Порция Хонкая

"Скайбар"

11:05 PM

Интервью закончилось быстрее, чем ожидал Дань Хэн. Намного быстрее. Он готовился к тому, что придётся выуживать каждое слово клещами, что Келус будет уходить от ответов, переводить тему, угрожать или, что ещё хуже, играть в молчанку. Но вместо этого парень оказался… сговорчивым. Даже слишком. Он отвечал на вопросы прямо, без ужимок. Не врал — по крайней мере, Дань Хэн не чувствовал лжи. Иногда Келус задумывался, подолгу смотрел в сторону, подбирая слова, но никогда не отделывался дежурными фразами. — Почему вы начали всё это? — спросил Дань Хэн, кивнув в сторону карты на стене. Келус пожал плечами. — Потому что кто-то должен был. На улице выживают сильные. Я оказался сильным. Не захотел, чтобы слабых давили. — И теперь вы давите сами. — Нет, — Келус покачал головой, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — Я даю крышу. Есть разница. Крыша — это когда ты можешь спать спокойно и знать, что никто не зарежет тебя за пару баксов. А давить… давили до меня. Я просто поменял правила. Дань Хэн записывал. Но половину времени он не слушал. Он смотрел. Непослушные серые волосы падали на лоб Келуса, и он то и дело откидывал их на бок привычным жестом — проходился пятерней по голове, взъерошивал ещё сильнее, и они снова падали на лоб. Бесконечный, завораживающий цикл. Бледная кожа. Не больная бледность, не вампирская — скорее, кожа человека, который редко видит солнце и часто видит ночь. На скуле — тонкий белый шрам, едва заметный, если не присматриваться. И, конечно, жёлтые глаза. Настоящий, природный жёлтый оттенок, который не купишь в аптеке и не наденешь с линзами. Дань Хэн никогда не видел таких глаз. Они светились в тусклом свете пивнушки, как два маленьких солнышка. Келус поймал его взгляд. — Что? — спросил он, чуть наклонив голову. — Я испачкался? — Нет, — быстро ответил Дань Хэн, отводя глаза. — Всё в порядке. Следующий вопрос… Но следующий вопрос вылетел из головы. Потому что Келус улыбнулся. Легко. Почему-то смущённо. И в этой улыбке не было ничего бандитского, ничего пугающего. "Боже, какой же он красивый", — подумал Дань Хэн. И тут же одёрнул себя. — "Ты журналист. Ты здесь работать пришёл". Но работать получалось всё хуже. Через час Вельт и Март 7 засобирались опрашивать членов банды. Бутхилл, который до этого сидел молча, как скала, вдруг заскучал и потянулся за пачкой сигарет. — Пойду, подышу свежим воздухом, — сказал он, кивая Цзин Юаню. — Составите компанию, дядя? Цзин Юань переглянулся с племянником. Тот чуть заметно кивнул — всё в порядке, я справлюсь. — Идём, — сказал Цзинь Юань, поднимаясь. Они вышли на улицу, оставив Дань Хэна и Келуса вдвоём. Неловкость повисла в воздухе, как туман. — Хочешь ещё сока? — спросил Келус, открывая холодильник за барной стойкой. — Да, спасибо. Келус достал два пакета, налил в высокие стаканы. Лёд звякнул о стекло. Простое, почти бытовое движение — и от него почему-то стало легче. Келус плюхнулся на диван напротив, вытянул ноги. Лениво потянулся к пульту. — Твой дядя спокойный, — заметил он. — Обычно неподготовленные люди ведут себя более зажато в таких местах. Военный? — Бывший, — кивнул Дань Хэн. — Я таких уважаю. Они хотя бы знают, что война — это не геройские фильмы. Он нажал кнопку. На экране загорелся логотип новостного канала — CNN. Крупные буквы, тревожная музыка, ведущий с отутюженной улыбкой. Келус откинулся на спинку дивана, поджал губы. Дань Хэн заметил, как изменилось его лицо. Мышцы на челюсти напряглись. Жёлтые глаза сузились, стали острее, почти хищными. Улыбка исчезла. Так смотрят на хронически больного родственника, которого уже не вылечить, но бросить жалко. По телевизору шла нарезка. Президент Трамп что-то говорил с трибуны — жестикулировал, повышал голос, толпа за спиной аплодировала. Очередной митинг в Огайо. — Ненавижу его, — спокойно, без надрыва сказал Келус. Не повышая голоса. Как констатировал факт: снег белый, трава зелёная, а я ненавижу этого человека. Дань Хэн удивлённо поднял бровь. Не потому, что это было неожиданно — многие ненавидели. А потому, что бандит в подпольной пивнухе вдруг заговорил о политике с такой интонацией, с которой обычно говорят о личных обидах. — За что? — осторожно спросил он. Келус горько усмехнулся. — За всё. За стену на границе — тупой популизм, который разжигает ненависть. За его "Америка прежде всего" — а остальные, получается, нелюди? За его комментарии про женщин. Ты слышал вообще эту дичь? — Келус поморщился, как от зубной боли. — Мои девочки на районе такого натерпелись. От "настоящих мужчин", которые слушают таких, как он и думают, что это нормально. На экране сменилась картинка. Где-то на Ближнем Востоке очередной взрыв. Дым, крики, люди в пыли. Ведущий вещал спокойным голосом: число жертв превысило сто двадцать, США продолжают военную операцию. Келус взял пульт, чуть прибавил звук. Посмотрел на разрушенное здание — и отвернулся. — Войны, — бросил он коротко, как плевок. — Бесконечные войны. Кто-то там, в кабинетах, наживается на смерти, а сюда прилетают гробы с флагами. И матери потом получают письма: "Мы гордимся вашим сыном". Какое… — он запнулся, глянул на Дань Хэна, сдержался. — Просто нет слов. Дальше пошли новости о расовых беспорядках. Протесты, полицейские щиты, перевёрнутые машины. Ведущая говорила о росте преступлений на почве ненависти. — Это отдельная песня, — голос Келуса стал жёстче. — Мои пацаны — чёрные, белые, азиаты. Знаешь, что их объединяет? Что все они когда-то были никому не нужны. И цвет кожи не имеет значения, когда ты мёрзнешь в подворотне и думаешь, где достать еду. А эти, — он кивнул на экран, — делят людей по цвету, потому что им выгодно. Разделяй и властвуй. Классика. — Ты говоришь как политик, — заметил Дань Хэн. — Не дай бог, — искренне ответил Келус. — Политики… они слова умеют говорить красивые. А дел — ноль. Я хотя бы что-то делаю. Новости переключились на что-то другое — скандал в сенате, кто-то кого-то перекрикивал, стучал кулаком по трибуне. Келус выключил звук, но не выключил телевизор. Картинка продолжала мелькать — теперь уже без голоса, как чужой немой фильм. — Гомофобы, — добавил он почти в пустоту. — Эти меня особенно бесят. Какое кому дело, кого любит сосед? Тебе от этого жарко или холодно? В кайф людям портить жизнь из-за того, что они не такие, как ты? — он покачал головой. — Я видел, как в нашем районе пару парней избили просто за то, что держались за руки. Одному челюсть сломали, другой теперь хромает. С тех пор они не держатся за руки. Даже в переулках. Дань Хэн молчал. В голове крутились обрывки интервью, которые он брал раньше — у депутатов, у политологов, у "экспертов". Как они рассуждали о толерантности, о правах человека, об эмпатии. Как произносили эти слова пустыми, натренированными интонациямм. И вот теперь это говорит восемнадцатилетний бандит в подвале заброшенного склада. Говорит искренне. Говорит с болью. Говорит — и Дань Хэн ему верит. — Знаешь, — тихо сказал Дань Хэн, — это забавно. — Что? — Келус зыркнул на него, но не агрессивно. Скорее устало. — Я брал интервью у политиков. Они говорят то же самое. Но у меня никогда не было чувства, что они действительно так думают. А ты — сидишь здесь, со своей битой и пистолетом, и кажешься мне… человечнее. Это грустно, наверное. Келус посмотрел на него долгим взглядом. В жёлтых глазах плескалось что-то тёплое. Удивление? Благодарность? — Ты странный журналист, — наконец сказал он. — Обычно они или боятся, или заискивают, или пытаются меня подловить. А ты просто… говоришь. — Вот видишь, — Дань Хэн чуть улыбнулся. — Я тоже кое-что умею. На улице послышались шаги. Возвращались курильщики. Келус быстро глянул на дверь, потом снова на Дань Хэна. И вдруг, внезапно — спросил: — А ты приедешь ещё? Вопрос прозвучал так, будто он не о журналистике. Будто о чём-то другом. Дань Хэн замер. — Если ты позволишь, — осторожно ответил он. — Позволю, — Келус кивнул, отводя глаза. — Только предупреждай заранее. Чтобы я сок купил. Он улыбнулся. От этой теплой улыбки у Дань Хэна внутри все переворачивалась. В дверь вошёл Цзин Юань. За ним — Бутхилл, отряхивающий пепел с пиджака. — Всё в порядке? — спросил дядя, переводя взгляд с одного на другого. — В полном, — ответил Келус за Дань Хэна, поднимаясь с дивана. — Ваш племянник молодец. Толковые вопросы задаёт. Цзин Юань прищурился. Но ничего не сказал. Вернулись Вельт и Март 7 — запись шла успешно, люди Келуса оказались разговорчивыми, особенно после того, как Март угостила бармена своей запасной жвачкой. — Нам пора, — объявил Вельт, взглянув на часы. — Спасибо за приём, Келус. — Без проблем. — Келус пожал всем руки. Когда очередь дошла до Дань Хэна, он задержал его ладонь на секунду дольше, чем нужно. — Увидимся, — сказал тихо, почти шёпотом. — Увидимся, — ответил Дань Хэн, чувствуя, как тепло чужой кожи остаётся на его пальцах даже когда они уже вышли на холодный ночной воздух. За их спинами закрылась дверь в "Скайбар". Март 7 потянулась, зевнула и бросила: — Ну как тебе твой первый американский криминальный босс, Дань Хэн? Страшно? Впечатляюще? Дань Хэн посмотрел на свои руки. Потрогал пальцы, которые всего минуту назад сжимали ладонь Келуса. — Он… не такой, как я думал, — сказал он. — Это хорошо или плохо? — спросила Март. Дань Хэн не ответил. Он думал о серых волосах. О жёлтых глазах. О голосе, который становился мягче, когда рядом не было чужих. О том, как Келус смотрел на него, когда спросил: "А ты приедешь ещё?" — Это опасно, — наконец сказал он. — Что именно? — уточнил Вельт. — Всё, — ответил Дань Хэн. Он оглянулся на закрытую дверь "Скайбара". За ней остался человек, которого он должен был бояться. Но который почему-то вызывал совсем другие чувства.