания. — Она мне нравилась, — тихо произнесла Сакура, чуть склонив голову к бесжизненному перышку у своих ног. — Ты снова сбежала, — прошептал бог тени, шагнув к ней ближе. Его руки мягко легли на её талию, жадно вбирая в себя её присутствие — воздух, которого ему смертельно не хватало во все те короткие часы, что он позволил ей уйти. Она не сказала ничего, задумчиво глядя на безжизненную птицу. Её не тронул гнев, только знакомое спокойствие. Было странно: привычка или капитуляция? Неужели она и в правду смирилась, зная, что он всегда найдёт её, где бы она ни скрывалась... — Мне всегда было интересно, почему судьба выбрала тебя, — произнесла она мёртвым голосом. Шикамару напрягся, мышцы играли под кожей от её слов. Внутри закипала ревность и тревога. — Возможно, я нашла ответ... — продолжила она. — И в чём же он? — прошептал он, притягивая её сильнее к себе, осторожно укладывая подбородок на её макушку. Она всегда казалась такой маленькой в его объятиях... — Мы бессмертны, но так было не всегда. Когда-то мы были людьми. Я бы всё равно достигла бессмертия. Но если бы на твоём месте оказался кто-то другой, он бы не смог пройти тот путь, какой прошёл ты, — прошептала богиня. Шикамару нахмурился и сжал её тонкие кости крепче, оставляя на коже синяки. Ему не нравилась даже сама мысль, что вместо него мог бы быть кто-то другой. — Ты моя. Только моя, — выдохнул он ей на ухо, оградив её своим дыханием, как делал каждый вечер и каждое утро. — Знаю, — неожиданно просто ответила Сакура. Шикамару застыл, впервые услышав, что она согласна с ним. Он напрягся, готовясь к тому, что это всего лишь очередной её хитрый ход, прикрытие перед очередной попыткой сбежать. Но Сакура как будто не замечала его тревоги. Она смотрела вдаль, и её голос был задумчивым, почти отстранённым: — Людям нужны дни или месяцы, чтобы создать связь. Иногда достаточно одного поцелуя или взгляда. — Она чуть усмехнулась уголками губ, вспоминая прошлое. — Но мне, Шикамару, возможно, понадобились столетия, века… Чтобы принять тот узел, что связал нас. Он сильнее прижал её к себе, чувствуя, как сердце бешено стучит в груди — его заполнила радость и... страх. Страх, что всё это — обман, мираж, её очередная иллюзия, что он опять станет пешкой в чужой бессмертной игре. — Если бы ты могла, ты бы так и не впустила меня? — спросил он одними губами, его голос дрожал от тоски и вечности. Сакура медленно повернулась к нему, её взгляд встретился с его, в котором когда-то она тонула ночами кошмарах и наяву. — Возможно... а может, и нет, — прошептала она едва слышно. — Я никогда не смогу полюбить тебя так, как ты любишь меня. Моё сердце… оно просто не для этого. — Эти слова шли с трудом, как будто каждая буква оставляла в груди рану. Она вздохнула, взглянула в сторону, стыдясь собственной искренности, но продолжила: — Но среди всех, кто когда-либо был мне дорог, я сильнее всего привязалась к тебе. Шикамару заметил, что в его глазах появился отчаянный свет, готовый поверить в чудо. Его пульс грохотал, сквозь неверие и леденящий ужас поражения в этот момент скользила крошечная вера в победу. Сакура опустила взгляд, раскрывая свое сердце перед ним: — Я бы не променяла свою жизнь на твою. Но если бы вопрос встал так: я бы убила любого ради тебя. Даже Дазая, Чую, Наруто, Саске, Шисуи... всех. Шикамару только тихо прижался к её плечу, уткнувшись лицом в тепло, от которого дрожали едва сдерживаемые слёзы. Всё, через что он прошёл, оказалось не зря. Всё, что он сделал, имело смысл. Она смогла пусть не так, как он, пусть не такой страстью, но полюбила, приняла его связь, даже через тысячу лет. — Это всё, о чём я когда-либо мечтал, — выдохнул он так тихо, что услышать могла только она, с её нечеловечески острым слухом. Он прижал её сильнее, вдыхая её запах, как отчаявшийся паломник, поклоняясь её присутствию, её теплу, тому хрупкому отблеску света, за который платил жизнями, мирами и собственной душой. Для него она была одновременно спасением и проклятием. Она стала его центром, его ритуалом, его единственной святым заветом. Она не знала, как глубоко он падал во мрак собственных мыслей, где одержимость становилась культом, а любовь жертвенником. Он знал, он принял свою тьму и эту вечную, нездоровую жажду. Ради неё он бы принёс в жертву всё: целые пантеоны, близких, остатки своего света... И если когда-нибудь кто-то рискнёт коснуться её души, он сотрёт их всех без сожаления. Её равнодушие, её гнев, её усталость — всё было лучше любой её тени, отлучённой от него. В этот миг он был ничтожен и всемогущ: низвергнутый бог, что влачит своё бессмертное проклятие лишь ради одного: быть единственным, кто слышит её шёпот. Он давно позволил своей ревности, своей жажде быть для неё единственным стать его разлагающим даром богов, болезнью, культом. Она принадлежала ему и свет её, и каждый темный излом любви, и даже ненависть. Он принимал любое наказание, лишь бы снова и снова возвращаться в этот вечный ритуал поклонения ей, даже если за это платил собственной человечностью и разумом Возможно, богиня Судьбы не ошиблась, когда сплела вместе две эти души. Кто, кроме них самих, мог бы выдержать тяжесть этих чувств, эту мрачную преданность и переплетение боли с надеждой? Кто ещё смог бы остаться рядом, не сбежав от чужой тьмы, если не тот, в ком та же бездна? Говорят, богиня Судьбы никогда не промахивается, когда вплетает людей в одну нить, и каждый раз этому есть причина... иногда жестокая, иногда спасительная, но всегда неотвратимая. Она не путает узлы, не дает ошибочных даров. Они были связаны с самого начала, и их история, это не случайная встреча, а древний договор, затверженный на границе света и мрака. Никто бы не вынес этого пламени, кроме них. Никто бы не принял этого проклятия, кроме таких, как они. И, может быть, в вечном повторении этого ритуала и есть смысл: боль, ревность, шёпоты, невозможность разорвать связь, всё было узаконено самой судьбой. Богиня Судьбы не ошибается. Она просто требует заплатить цену.