For your love I'll do whatever you want

      — Иди ко мне, — раздался бархатный голос, и Джеймса повело.       Ведомый звериными инстинктами и желанием получить ласку, он опустился на колени, аккурат между ног Майкрофта, слегка сжал чужие бёдра и просяще заглянул в карие, почти чёрные глаза.       Майкрофт наклонил голову, делая вид, будто не понимает, чего Джеймс от него ждёт. Он протянул руку, и тот прижался к ней щекой, не сводя с Майкрофта взгляда. Его идол. Его центр Земли. Его Бог, если бы Джеймс в него верил.       — Жадный, ненасытный мальчишка, — Майкрофт чуть усмехнулся. — Ты чуть не съел меня ещё в Министерстве. Чего хочешь?       Джеймс глубоко вдохнул, но ответить не смог. Вместо этого он бросил робкий взгляд на руку Майкрофта, словно просил разрешения — как будто кто-то смог бы ему запретить.       Майкрофт мог бы. Он чувствовал себя хозяином огромной немецкой овчарки: при желании смертельно опасной, но послушной.       Смотрел Джеймс на него тоже по-собачьи. Это сбивало с толку, но и подкупало. Хоть с ним Майкрофт мог почувствовать власть, пусть даже он никогда бы ей не злоупотребил. Не когда на тебя смотрят огромные преданные глаза.       Джеймс прознал если не все, то почти все его слабые места, и теперь намекал на то, чтобы воспользоваться ими; неоднократно говорил он и о том, что Майкрофт носит преступно много одежды. Впечатлить Джеймса всегда было очень просто. А если уж...       Он впился голодным взглядом в обнажившиеся запястья и тяжело сглотнул. Майкрофт, тщательно скрывая ликование, закатал рукава рубашки по локоть и ослабил галстук, открывая наглухо застёгнутый воротник. Он всегда был прилежным мальчиком и одевался соответствующе, не оставляя и шанса наглым взглядам, но оставляя огромный простор для воображения. Наконец-то у Джеймса для коротания вечеров появится реальный повод.       Горячие губы плотно прижались к нежному запястью, оставляя многообещающий поцелуй. Майкрофт не сдержал томный вздох — и это сорвало бы все возможные тормоза, если бы Джеймс не пообещал вести себя хорошо. Иначе не видать ему ничего, кроме этого очаровательного запястья.       Джеймс закрыл глаза и провёл языком по голубоватой венке. Такие худые запястья, такая прозрачная кожа — его Майкрофт совсем себя загонял. К преданности примешалась печаль — совсем маленькая, почти незаметная, потому что Майкрофт не выносил жалости. И не объяснишь ему, что это не жалость, а всего лишь трепетная, всепоглощающая...       Поцелуи стремительно поднимались туда, где кончалась ткань; Майкрофт смотрел с превеликим интересом, как Джеймс старательно выцеловывает влажную дорожку, как будто пытается заслужить разрешение на остальное раздевание, и Майкрофт не спешил ему говорить, что оно давно получено — просто по факту существования самого Джеймса.       Он опёрся рукой позади себя, сладко потянулся, задевая Джеймса острым коленом, скрытым тщательно выглаженной брючиной, и Джеймсу пришлось досчитать до десяти, чтобы не наброситься на бедного госслужащего и не растерзать его прямо в костюме. Он мог бы. Но хотел посмаковать.       Джеймс отвлёкся от своего занятия и перевёл взгляд на длинные ноги. Тяжело вздохнул: самому в брюках уже было тесно. И принялся развязывать шнурки на туфлях.       — Что ты... — начал было Майкрофт, но Джеймс шикнул на него, на секунду выйдя из образа послушной псины. Майкрофт фыркнул, но ничего не сказал.       Брючина задралась, обнажив щиколотку. Джеймс вздохнул ещё тяжелее. И закинул ногу себе на плечо, не забыв прижаться к ней губами.       Майкрофт крупно вздрогнул и попытался протестовать — слишком уж необычными были ощущения, — но Джеймс даже головы не повернул, продолжая заниматься вторым ботинком. Внутри всё бурлило и клокотало, Джеймс был самим вулканом, готовым в любой момент изойтись кипящей лавой, и с каждой минутой держать себя в руках было всё сложнее. Майкрофт даже не был раздет, но и этого хватало, чтобы Джеймс давился слюной и хватал ртом воздух, как истинный викторианский муж. Только если у женщин можно было наблюдать голые плечики или кокетливо просвечивающие юбки, то Майкрофт... Это Майкрофт. Оттого сильнее было возбуждение.       Майкрофт даже не понял, когда его опрокинули на спину; блестящие голодом и предвкушением глаза впились в его шею, и Майкрофт чувствовал, как от этого взгляда начинают пылать уши. Отвратительно. Лишь бы Джеймс не начал потешаться.       Но он и не думал. В данный момент он вообще не думал. Он пытался просто держать себя в узде и не разорвать Майкрофта в клочья: в его руках он каким-то образом превращался в беззащитного кроху, которого пальцем страшно тронуть. Джеймс знал, что это обманчивое впечатление. Его Майкрофт при желании мог закатать его же в этот ковёр. И от этой мысли всё нутро сводило болезненно-сладкой судорогой.       Раскалённое дыхание опалило шею; Майкрофт откинул голову, наконец позволяя делать с собой что угодно, но Джеймс лишь расстегнул пару пуговиц его рубашки и прижался к вырезу невыносимо долгим, жадным поцелуем. Майкрофт протяжно простонал. Джеймс хищно замер.       — Я так долго этого ждал, что больше не могу, — хрипло сказал Джеймс, потираясь возбуждением о ширинку Майкрофта. Тот распахнул глаза — Джеймс мог бы убить за этот взгляд — и удивлённо прошептал:       — Уже?       — Мне многого не надо, — доверительно отозвался тот, срываясь на судорожный вздох, когда Майкрофт потёрся об него в ответ. — Одного взгляда на тебя достаточно.       — Откровенно.       — Мне не жалко.       — Сними брюки, — тихо проговорил Майкрофт, обнимая его за шею. — Сними с нас брюки, Джеймс, чёрт побери! Я хочу чувствовать тебя. Я умру, если не прижмусь к тебе.       — Поаккуратнее со словами, — предупредил Джеймс, с трудом владея пальцами. — Я ведь не железный.       С этой секунды Майкрофт полностью отдался во владение чужих рук: он прекрасно знал, что Джеймс всё сделает как надо. Короткий вздох сорвался с его губ, когда широкая ладонь обхватила их обоих; ему хотелось прижать Джеймса к себе как можно плотнее, присваивать себе вновь и вновь, впитать всю его любовь в себя, упиться ею и вознестись к Создателю, потому что испытывать такое блаженство и быть живым — несовместимые вещи.       Голые щиколотки покоились на его пояснице, исцелованные руки обнимали напряжённую шею; Джеймс наконец-то прижался к мягким губам, поймал немой вскрик, толкнулся последний раз в ладонь — и, обмякший, упал на разомлевшего Майкрофта. Тот сыто улыбнулся и скользнул пальцами в кудрявую шевелюру, массируя усталую голову.       — Хороший мальчик, — как бы невзначай сказал он. Джеймс скрипнул зубами.       — В следующий раз обещаю дойти до рубашки, — глухо пробормотал он куда-то в висок. Майкрофт загадочно улыбнулся, взял его ладонь и положил под выбившуюся из брюк рубашку, прямо на впалый живот. Джеймс медленно поднял голову; дикий огонёк, незамедлительно вспыхнувший в ненасытных глазах, ясно дал понять, что следующий раз уже наступил. Майкрофт облизнул губы и потянулся к Джеймсу.