встречи с тобой

Осень в Нью-Йорке — это ложь, которую город рассказывал сам себе. Красивая, меланхоличная ложь о том, что всё можно начать заново, что увядание — это тоже искусство, а запах жареных каштанов и мокрых листьев способен залечить любую рану. Улицы покрывались золотисто‑оранжевым ковром, который через три дня превращался в склизкую кашу под ногами тысяч спешащих людей. Воздух действительно пах яблоками и корицей — если, конечно, вы стояли у нужной кофейни, а не у открытого люка метро, или посещали ежегодную ярмарку, которая могла создать ощущение уюта. В Центральном парке листья опадали с театральной грацией, создавая идеальные декорации для свиданий, расставаний и тех неловких разговоров, которые никто не планировал, но судьба, как всегда, распоряжалась иначе. Город сводил разных людей. Это была его любимая игра. Иногда он делал это жестоко, иногда — со странной нежностью, но никогда — случайно. Просто никто не хотел в этом признаваться. Хеймитч Эбернети не доверял практически никому, а особенно — судьбе. Он верил в виски, в то, что хорошая пицца лечила лучше любого психолога-мозгоправа, и в то, что утро наступало неумолимо, сколько бы ты ни пытался его отсрочить. Он жил в Бруклине, в квартире, которая пахла табаком и демонстрировала отчаяние свободного художника, работавшего графическим дизайнером на студии, где его талант ценили ровно настолько, чтобы платить за аренду и иногда — за билет до Чикаго. Именно в Чикаго, словно назло всему миру, жила Мейсили Доннер — старая подруга, одна из тех редких людей, которых Хеймитч терпел дольше года. И не просто терпел: он её ценил, потому что Мейсили никогда не пыталась его «исправить», не читала нотаций и не пыталась перекроить под какой‑то воображаемый идеал. Когда она позвонила и с непререкаемой интонацией объявила, что у неё день рождения и отказов она не принимает, Хеймитч обречённо закатил глаза, тихо выругался сквозь зубы — и принялся просматривать ближайщие рейсы до Чикаго. — Только идиот соглашается лететь на вечеринку ради торта, — пробормотал он, пряча за сарказмом свои истинные чувства. Мейсили предупредила, что в Чикаго холоднее, чем в Нью-Йорке. Впрочем, и здесь сейчас было невесело: небо висело низко и серо, навевая тоску. В аэропорту Хеймитч чувствовал, как ноет старая травма колена — верный признак того, что осень окончательно вступила в свои права. Он переминался с ноги на ногу, поглядывая на вращающуюся ленту, когда краем глаза заметил её: незнакомая женщина в бежевом пальто, которое, без сомнения, стоило больше, чем его машина, стояла неподалёку. У неё были идеально уложенные светлые волосы и такое выражение лица, будто она только что наступила в лужу и это испортило ей всю оставшуюся жизнь. Хеймитч вздохнул, потёр колено и подумал, что этот день явно не собирается становиться лучше. Ему не понравился оценивающий взгляд столь гламурной особы. Она посмотрела на него, не упуская ни единой детали: на его темные джинсы, старый свитер, пальто, небритую щетину и чуть помятый вид. Он уже собирался поинтересоваться у неё, в чем, черт возьми, проблема? А она уже успела сделать верные выводы насчет него. — У вас, вероятно, неудачный день, — сказала она тоном, который превращал утверждение в вопрос, а вопрос — в неоспоримый вердикт. — А вы, должно быть, та, кто будет жаловаться на кондиционер всю дорогу, — ответил Хеймитч, и это определенно была любовь с первого взгляда. Ну, или её противоположность. В любом случае, это начало что-то значить, потому что их места оказались рядом. За следующие пять часов он узнал, что её зовут Эффи Тринкет, что она работает в PR-агентстве, терпеть не может, когда жуют с открытым ртом, и что её особенный талант разговаривать без остановки, несмотря на недовольства собеседника. Впрочем, Хеймитч поддерживал эту странную беседу, упомянув, что он пьёт исключительно чёрный кофе без сахара и считает, что мюзиклы — это легальная форма пытки. Эффи отчаянно с ним спорила. А потом случилась нечто ещё более неожиданная — Тринкет позвонила Мейсили. Хеймитч едва не поперхнулся чаем, когда услышал голос подруги детства. Так между спорами и колкостями случилось то, чего ни один из них не ожидал. — Мейсили всегда устраивала потрясающие вечеринки. — призналась Эффи, которую унесли волны ностальгии. — Мы познакомились в университете — она была единственной, кто не смеялся над моими экспериментами по части макияжа. — Ты серьёзно? — переспросил Хеймитч с таким видом, будто она призналась в незаконном хобби. — Говоришь, как типичный мужчина, — фыркнула Эффи. — А вы с ней давно знаете друг друга? — Мы с Мейсили вместе лазили по чужим сараям. — пояснил Хеймитч. — Она та заноза, которая не боялась, что я сверну себе шею. Эффи посмотрела на него с любопытством. — Странно, — сказала она. — Она дружит с нами обоими. Такие совпадения редко случаются? — И слава богу, — ответил Хеймитч. — Терпеть не могу разную суеверную чушь. Эффи рассмеялась, и Хеймитч заметил, что почему-то ему захотелось услышать её смех снова.

***

Но день рождения всё испортил. Вечеринка Мейсили проходила в модном лофте, где было слишком слишком мало кислорода. Мейсили никогда не нравились столь вычурные мероприятия, но она аргументировала это тем, что ей необходимо заручиться поддержкой спонсоров для продвижения своей сети кондитерских магазинов. Именно поэтому она и просила приехать своих близких друзей, чтобы те помогли ей справится со всем этим. Эффи, оказавшись в своей стихии, мгновенно превратилась в настоящую напыщенную принцессу из высшего общества: она смеялась над шутками, которые Хеймитч не понимал и говорила с пафосными людьми, привлекая их на сторону Доннер. Хеймитч предпочел держаться в подальше от всего этого, пил виски и чувствовал, как раздражение поднимается внутри, как уровень воды во время прилива. Всё окончательно полетело в тартарары, когда Эффи сделала ему замечание при всех. — Хеймитч, ради бога, ты пролил соус на стол! — она резко скрестила руки на груди, голос зазвенел от негодования. — А это, между прочим, красное дерево! Хеймитч откинулся на стуле, нарочито медленно оглядел пятно, потом поднял глаза на Эффи. — И что с того, принцесса? — произнёс он с издёвкой, и несколько гостей тут же обернулись. — Ты решила устроить из‑за этого драму? — Я просто хочу напомнить тебе о манерах, — начала Эффи. — Ты просто намекнула, что я неуклюжий деревенщина, — поправил её Хеймитч, резко подаваясь вперёд. — Это всё, что ты хотела сказать? — Я бы многое хотела сказать, — огрызнулась Эффи, её щёки вспыхнули. — Так скажи, принцесса, — повторил он с таким презрением, что даже Мейсили, которая уже шагнула к ним, пытаясь разнять, замерла на месте. — Циник, — выплюнула Эффи в ответ. — Грубый, бесчувственный циник. Они расстались в прихожей. Эффи схватила пальто, Хеймитч — тоже, и они вышли на улицу одновременно, даже не взглянув друг на друга. Мейсили кричала что-то вслед, но дверь уже закрылась. Чикаго встретил их холодным ветром и звуками сирен. Хеймитч пошёл налево, Эффи — направо, и оба были свято уверены, что больше никогда не увидят этого ужасного, невыносимого, бесячего человека. Однако судьба имела на них свои планы.

***

Нью‑Йорк оказался тесен. Не в географическом смысле — в городе насилением восемь миллионов человек, можно прожить целую жизнь и ни разу не столкнуться с тем, с кем не хочешь. Но судьбе, похоже, нравилось играть в свои хитрые игры, сплетая судьбы в причудливые узоры вопреки всем законам логики и вероятности. В следующий раз Хеймитч и Эффи встретились через три недели. Хеймитч стоял в очереди в кофейне в Нижнем Ист‑Сайде — ему отчаянно необходимо было взбодриться после ночи, которую он почти не помнил: обрывки воспоминаний, гул голосов и тусклый свет бара… Он уже открыл рот, чтобы заказать чёрный кофе, когда дверь звякнула колокольчиком, и вошла она. На Эффи было фиолетовое пальто, волосы собраны в низкий хвост, макияж безупречен — словно для неё каждое утро было особым событием, достойным парада. Она замерла на пороге, встретившись взглядом с Хеймитчем. Он тоже застыл, рука так и осталась протянутой к кошельку. Бариста терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу. — Ты, — сказала Эффи таким тоном, будто хотела добавить пару нецензурных слов, но сдержалась из уважения к тонкой душевной организации публики. Её голос прозвучал холодно, с едва заметным оттенком раздражения. — Я, — согласился Хеймитч, не оборачиваясь. — Хочешь, скажу, что рад тебя видеть? Не буду. Но скажу, что кофе здесь отвратительный, так что ты многое не теряешь. — Это моя любимая кофейня, — ответила Эффи ледяным тоном, подчёркивая каждое слово. — Тогда ты заслуживаешь лучшего, — бросил он через плечо. Она заказала латте с овсяным молоком и две минуты стояла прямо за его спиной. Хеймитч отчётливо чувствовал её присутствие — как будто между лопаток кто‑то водил невидимым пальцем. Это раздражало. Это не должно было его волновать. Он сжал челюсти, стараясь сосредоточиться на бариста, который неторопливо готовил его чёрный кофе, но периферийным зрением всё равно ловил её силуэт: прямую спину, сложенные на груди руки, едва заметное постукивание каблука. — Ты был прав, — вдруг сказала Эффи, и в её голосе прозвучала непривычная мягкость. — Я всегда прав, — хмыкнул он, но уже без язвительности. — Насчёт чего конкретно? — Насчёт стола, — она заговорила быстрее, словно боялась передумать. — Я зря к тебе прицепились, к тому же ошиблась, это не красное дерево. Мейсили сказала мне на следующее утро. Я… погорячилась. Хеймитч медленно повернулся. Это был первый раз, когда он видел её не идеальной — без брони и холодной уверенности. В ней проступило что‑то человеческое: усталость в уголках глаз, искреннее сожаление, даже лёгкая растерянность. Ему захотелось сказать что‑то едкое — потому что это было проще, чем признать, что она ему почти нравится в таком виде, уязвимая и настоящая. Но вместо этого он тихо произнёс: — И я погорячился. Она посмотрела на него с подозрением, чуть прищурившись, словно пыталась разгадать скрытый мотив. — Не ожидала от тебя… — осторожно произнесла она. — Это всего лишь констатация факта, — пожал плечами он, стараясь выглядеть безразличным. — Твой кофе готов, — Эффи улыбнулась, кивнув на стойку. Хеймитч взял стаканчик, кивнул бариста и вышел на улицу. Дверь захлопнулась с тихим щелчком. И только тогда, оказавшись на холодном ветру, Хеймитч осознал: он не спросил её номер. И это, чёрт возьми, раздражало его больше, чем должно было. Он остановился, сжал стаканчик в руке, глядя на тротуар, и мысленно выругался. Почему это так важно?

***

Дальше их преследовали встречи в метро: Эффи, запыхавшаяся и с растрепавшимися прядями, опаздывала на работу, Хеймитч — спешил в студию. Столкновения в продуктовом магазине случались не реже: она тянулась за упаковкой слабоалкогольного напитка на верхней полке, он в тот же миг хватался за бутылку холодного пива на нижней. А взгляды в толпе, брошенные будто невзначай, становились всё менее случайными: они уже замечали друг друга раньше, чем сталкивались лицом к лицу. Каждый раз Хеймитч и Эффи оставались поговорить — иногда всего на пять минут, пока поезд не объявлял их станцию, иногда — на целый час, забыв о времени и делах. Хеймитч узнал, что Эффи терпеть не может грязную посуду и готова мыть тарелки сразу после ужина, лишь бы не видеть их в раковине до завтра, но при этом обожает пересматривать «Реальную любовь» под Новый год, закутавшись в плед и попивая какао, в который добавляет две чайные ложки пломбира. Эффи, в свою очередь, выяснила, что среди друзей Хеймитча есть музыканты, один из которых известный солист Бердок Эвердин. А сам он предпочитал поддерживать репутацию вечно хмурого и недовольного типа, а на самом деле не лишен многих положительных качеств. Они спорили обо всём подряд: о политике, о кино, о том, можно ли есть пиццу с ананасами. — Это ананас, Тринкет, а ты устроила такие дебаты, словно я совершаю военное преступление, — настаивал Хеймитч, размахивая куском пиццы. — Это военное преступление, Эбернети, и ты скоро убедишься в этом, — парировала Эффи с неподражаемой серьёзностью, но в конечном итоге с таким же аппетитом уплетала пиццу. В конечном итоге их словесные баталии перестали быть колкими. В них появилось что‑то новое — странная нежность, которую оба старательно маскировали привычным сарказмом. Они цеплялись за фразы, как за щит, потому что искренность пугала их больше любого скандала. Однажды Эффи рассталась с парнем. Как именно это произошло, Хеймитч узнал лишь через три дня: она не звонила, не писала, и в голове у него начали роиться самые мрачные сценарии — от внезапного отъезда до какой‑то беды. Он уже почти убедил себя, что она просто решила исчезнуть из его жизни без объяснений, когда в два часа ночи его телефон тихо завибрировал на тумбочке. Экран осветил полутёмную комнату. «Привет», — написала она. И всё. Одна короткая фраза. Точка. Хеймитч смотрел на экран целую минуту, потом, не раздумывая больше ни секунды, он набрал её номер. — Ты пьяна? — спросил он вместо приветствия. — Хуже. Я трезва, — ответила она. Голос у неё был странный — не плаксивый, нет, а опустошённый, будто кто‑то разом выключил свет во всём мире. — Я позвонила по ошибке. Я хотела написать Прози. — Прози — это кто? — уточнил Хеймитч. — Младшая сестра, — вздохнула Эффи. — Но у неё сейчас тоже кризис, так что… — Так что ты написала мне, — закончил за неё Хеймитч и уже нащупывал в темноте джинсы, попутно натягивая их. — Адрес. — Что? — в её голосе прозвучало искреннее недоумение. — Адрес, Тринкет. Где ты живёшь? Ты никогда не говорила. Или говорила, но я не слушал. Так что давай — адрес, — повторил он твёрдо, застёгивая пуговицы. Она продиктовала адрес. Квартира в Верхнем Ист‑Сайде, как он и предполагал, — район, где даже воздух, казалось, имел свою цену: дорогой и кричащий о статусе. Через сорок минут — несмотря на ночные пробки, которые в этом городе бесили в любое время суток, — он стоял у её двери. В руке — бутылка красного вина, её любимого. Он запомнил это, ведь она пила красное вино на дне рождения Мейсили. Рядом — коробка с пиццей. Она успела остыть по дороге, но всё ещё маняще пахла расплавленным сыром и свежим базиликом. Эффи открыла дверь. На ней была пижама с едва заметным узором в виде звёзд, и Хеймитч впервые увидел её такой: без макияжа и безупречной укладки. Волосы спутались, лицо было бледным, глаза — красными, будто она долго сдерживалась, прежде чем позволить себе слабость. Когда она увидела его, то не сказала ни слова — просто молча отступила в сторону, пропуская внутрь. Он вошёл. Квартира оказалась именно такой, какой он её себе представлял: идеальный порядок, мебель, расставленная согласно фен-шую, книги по коучингу и личностному росту аккуратно расставлены на полках, ароматические свечи — всё на своих местах. Но сейчас здесь не было привычного уюта: свечи не горели, тяжёлые занавески были плотно задёрнуты, а на диване лежало смятое одеяло — явные следы долгого лежания в позе эмбриона, будто она пыталась свернуться в комок и спрятаться от всего мира. — Я не плакала, — сказала Эффи, садясь на диван и подтягивая колени к подбородку. — Я не спрашивал, — коротко ответил Хеймитч, ставя вино и пиццу на низкий журнальный столик. — Я знаю, — она подняла на него взгляд, и в нём вдруг мелькнуло что‑то уязвимое, почти детское. — Поэтому ты здесь. Хеймитч молча кивнул, снял куртку и присел рядом, не зная, что сказать. В воздухе повисло непривычное молчание. — Как его звали? — спросил он наконец. — Сенека. — Она поморщилась, будто имя было кислым на вкус. — Он сказал, что я слишком... инфантильная. — Ты слишком инфантильная? — переспросил Хеймитч, приподняв бровь. — Ты — женщина, которая может три часа спорить о правильном способе складывать полотенца и всё привыкла держать под контролем. Даже свои эмоции. — Это должно меня подбодрить? — Эффи скрестила руки на груди. — Это должно напомнить, что Сенека — идиот, — твёрдо сказал Хеймитч. Он открыл бутылку вина, звук пробки эхом отозвался в тишине квартиры, и налил тёмно‑красную жидкость в первую попавшуюся кружку — обычную керамическую, с отколотым краешком. — За идиотов, которых мы любили, — он поднял кружку в коротком тосте. Эффи взяла кружку, покрутила в руках, разглядывая неровный скол. Помолчала, глядя куда‑то сквозь него, потом всё‑таки сделала глоток. Хеймитч невольно вспомнил свою бывшую — Ленор Дав, что сейчас пела в очередном туре, её голос разносился по стадионам, а он всякий раз задавался вопросом: «это точно та девушка, с которой мы собирались пожениться сразу после выпускного?». Перед глазами всплыла картинка: она стоит на сцене в ослепительном свете прожекторов, а он — остается дома, и между ними тысячи километров и годы молчания. — Я не любила его, — призналась Эффи, глядя в свою кружку. — Тем хуже для него, — отозвался Хеймитч, не сразу осознав, насколько искренне прозвучали его слова. Она вдруг громко засмеялась. А потом Эффи вдруг придвинулась ближе Так, что он почувствовал тепло её дыхания. Хеймитч замер, уловив тонкий запах её шампуня: что‑то цветочное, лёгкое, с едва заметной ноткой жасмина. И вдруг осознал, что никогда прежде не вдыхал ничего более уютного, более… домашнего. — Спасибо, что пришёл, — тихо сказала Эффи, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы. — Я шёл за пиццей, — ответил Хеймитч, стараясь сохранить привычный небрежный тон. — Ты просто оказалась на пути. — Ты ужасен, — она покачала головой, но в уголках губ уже трепетала улыбка. — Но ты любишь меня всё равно? — спросил он. Это была шутка. Обычная их игра. Но когда слова повисли в воздухе, оба почувствовали, что шутка перестала быть таковой. Эффи посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом — так, будто впервые увидела по‑настоящему. В её глазах читалась смесь растерянности, уязвимости и чего‑то ещё, чего ни один из них пока не решался назвать. — К несчастью, да, — прошептала она почти неслышно. И тут же, словно испугавшись собственной искренности, поспешно добавила, прежде чем он успел ответить, — Я люблю тебя, как друга, придурок. Уверена, ты чертовски этому рад. Но Хеймитч не радовался. Он сидел и думал о том, что слово «друг» только что прозвучало как приговор, и что он, чёрт возьми, не знает, рад он этому или нет. Так они стали «друзьями». С кавычками, которые росли с каждым днём.

***

Они ходили в кино — и постепенно это стало их маленькой традицией. Эффи неизменно таскала Хеймитча на мюзиклы, заранее предвкушая его предсказуемую реакцию. Он каждый раз ворчал, что лучше бы посмотрел ещё раз «Плохие парни», недовольно вздыхал при виде афиши и бурчал что‑то про «песенки вместо нормального сюжета». Но в антракте всё равно покупал ей шоколадные конфеты в яркой обёртке, карамельный попкорн и стаканчик клубничного молочного коктейля. А потом делал вид, что совершенно не замечает, как в финале «Отверженных» она украдкой смахивает слезу, шмыгает носом и старается незаметно промокнуть глаза салфеткой. Хеймитч, в свою очередь, водил Эффи на боевики с бесконечными взрывами и погонями. Она садилась рядом, скептически приподнимала бровь и уже через десять минут неизменно замечала: — Это абсолютно нереалистично. Никто не может так долго бежать после падения с третьего этажа. — Это Голливуд, Тринкет, расслабься, — привычно отмахивался он. — Я не могу расслабиться, когда логика фильма трещит по швам, — парировала Эффи, но через полчаса всё равно начинала зевать. К концу сеанса Эффи неизменно засыпала у него на плече — свернувшись калачиком, с чуть приоткрытыми губами и расслабленным лицом. Хеймитч не будил её даже тогда, когда плечо начинало ныть от неудобной позы. Он просто сидел неподвижно, осторожно придерживал её за локоть, чтобы она не сползла, и смотрел финальные титры, слушая её ровное дыхание. Они делились неудачами. Эффи рассказывала о клиентах, которые считали её навязчивой, Хеймитч — о проектах, которые отвергали, потому что он был «слишком мрачным». В два часа ночи они скидывали друг другу абсурдные, нелепые, иногда совсем не смешные мемы, но почему‑то заставлявшие улыбаться. Ссылки на странные статьи о происхождении пиццы или теории заговора вокруг новогодних гирлянд. И короткие сообщения в одно слово: «спишь?». В надежде, что другой тоже страдает от бессонницы, что где‑то там, за экраном телефона, тоже смотрит в потолок и ждёт ответа. Они смеялись. И ссорились. Иногда Эффи уходила хлопнув дверью, порою Хеймитч не отвечал на звонки три дня. Но всегда кто-то делал первый шаг. Чаще всего это была Эффи: она не умела ждать, не могла долго злиться, ей было невыносимо чувствовать, что между ними выросла стена. Она присылала сообщение: «Прости, я перегнула» — или просто появлялась на пороге с двумя стаканами кофе и виноватой улыбкой. Иногда первым шёл сдаваться Хеймитч. Он умел ждать — терпеть, молчать, копить слова внутри. Но в какой‑то момент больше не мог без неё. Тогда он звонил или писал: «Ты занята?» — и в этой простой фразе было больше смысла, чем в любых длинных объяснениях. И где‑то между третьим совместным Новым годом — когда они, вопреки всем традициям, не пошли на вечеринку, а остались дома, закутались в один плед и смотрели старые комедии, — и случайным поцелуем в такси, который они оба объяснили «усталостью и алкоголем», всё изменилось. Они влюбились. По‑настоящему. Не по сценарию, не в идеальном моменте, а постепенно — через споры, примирения, ночные разговоры, общие слабости и поддержку в самые неудачные дни. Но не признались друг другу. Никто не хотел разрушить то, что у них было: эту хрупкую, живую связь, где дружба переплеталась с чем‑то большим. Они боялись назвать это вслух — переживали, что слово «любовь» станет точкой невозврата, что признание всё испортит. Поэтому продолжали шутить, поддевать друг друга и делать вид, что ничего не изменилось. Хотя оба уже знали правду.

***

Эффи начала встречаться с Марком — скучным, надёжным, правильным банкиром, у которого была своя квартира в престижном районе и не было привычки просыпаться в три утра с тревожным взглядом в потолок. Он дарил ей продуманные подарки, водил в дорогие рестораны и никогда не спорил о том, можно ли есть пиццу с ананасами. А Хеймитч — с Леной, яркой, громкой, свободной Леной, которая танцевала босиком на кухне в два часа ночи и смеялась так, что соседи стучали по батарее. Она никогда не спрашивала, почему он отводит взгляд, когда телефон звонит мелодией, которую он когда‑то поставил специально для Эффи, — просто обнимала его за плечи и предлагала выпить ещё вина. Они честно пытались строить отношения с этими людьми — привыкали к новым привычкам, учились улыбаться чужим шуткам, притворялись, что всё идёт как надо. Но где‑то глубоко внутри каждый из них знал: что‑то не так. А потом наступило Рождество. Нью‑Йорк в декабре — это другой город. Не золотистый и уютный, как осенью, а острый, холодный, сверкающий огнями, которые обещают чудо, но чаще всего разочаровывают. Гирлянды на Пятой авеню слепили глаза, витрины универмагов демонстрировали идеальную семейную идиллию, а запах горячего шоколада и корицы смешивался с выхлопными газами и ощущением одиночества. В тот год Марк уехал к родителям в Коннектикут, объяснив Эффи, что такова семейная традиция. Тринкет, разумеется, все поняла. Лена улетела в Майами, не в силах отказаться от выгодной путевки. Пусть она и предназначалась исключительно на одну персону. Хеймитч должен был обидеть, но не почувствовал ровным счётом ничего. Даже когда они прощались в аэропорту. — Всего на неделю, там солнце, море, тепло! — шептала Лена, повиснув у Хеймитча на шее. — не скучай, родной. И оба — Эффи и Хеймитч — оказались в опустевшем городе одни, словно забытые всеми в этот самый волшебный и самый одинокий сезон. Они не договаривались специально. Всё вышло как‑то само собой: короткий звонок, неловкое молчание в трубке, а потом её неуверенный голос: — Хеймитч… А ты… ты занят на Рождество? — Нет, — ответил он слишком быстро. — А что? — Да так… Просто подумала… Может, встретимся? Куда деваться, в конце концов. — Да, — он улыбнулся, чувствуя, как внутри что‑то потеплело. — Куда деваться. Они собирались отмечать у неё. Эффи нарядила ёлку, развесила гирлянды, испекла печенье, которое подгорело снизу, но сверху выглядело идеально. Хеймитч пришёл с бутылкой портвейна, мешком пряностей и заявлением: — Сегодня я учу тебя варить глинтвейн. Правильный. Не ту бурду, которую ты подаёшь на вечеринках. — Это была кагор с корицей, и всем понравилось, — возмутилась Эффи, но халат на ней был мягким и красным, и она выглядела настолько домашней, что Хеймитч забыл, что собирался спорить. Они работали как одна команда. Хеймитч ловко резал апельсины — дольки падали в кастрюлю с глухим стуком, а Эффи тем временем аккуратно грела вино на медленном огне, периодически помешивая. Он кидал гвоздику, она добавляла анис, стараясь не уронить ни одной звёздочки. Пряный аромат наполнял кухню, создавая праздничную атмосферу. После третьего глотка ароматного напитка они оба забыли, где чьи ингредиенты — просто передавали друг другу специи, смеялись над чем‑то и снова наполняли кружки. В какой‑то момент Эффи, увлечённо рассказывая историю про очередного невыносимого клиента, налила слишком много рома — жидкость плеснула через край, оставив тёмное пятно на столешнице. — Теперь это не глинтвейн, — с притворным ужасом произнёс Хеймитч, разглядывая получившийся напиток, — это кризис . Международные отношения под угрозой. Эффи рассмеялась и в порыве веселья неловко дёрнула рукой. Вино расплескалось, несколько капель попало на клетчатую рубашку Хеймитча. — Ты дуреха, — сказал он без злости, скорее констатируя факт, и усмехнулся. — Я хотела подарить тебе свитер, — Эффи мгновенно нашлась с ответом, её глаза задорно блестели, — но теперь ты можешь сказать, что я сделала это намеренно. — Ты купила мне свитер? — Хеймитч замер, удивлённо приподняв брови. Эффи слегка замялась, бросила короткий взгляд на ёлку, потом пожала плечами и полезла под пушистые ветви. Через мгновение она вытащила идеально упакованный свёрток. Подарочную бумагу даже было жалко разрывать, не говоря уже о ленте с бантом. Внутри оказался свитер. Если выражаться точнее, дурацкий свитер — с оленями, которые светились в темноте тусклым зелёным светом, и крупной надписью на груди: «Я пережил Рождество в Нью‑Йорке и выжил». Хеймитч смотрел на свитер. Потом на Эффи. У неё были красные щёки, то ли от глинтвейна или же из-за смущения — он не знал, и она явно сомневалась о своём подарке. — Я верну, если не нравится, — быстро сказала она. — Ты вернёшь свитер, который светится в темноте? — переспросил Хеймитч. — Тринкет, это лучшее, что я получал за последние десять лет. — Он стянул свою испачканную рубашку прямо при ней и надел новый свитер. Эффи отвернулась, но не слишком быстро. — Ну как? — Ужасно нелепо, — сказала Эффи, но улыбалась. — Но ты меня любишь всё равно, — произнёс он. Опять эта фраза. Опять пауза. — К несчастью, да, — ответила она, как всегда. В полночь они стояли у окна и смотрели, как в соседнем доме зажигалась световая гирлянда в виде оленя. Эффи прижалась плечом к его руке, и Хеймитч не отодвинулся. Город гудел внизу — наступило Рождество. — Знаешь, — сказала Эффи, не глядя на него, — мне нравится, когда ты рядом. Даже когда ты ведёшь себя отвратительно или когда ты пьёшь моё овсяное молоко и споришь со мной. — Ты права, это отвратительное поведение, — заметил Хеймитч, думая, что она решила пошутить, но голос Эффи звучал серьезно. — Не перебивай, пожалуйста. — Она сделала вдох. — Мне нравится, когда ты рядом. Потому что с тобой я перестаю бояться завтрашнего дня. — Я тоже, — вдруг признался он. — Мне нравится быть с тобой. Даже когда ты полчаса красишь губы перед тем, как вынести мусор. Или когда ты поправляешь мою грамматику в сообщениях. И когда ты говоришь, что у нас «странная связь» таким тоном, будто это диагноз. — Это диагноз, — прошептала Эффи. — Тогда я не хочу лечиться, — протянул Хейффи в ответ. Они смотрели друг на друга дольше обычного. В темноте комнаты гирлянды отражались в её глазах — маленькие золотые огоньки, которых Хеймитч боялся больше, чем пустоты в своей душе. Он наклонился. Поцелуй вышел неловким — слишком много глинтвейна и слишком много ожидания — но когда Эффи обхватила его лицо ладонями, всё стало правильно. Потом была ночь. Та самая ночь, о которой они оба потом будут вспоминать с болью и нежностью. Он пах дымом и корицей, она — жасмином и шоколадом. Они говорили шёпотом, смеялись над тем, что одежда разбросана в разные стороны, и Хеймитч, который никогда не был нежным, вдруг с удивлением понял, что может быть таким рядом с Эффи.

***

Утром Эффи проснулась первая. Солнце било в окно, превращая гирлянды в дешёвую мишуру. Она смотрела на спящего Хеймитча на его руку, которая лежала на её талии и сердце сжалось от страха. Что они натворили? Это же не просто измена, они все ещё находидись в отношениях с другими людьми, но и конец всему, что их связывало. Эффи старалась успокоиться, но не получалось. Даже привычный утренний ритуал не помог ей понять, как действовать дальше. А когда Хеймитч проснулся, то Эффи, разумеется, уже была одета, причёсана и пила кофе, пытаясь делать вид, что ничего не произошло. — Доброе утро, — сказала она слишком бодро. — Я и для тебя сварила. Как ты любишь. Черный, как твоя душа, Хеймитч. Хеймитч сел на кровати, щурясь от света. Её шутка насторожила его. — Доброе, — ответил он тем же тоном, пытаясь понять, что не так. Как оказалось: все. Эффи предпочла устроить побег от собственных чувств, а он оказался ничем не лучше. Они не говорили о том, что было ночью. Не обсуждали пылкие поцелуи, искренние слова, и то, как Эффи плакала от счастья, уткнувшись ему в плечо. Они сделали вид, что это все было ошибкой. А потом взаимная обида поползла между ними, как трещина по льду, и с каждым днём становилась только шире. Оба почему пришли к негласному выводу, что разрушили свою дружбу, поддавшись мимолетному желанию. Через неделю Эффи перестала отвечать на сообщения. Через две — Хеймитч перестал писать. Они исчезли из жизни друг друга, будто их и не было, будто все, что связывало их — им приснилось. Мейсили звонила им обоим, ругалась, требовала объяснений, но ни один не сказал правды.

***

Прошло полгода. Шесть месяцев, за которые Нью‑Йорк сменил снег на моросящие дожди, дожди — на робкую первую зелень, а потом и вовсе окунулся в жаркое лето. Город преобразился: витрины украсились летними коллекциями, уличные кафе расставили столики на тротуарах, всюду стояли фургоны с фруктовым мороженым, а асфальт мгновенно нагревался на солнце. Эффи встречалась с молодым архитектором с обаятельной улыбкой и привычкой опаздывать на полчаса. Она даже не запомнила его имени, несмотря на три прошедших свидания. Он говорил слишком много о себе, смеялся слишком громко и не замечал, как она смотрит на часы. После расставания Эффи долго стояла у окна своей квартиры, глядя на огни города, и думала: «Почему всё так… плоско? Почему ни один разговор не зажигает внутри того самого огонька?». Хотя прекрасно знала ответ и понимала, что струсила, привыкнув отталкивать искренние чувства ради мимолётной фальши, чтобы не остаться с разбитым сердцем. Но в итоге она разбитое сердце осталось не только у неё одной. Тем временем Хеймитч сидел в своём любимом баре, где они с Эффи когда‑то спорили о музыкальных исполнителях. Он заказал виски, сделал глоток и не почувствовал вкуса. Напиток просто скатился по горлу, не оставив после себя ни тепла, ни удовольствия. Он рассеянно крутил стакан в руках, разглядывал узоры на деревянной стойке и ловил себя на мысли, что ждёт — не появления бармена с новой порцией, а сообщения от неё. Он отмахнулся от этой мысли, что Эффи всегда возвращалась снова и снова, как надоедливая муха. Но так было раньше, а сейчас они жили порознь, совершенно не так, как хотели. А потом позвонила Мейсили. Она заявила, без намёка на возражения: — Я выхожу замуж этой осенью. Ты придёшь. И она тоже там будет. Я не принимаю отказы и мне безразличны ваши личные драмы, помноженные на неумение обсудить проблемы.

***

Свадьба проходила в Вермонте, в маленькой часовне, окружённой лесом. Осень раскрасила деревья в красный и жёлтый — слишком ярко и празднично, словно природа издевалась над тем, что у Эффи внутри всё было серым. Она приехала одна, в новом платье, с идеальным макияжем и неподвижной улыбкой, которая треснула, когда она увидела его у входа. Хеймитч стоял в толпе гостей, в непривычном пиджаке вместо кожаной куртки, с бокалом шампанского, которое он явно не пил. Он выглядел таким же нерадостным как и она. Но когда их взгляды встретились, Эффи забыла, как дышать и отвернулась. Она вела себя, как маленькая, нарочно избегая его. Наверное, не хотела услышать суровую правду, которая гласила, что поезд ушел, и Хеймитч теперь счастлив с другой. Церемония была красивой. Мейсили была ослепительна, жених тоже, и все вокруг улыбались, глядя на молодых. Эффи сидела в третьем ряду и чувствовала затылком взгляд Хеймитча. Она не оборачивалась. Она боялась, что если увидит его лицо, то всё — бросится к нему и скажет то, что нужно было сказать ещё полгода назад. Когда всё закончилось, гости потянулись в банкетный зал, а Эффи выскользнула на улицу — в сад, где пахло мокрыми листьями. Она стояла у старой яблони, дрожа в своём тонком платье, и смотрела на небо, которое уже начинало темнеть. — Ты замёрзнешь, — раздался голос за спиной. Она не обернулась, зная обладателя этого голоса очень хорошо. — Тебя не касается, — ответила она. — Эффи. — устало протянул он. — Что, Хеймитч? — Эффи повернулась резко, и в её глазах стояли слёзы. — Пришёл сказать, что я была неправа? Что мы идиоты? Или что... что нам не следовало... — Мне надоели наши глупые игры, — сказал он, перебивая. Он стоял в трёх шагах, сжимая бокал так, что тот мог лопнуть. — Я хочу, чтобы мы остались вместе. Эффи замерла. Ветер трепал её волосы, выбивая пряди из идеальной причёски. — Но... Ты же согласился со мной тогда, что мы совершили ошибку, — сказала она. — И говорил, что я свожу тебя с ума. — Ты меня часто раздражаешь, Тринкет, — кивнул Хеймитч. — Бесишь до чёртиков. Особенно, когда называешь своим друзом. А уж чего говорить про твои мюзиклы и манеру говорить «прекрасно» когда всё ужасно. — Он шагнул ближе. — И да, я хочу, чтобы мы были вместе. Потому что без тебя я ненавижу весь мир ещё больше. А с тобой я... я даже не знаю, как это назвать. — Живёшь по-настоящему? — подсказала Эффи, и голос у неё дрогнул. — Живу, — согласился Хеймитч. — Принцесса, я не умею говорить красиво. И не умею обещать, что не буду выводить тебя из себя. Но я умею приходить в два ночи с пиццей и вином. Умею учить тебя варить глинтвейн. Умею терпеть твоих идиотов-парней, потому что знаю — ты всё равно вернёшься ко мне. — Он сделал последний шаг, и теперь они стояли лицом к лицу. — Так что да. Я люблю тебя. Эффи смотрела на него сквозь слёзы. Она могла бы сказать что-то умное, съязвить, спросить, почему он не признался раньше, почему они потеряли полгода. Хотя понимала, что она тоже была виновата. Но вместо этого Эффи рассмеялась. — Я тоже люблю тебя, — призналась Эффи, и это было так просто и совсем нестрашно, как казалось раньше. У неё закружилась голова. — Даже когда ты ужасно ведешь себя и споришь о пицце с ананасом. — Вообще-то я был прав насчёт ананаса, — заметил он. — Заткнись, — Эффи хмыкнула. — Заткнусь, если поцелуешь меня, принцесса, — Хеймитч нагло ухмыльнулся. Она поцеловала. В саду пахло осенью, мокрыми листьями и чем-то ещё, что не продаётся в магазинах и не описывается в гайдах по счастью. Вдалеке играла музыка, кто-то смеялся, и Нью-Йорк оставался где-то далеко, но сейчас это не имело значения. Потому что второй шанс свел их вместе. А они, наконец, перестали сопротивляться.

***

Вернувшись в зал, Хеймитч и Эффи сидели рядом, и Мейсили, увидев их, только покачала головой. — Наконец-то, — сказала она, поднимая бокал. — А то я уже хотела сама вас запереть в одной комнате. — Не помогло бы, — усмехнулся Хеймитч, глядя на Эффи. — Она бы нашла выход. Она же принцесса. — А он бы разрушил замок, как настоящий варвар, — парировала Эффи, смеясь вместе с Хеймитчем. — Мы всё-таки созданы друг для друга. Это был не идеальный финал. Это было начало. В Нью-Йорке снова падали листья, и город готовил новую партию случайностей для других людей. Но Хеймитч и Эффи больше не нуждались в этом. У них было всё, что нужно: любовь, которая начиналась с ненависти, и упрямство, которое не давало сдаться. И чёртова пицца с ананасом, которую они теперь ели вместе по воскресеньям. В конце концов, осень в Нью-Йорке — это прекрасная пора для тех, кто не упустил своё счастье.