Механизм для двоих

      Вечер опустился на институт незаметно — серой, тяжелой пеленой, которая наконец-то начала редеть, открывая чистое, вымороженное небо. Киврин шел по пустым коридорам НУИНУ, и шаги его гулко отдавались в тишине. В одной руке он сжимал деревянные пластинки — дуб и липа, привычно греющие ладонь, но, не смотря на это, сердце покоя не находило. Он подошел к двери ее кабинета. Табличка «К.А. Шемаханская, директор» выглядела обычно, но сейчас, в полумраке, казалась почти интимной. Киврин постучал — тихо, неуверенно. — Войдите, — раздался глуховатый голос. Киврин толкнул дверь. В кабинете горел только настольный свет — зеленый абажур отбрасывал мягкие тени, делая помещение похожим на уютную пещеру. Кира сидела за столом, склонившись над бумагами. Ручка в ее руке двигалась быстро, оставляя на документах размашистую подпись за подписью. Она даже не подняла головы. — Положи на край, Ольга, — устало бросила она, принимая его за секретаршу. — Завтра посмотрю. Киврин кашлянул. Кира замерла. Ручка остановилась на полуслове, оставив кляксу. Она медленно подняла голову, и в свете лампы он увидел ее лицо — уставшее, но уже не такое опустошенное, как несколько часов назад. Под глазами тени, но в самих глазах — тепло. — Иван? — удивилась Кира. — Ты чего не дома? — Обещал зайти... за продолжением аванса, — напомнил он, закрывая за собой дверь. Повернул ключ в замке — щелчок прозвучал громко, отчетливо, будто отсекая весь внешний мир. Кира проследила за его рукой взглядом, но ничего не сказала. Только отложила ручку и откинулась на спинку кресла, устало потирая переносицу. — Заходи, раз пришел. — она кивнула на стул для посетителей. — Присаживайся. Но Киврин не сел на стул. Он медленно подошел к столу, обошел его и остановился рядом с ней. Кира подняла голову, вопросительно глядя на него снизу вверх. — Ты чего? — спросила она тихо. Вместо ответа Иван Степанович протянул руку и мягко, почти несмело, коснулся ее плеча. Кира замерла. А он, набравшись смелости, обхватил ее за талию — осторожно, будто боялся спугнуть — и притянул к себе. Кира ахнула, но не отстранилась. Наоборот — подалась навстречу, уткнувшись лицом в его пиджак. Киврин наклонился и поцеловал ее — нежно, бережно, в висок, в скулу, в уголок губ. Она пахла усталостью, бумагами и чем-то родным, от чего у него сжималось сердце. — Иван..., — выдохнула Шемаханская. — Тсс, — прошептал он. — Я здесь. Я рядом. Он еще чуть приподнял ее и усадил на край стола — прямо среди разложенных документов. Кира ахнула, уцепилась за его плечи, но он уже обнимал ее, прижимая к себе, и она расслабилась, положив голову ему на грудь. Так они и сидели — она на столе, он стоя рядом, обняв ее за талию и плечи. Молчали. В кабинете было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды, да где-то в коридоре едва слышно гудели лампы дневного света. Кира первой нарушила тишину. — Знаешь, — сказала она едва слышно, уткнувшись носом в его пиджак. — Я ведь думала, что уже никогда... что не смогу... После всего... — Я знаю, — ответил он, гладя ее по спине. — Я тоже думал, что не смогу, что разучился, а оказалось... — Что оказалось? — Что не разучился. Просто ждал тебя. Кира подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом. В глазах ее блестели слезы — но не горькие, а какие-то очищающие, светлые. — Дурак, — сказала она с той же хрипотцой, что и утром. — Твой дурак, — улыбнулся он. — Мой, — согласилась Кира и снова уткнулась в него. Серый свет за окном начал понемногу светлеть — тучи, наконец, расходились, пропуская закатное солнце. Оно пробило пелену робко, несмело, но с каждой минутой все ярче, пока вдруг не залило кабинет золотистым, весенним светом. Солнечные лучи упали на стол, на бумаги, на них самих, высвечивая каждую морщинку, каждую пылинку в воздухе. Стало тепло и уютно, будто зима отступила. Кира подняла лицо, жмурясь от внезапного света, и в этом золотом сиянии она показалась ему такой прекрасной, что у Ивана перехватило дыхание. — Иван..., — начала она, но не договорила. Он наклонился к ней — медленно, будто давая возможность отстраниться. Она не отстранилась. Тогда он поцеловал ее — сначала осторожно, в уголок губ, пробуя, разрешено ли. Кира выдохнула ему в губы что-то неразборчивое, но руки ее скользнули по его плечам, притягивая ближе. Поцелуй углублялся, становясь настойчивее, и Кира, забыв, что сидит на краю стола, начала медленно отклоняться назад, увлекаемая его напором и собственным желанием. Иван чувствовал, как она тает в его руках, как пальцы ее путаются в его пиджаке, и это пьянило сильнее любого зелья. — Иван..., — выдохнула ведьма снова, но теперь это было совсем другое — хриплое, просящее, разрешающее. Он целовал ее — щеки, закрытые веки, шею, возвращаясь к губам снова и снова. Кира почти лежала на столе, раскинув руки, среди вороха директорских бумаг, и это было так неправильно, так интимно, так... правильно, что у обоих кружилась голова. Документы шуршали и сминались под ее спиной, но никому из них не было до этого дела. Весь мир сузился до точки их соприкосновения — губ, рук, дыхания, ставшего одним на двоих. Солнце золотило их волосы, падало на стол, на разбросанные бумаги, на опрокинутую чернильницу, из которой медленно расползалась синяя лужица, — но они ничего не замечали. Кира, наконец, оторвалась от его губ, запрокинула голову, подставляя шею его поцелуям, и тихо засмеялась — впервые за долгое время так, по-настоящему, освобожденно. — Иван Степанович..., — прошептала она, и в голосе ее дрожали слезы и смех одновременно. — Вы с ума сошли... Документы же... отчетность... — К черту отчетность, — выдохнул он ей в шею. — К черту все. Кира оказалась лежащей на столе, раскинув руки, растрепанная, счастливая, с горящими глазами и припухшими от поцелуев губами. Иван нависал над ней, опираясь на руки по обе стороны от ее тела, и смотрел — жадно, не веря своему счастью, боясь, что это сон и сейчас он проснется. — Ты..., — выдохнула Кира, глядя на него снизу вверх. В голосе ее дрожали слезы и смех одновременно. — Ты с ума меня сводишь, Иван Степанович. — Хорошо, — ответил он серьезно. — Значит, мы друг друга стоим. И снова поцеловал — но теперь иначе. Медленнее. Глубже. Не торопясь, смакуя каждое мгновение, каждое прикосновение. Рука его легла на ее талию, поглаживая сквозь тонкий шелк блузки, потом скользнула выше, к ребрам... — Кира..., — прошептал он, отрываясь от ее губ. В глазах его стоял вопрос — самый важный, самый ответственный. — Ты точно... Мы точно... — Я никогда ничего не хотела так сильно, как тебя, — ответила она твердо, глядя ему прямо в глаза. — Никогда, Иван. За всю жизнь. Ты... ты единственное, что я выбираю по-настоящему. Сама. Без расчетов, без стратегий, без защиты. У него перехватило дыхание от этих слов. От их простоты. От их правды. — Я люблю тебя, — сказал он — просто, без пафоса, без лишних слов. — Я люблю тебя, Кира. Всю. Такую, какая ты есть. Со всей твоей бронёй, со всеми страхами, со всем... — Замолчи, — перебила она, притягивая его за галстук к себе. — Замолчи и целуй меня. Он засмеялся — счастливо, освобожденно — и подчинился. Поцелуй стал глубже, откровеннее, жарче. Руки их больше не знали границ — они исследовали, ласкали, открывали друг друга заново. Кира, забыв о своей обычной сдержанности, сама расстегивала пуговицы его рубашки, нетерпеливо, даже грубовато, и Иван ловил ее руки, целовал пальцы, запястья, ладони. Солнце золотило их сплетенные тела, падало на стол, на разбросанные бумаги, на опрокинутую чернильницу, из которой лужица уже доползла до края стола и начала медленно капать на пол синими каплями. Где-то в коридоре прозвучали шаги — кто-то прошел мимо, даже не задержавшись у запертой двери. В кабинете было тихо, только их дыхание — частое, сбивчивое — нарушало тишину. И в этот момент... Резкая, пронзительная трель разорвала тишину. Телефон на столе — старый, допотопный аппарат с диском — зазвонил так неожиданно и громко, что оба вздрогнули. Кира замерла, Иван замер тоже, уткнувшись лбом в ее плечо и тяжело дыша. — Не бери, — выдохнул он ей в шею. — Пожалуйста, не бери. — Иван..., — Кира попыталась собраться, но голос ее дрожал. — Я должна. Это может быть срочно. Комиссия... Сатанеев... Москва... — К черту комиссию, — прошептал он, целуя ее плечо. — К черту Москву.... Телефон надрывался. Трель казалась оглушительной в повисшей тишине. Кира глубоко вздохнула, заставила себя сесть на столе — растрепанная, с расстегнутой блузкой, с пылающими щеками и безумным блеском в глазах. Посмотрела на Ивана — виновато, умоляюще, обещающе. — Я быстро, — прошептала она. — Очень быстро и мы продолжим. Обещаю. Иван выдохнул, провел рукой по лицу, поправляя сползшие очки, и кивнул — покорно, понимающе, хотя в глазах его плескалось разочарование. — Я подожду, — сказал он тихо. — Я всегда буду ждать, Кира. Она улыбнулась ему той улыбкой, которой не улыбалась никому и никогда — благодарной, любящей, обещающей, — и потянулась к трубке. — Да, — сказала Кира в трубку, и голос ее — о, это было чудо актерского мастерства — прозвучал почти обычно. Почти по-директорски. Только легкая хрипотца выдавала волнение, да дыхание еще не восстановилось после поцелуев. — Шемаханская слушает. Иван смотрел на нее — сидящую на столе, среди скомканных бумаг, с разъехавшимся воротником блузки, с припухшими губами и горящими глазами, — и пытающуюся говорить спокойно, будто ничего не случилось. Будто пять минут назад она не таяла в его руках, не шептала его имя, не говорила, что хочет его. Это было так нелепо, так трогательно, так... прекрасно, что у него защипало в глазах. — Да, Аполлон Митрофанович, — говорила Кира в трубку, старательно отводя взгляд от Ивана, потому что если она посмотрит на него — сорвется. Засмеется. Или заплачет. Или снова кинется в его объятия. — Я все помню. Завтра в десять. Хорошо. Документы подготовлены. Она слушала, что говорит Сатанеев на том конце провода, и вдруг почувствовала, как Иван подошел сзади — бесшумно, по-кошачьи. Его руки легли на ее талию — уверенно, собственнически, — и медленно скользнули вверх, под расстегнутую блузку. Горячие ладони коснулись обнаженной кожи, и Кира вздрогнула так сильно, что чуть не выронила трубку. — Да, я подписала, — выдохнула она, и голос ее предательски дрогнул. — Нет, не сейчас — завтра утром Ольга отнесет. Иван прижался к ней сзади, целуя шею — там, где бился пульс, — и руки его продолжали движение, смелее, настойчивее. Кира закусила губу до боли, пытаясь сосредоточиться на голосе в трубке, но мысли путались, тело горело, а каждый вдох давался с трудом. — Кира Анатольевна, — раздался в трубке голос Сатанеева, и в нем прорезалось легкое недоумение. — А с вашим голосом что? Вы простудились? Как-то вы... хрипло звучите. Кира распахнула глаза. Иван замер на секунду — и вдруг позволил себе больше. Руки его, уже смелые, стали откровенными, требовательными, исследующими. Он целовал ее шею, плечи, отодвинул край блузки, чтобы добраться до лопатки, и Кира почувствовала, что теряет контроль. — Нет, Аполлон Митрофанович, — ответила она, и голос ее сорвался на последнем слоге — вышло сипло, хрипло, совершенно не по-директорски. Она откашлялась, прикрыв трубку рукой, но Иван в этот момент особенно смело коснулся ее груди, и она зажмурилась, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. — Все в порядке. Просто... воздух сухой в кабинете. — Воздух? — переспросил Сатанеев с сомнением. — Кира Анатольевна, вы уверены? Может, вызвать врача? У вас голос... ну совсем какой-то... того... — Не надо врача, — выдавила Кира, и последнее слово вышло почти стоном, потому что Иван сделал что-то особенно откровенное. Она схватилась свободной рукой о стол, чтобы не упасть. — Я в порядке. Правда. — Кира Анатольевна..., — начал Сатанеев, но она его перебила — резко, потому что еще секунда, и она бы закричала. — Аполлон Митрофанович, давайте завтра! — выпалила Шемаханская скороговоркой, с ужасом понимая, что голос ее звучит так, будто она только что поднималась пешком на десятый этаж. — Все обсудим! Утром! Спокойной ночи! И бросила трубку на рычаг — даже не положила, а швырнула, с силой, чтобы прервать этот мучительный разговор. Кира встала и развернулась к Ивану, тяжело дыша, с горящими глазами, с припухшими от закушенных губ губами, с блузкой, которая уже почти не прикрывала грудь. Она хотела что-то сказать — возмутиться, может быть, или засмеяться, или снова поцеловать его, — но вместо этого из горла вырвался только какой-то беспомощный, сдавленный звук. — Иван..., — выдохнула она наконец, и голос ее дрожал, срывался, ломался, как у девчонки. — Ты... ты с ума сошел... Он же... он все понял... Голос... мой голос... — Что — голос? — спросил Иван невинно, но глаза его горели тем самым огнем, от которого у нее плавились кости. — По-моему, ты прекрасно справилась. — Прекрасно? — переспросила Кира, и голос ее сорвался на хриплый смех. — Я еле говорила! А я... а ты... — Я? — переспросил Иван, поднимая брови. — Я просто стоял. Рядом. Дышал. — Ты целовал мое плечо, пока я разговаривала с Сатанеевым! — Ну да, — согласился он невозмутимо. — А ты говорила, что воздух сухой. Кира смотрела на него — и чувствовала, как внутри закипает что-то совершенно недиректорское. Какое-то дурашливое, почти девичье веселье. — Ты слышал, что он спросил? — спросила она, и губы ее уже дрожали в попытке сдержать улыбку. — «Что с вашим голосом?» Голос у меня, видите ли! А я тут... на столе... с тобой... — С кем? — уточнил Иван, приближаясь. — С заместителем своим, — ответила Кира, отступая на шаг и упираясь спиной в книжный шкаф. — Который вместо работы... — Вместо работы? — переспросил Иван, оказываясь вплотную. — А чем это я, по-твоему, занимаюсь? — Развратом директора, — выдохнула Кира, глядя на него снизу вверх. — Самым приятным развратом в моей жизни, — поправил Иван и поцеловал ее — легко, быстро, но так, что у нее подкосились колени. — Сатанеев теперь всю ночь думать будет, — пробормотала она. — Что с моим голосом? Может, заболела? Может, комиссия заразила? — Пусть думает, — ответил Иван, гладя ее по спине. — Лишь бы не додумался. — А если додумается? — Тогда придется объяснять, что директор и заместитель задержались на работе. Обсуждали... стратегические вопросы. — Стратегические? — Кира подняла голову, в глазах ее плясали смешинки. — И какие же? — Вопросы взаимодействия, — серьезно ответил Иван. — Повышения эффективности... эээ... совместной деятельности. Кира засмеялась — тихо, счастливо, уткнувшись лицом в его плечо. — Тебе не понравилось? Ведьма смотрела на него — и не могла ответить. Потому что понравилось. Слишком. Так, что голос срывался, так, что колени дрожали, так, что хотелось снова оказаться в его руках и забыть обо всем на свете. — Ты... ты невозможен, — выдохнула она наконец. — Знаю, — ответил он, останавливаясь вплотную. — Но ты меня таким любишь. — Люблю, — согласилась она, и голос ее наконец обрел твердость. — Именно таким. Безумным. Смелым. Моим. Иван улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее сердце останавливалось, — и потянулся к ней. Но Кира вдруг уперлась ладонями в его грудь. — Постой, — сказала она, и в глазах ее заплясали озорные искры. — Телефон больше не зазвонит? — Сатанеев теперь до утра бояться будет тебе звонить, — усмехнулся Иван. — Решит, что ты больна и нуждаешься в покое. — А если кто-то другой? — Дверь заперта, — напомнил он. — И я никого не впущу. — Даже министра? — Особенно министра. Кира засмеялась — счастливо, свободно, откинув голову назад, и этот смех был лучшей музыкой, которую Иван когда-либо слышал. — Тогда, — сказала она, обвивая руками его шею, — предлагаю продолжить. Но на этот раз — без телефонных звонков. Договорились? — Договорились, — ответил он, прижимая ее к себе. И поцеловал — долго, глубоко, так, что она забыла, как дышать. А когда оторвался, прошептал: — И знаешь что? — М? — Твой голос, когда срывается... это самое прекрасное, что я слышал в жизни. Потому что он срывается из-за меня. Кира посмотрела на него — и в глазах ее стояли слезы. Счастливые. Благодарные. Любящие. — Дурак, — сказала она хрипло. — Твой дурак, — ответил он. — Мой, — согласилась она. — И ничей больше. Они стояли, обнявшись, посреди кабинета, на столе сиротливо лежала телефонная трубка, сброшенная на рычаг. Чернильная лужица добралась до края стола и начала медленно капать на пол. Бумаги валялись в живописном беспорядке. Им было все равно. — Иван, — сказала Кира тихо. — М? — Я, кажется, начинаю любить Сатанеева. — Что? — он отстранился, глядя на нее с недоумением. — Если бы он не позвонил, — объяснила Кира, — мы бы не узнали, как это смешно — пытаться говорить по телефону спокойно, когда сзади целуют плечо. И как это... правильно. По-настоящему. Иван посмотрел на нее долгим взглядом. Потом улыбнулся. — Ты — самая удивительная женщина, которую я знаю, — сказал он. — Знаю, — ответила Кира. — Поэтому ты меня и любишь. — Поэтому, — согласился он. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на дверь — запертую, надежную, отделяющую их от всего мира. Потом снова на него. — Иван... — Да? — Подойди ко мне. Он подошел. Она обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала — нежно, благодарно, обещающе. — Мы продолжим, — сказала Кира, отрываясь от его губ. — Обязательно продолжим. Но... может, не на столе среди отчетности? У меня дома диван есть. И кровать. И никаких телефонов. Иван улыбнулся — счастливо, освобожденно. — Звучит как план, — сказал он. — Лучший план в моей жизни. — Тогда помоги мне привести себя в порядок, — сказала она. — А то Ольга завтра решит, что у меня было бурное совещание с бумагами. — Так и было, — заметил Иван, подавая ей расческу. — Самое бурное совещание в твоей жизни. — И самое лучшее, — добавила Кира тихо, встречаясь с ним взглядом в зеркале. Кира стояла перед маленьким зеркалом на стене кабинета и приводила себя в порядок. Движения ее были быстрыми, привычными — расческа скользила по волосам, возвращая им идеальную гладкость; пальцы ловко застегивали разбежавшиеся пуговицы блузки; помада — одним точным движением — возвращала губам форму, хотя стереть следы его поцелуев было невозможно, да она и не хотела. Иван сидел на краю стола — теперь уже просто сидел, не нависал, — и смотрел на нее. Просто смотрел, впитывая каждое движение, каждый жест, каждую складочку на ее лице. В руках он машинально вертел деревянные пластинки — дуб и липа, — но сегодня они не просто грели душу, они пели. Тихо, согласно, счастливо. — Ты так и будешь сидеть и пялиться? — спросила Кира, не оборачиваясь, но в зеркале он видел ее улыбку. — Буду, — ответил он честно. — У меня теперь есть на что смотреть. — Льстец. — Наблюдатель. Кира фыркнула, но в зеркале глаза ее сияли. Она закончила с волосами, повернулась и окинула его критическим взглядом. — А ты? — спросила она. — Ты в зеркало смотрелся? Иван посмотрел на свое отражение и поморщился. Рубашка мятая, наполовину расстегнутая, галстук съехал набок, очки сидят криво, а на щеке — отчетливый след от ее помады. — Ох, — сказал он и попытался стереть помаду рукавом. — Не так, — Кира подошла к нему, взяла салфетку и сама, осторожно, почти нежно, стерла след. — Вот так. И галстук поправь. И пуговицы. Киврин послушно застегивал рубашку, чувствуя на себе ее взгляд. Теплый. Домашний. Такой, каким на него никто и никогда не смотрел. — Иван, — сказала она вдруг тихо. — М? — Ты не пожалеешь? Он замер, глядя на нее. Она стояла рядом — уже собранная, директор, железная леди, — но в глазах ее плескалась неуверенность. Та самая, которую он видел сегодня утром, когда она сидела в этом же кабинете и плакала. — Кира, — сказал он, беря ее за руки. — Послушай меня. Я двадцать лет жил как во сне. Работа, дом, работа — и ничего, кроме пустоты внутри. А потом приехал сюда — и ты... ты просто была. Рядом. И я начал просыпаться. Медленно, трудно, через боль. А сегодня... сегодня я проснулся окончательно. Он сжал ее ладони. — Я не пожалею. Никогда. Даже если завтра весь институт будет судачить, даже если Сатанеев будет шутить до пенсии, даже если Вероника вернется с новыми зельями — я не пожалею. Потому что ты — лучшее, что было в моей жизни. У Киры дрогнули губы. — Иван... — Я люблю тебя, — сказал он просто. — И это не пройдет. Ни завтра, ни через год, ни через десять лет. Шемаханская смотрела на него долго-долго. Потом вдруг шагнула вперед и уткнулась лицом в его плечо. Часодей чувствовал, как она дышит — глубоко, успокаиваясь, набираясь сил. — Я тоже тебя люблю, — сказала она глухо, в его рубашку. — И это самое страшное. — Почему страшное? — Потому что терять страшно. А я только нашла. — Не потеряешь, — ответил он, гладя ее по спине. — Я никуда не денусь. Обещаю. Кира подняла голову, посмотрела на него — и улыбнулась. Светло, открыто, почти по-девичьи. — Дурак, — сказала она. — Твой дурак. — Мой, — кивнула она. — Ладно. Пошли? — Куда? — Ко мне, — ответила Кира просто. — Я же обещала, что мы продолжим. Или передумал? Иван посмотрел на нее — и сердце его пропустило удар. Потом еще один. Потом забилось ровно, спокойно, счастливо. — Не передумал, — ответил он. — Ни за что. Кира взяла его под руку — так же, как он утром на лестнице, но теперь это было по-другому. Не вызов, не демонстрация, а естественное, правильное движение. Будто так было всегда. Они вышли в приемную. Ольга уже ушла — на столе горела только дежурная лампа, папки аккуратно сложены стопкой. Кира бросила быстрый взгляд на секретарский стол, хмыкнула и потянула Ивана дальше. В коридорах было пусто. Только дежурные лампы тускло освещали длинные переходы, да где-то вдалеке слышались шаги ночного сторожа. Кира и Иван шли молча — не нужно было слов. Рука ее лежала на его локте, он чувствовал тепло ее тела даже сквозь пиджак. На лестнице она чуть замедлила шаг. — Помнишь? — спросила тихо. — Помню, — ответил он. — Я никогда этого не забуду. Как ты смотрела на меня... как глаза у тебя стали круглыми... — Я думала, ты сошел с ума. — А я и сошел, — улыбнулся Иван. — От счастья. Кира засмеялась — тихо, чтобы не разбудить эхо в пустом институте. Они вышли на улицу. Вечер был прохладный, но уже не по-зимнему колючий — весна чувствовалась в воздухе, в запахе талого снега, в том, как светились окна института. Кира остановилась, глубоко вдохнула. — Знаешь, — сказала она. — Я сто лет не выходила просто так. Не по делам, не на совещание, а просто... с кем-то. — А сейчас? — А сейчас — с тобой. — Она повернулась к нему. — И это правильно. Они пошли через институтский двор к остановке, садясь в автобус. — Ты волнуешься? — спросила она. — Нет, — ответил он честно. — А ты? — Немного, — призналась Кира. — Странно. Я не волновалась... давно. А сейчас — волнуюсь. — Почему? Она помолчала, автобус выехал с остановки, нырнул в вечерние улицы. — Потому что это важно, — сказала она наконец. — Очень. И я боюсь сделать что-то не так. — Кира, — Иван положил руку на ее. — Ты не можешь сделать что-то не так. Потому что мы — вместе. А вместе — это значит, что все правильно. Она взглянула на него быстро — и снова уткнулась в окно. Но руку не убрала. Так и ехали — держась за руки, молча, но в этом молчании было больше слов, чем они могли бы сказать за час. Квартира Киры оказалась именно такой, как он и представлял — строгая, элегантная, с дорогой мебелью и идеальным порядком. Но Иван Степанович даже не успел толком ничего рассмотреть. Едва за ними захлопнулась входная дверь, щелкнув замком и отсекая весь внешний мир, — Киврин вдруг развернул Киру к себе, прижал спиной к закрытой двери и впился в ее губы жадным, нетерпеливым поцелуем. Кира ахнула от неожиданности, но всего на секунду — а потом ответила с той же страстью, обвивая руками его шею, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе, еще ближе, будто хотела слиться с ним в одно целое. Сумочка, которую она все еще держала в руке, с глухим стуком упала на пол. Ключи звякнули и откатились куда-то под тумбу — никому не было до них дела. — Иван..., — выдохнула она ему в губы. — Иван... Он целовал ее — исступленно, отчаянно, будто наверстывая все те часы, что они потеряли из-за проклятого телефонного звонка, все те месяцы, что прожили в слепоте, все те мгновения, что могли бы быть вместе, но не были. Руки его блуждали по ее спине, талии, бедрам — жадно, нетерпеливо, срывая, сминая ткань ее строгого делового костюма. Кира отвечала тем же — расстегивала его пиджак, тянула рубашку, царапала ногтями по спине, и каждое прикосновение отзывалось дрожью во всем теле. Дыхание сбилось, участилось, в ушах шумела кровь, и весь мир сузился до точки их соприкосновения. Пиджак Киврина полетел на пол. Следом — галстук, небрежно сорванный и брошенный куда-то в сторону прихожей. Кира, задыхаясь, расстегивала пуговицы на его рубашке — нетерпеливо, даже грубовато, — и он помогал ей, дергая ткань, пока рубашка не отправилась вслед за пиджаком. Но Иван не собирался оставаться в долгу. Его пальцы уже нащупали молнию на ее юбке — строгой, офисной, обтягивающей бедра так, что у него сносило крышу весь вечер. Резкое движение — и молния послушно поползла вниз. Юбка, лишившись опоры, начала сползать по ногам, и Кира, не прерывая поцелуя, нетерпеливо помогла ей, отпинывая ткань куда-то в сторону. Под юбкой оказались тонкие чулки — телесные, с кружевной резинкой, от вида которых у Ивана потемнело в глазах. — Кира..., — выдохнул он, отрываясь от ее губ и глядя на нее — растрепанную, с размазанной помадой, в расстегнутой блузке и чулках, прижатую к двери его телом. — Ты... ты не представляешь... — Представляю, — перебила она хрипло. — Потому что чувствую то же самое. Она дернула его ремень — неумело, но настойчиво, и Иван помог ей, расстегивая пряжку. Брюки упали к его ногам, и Кира, пользуясь моментом, притянула его ближе, проводя ногой по его голени — чулок приятно скользил по коже. — Иди сюда, — прошептала она, обвивая его шею руками. — Иди ко мне. Их губы снова встретились — жадно, исступленно, языки сплетались в танце, который был древнее мира. Иван приподнял ее — легко, будто она ничего не весила, — и Кира послушно обхватила его бедра ногами, прижимаясь к нему всем телом. Спина ее вновь оказалась прижата к двери — холодной, гладкой, контрастирующей с жаром их тел. Блузка Киры — дорогая, шелковая, идеально выглаженная утром — теперь была безнадежно смята, пуговицы расстегнуты почти до конца, открывая кружево бюстгальтера. Иван целовал ее грудь поверх ткани, спускаясь все ниже, и Кира выгибалась навстречу, запрокинув голову, прикусывая губу, чтобы не закричать от удовольствия. — Иван..., — стонала она. — Иван, пожалуйста... — Что? — выдохнул он, поднимая голову. В глазах его горел тот самый огонь, от которого у нее плавились кости. — Что ты хочешь? Скажи. — Тебя, — ответила она, глядя прямо в глаза. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Неважно где. Эти слова сломали последний барьер. Иван отнес ее в спальню — не выпуская из объятий, продолжая целовать, ласкать, сводить с ума. Кира обнимала его за шею, прижималась, шептала что-то бессвязное, счастливое, и каждое ее слово отдавалось в нем новым всплеском желания. Спальня встретила их полумраком и широкой кроватью. Иван опустил Киру на прохладные простыни, навис сверху, разглядывая в тусклом свете уличных фонарей. Она лежала перед ним — растрепанная, счастливая, с горящими глазами и припухшими от поцелуев губами, в одной расстегнутой блузке, чулках и кружевном белье. Строгий директор НУИНУ, железная леди — сейчас была только его. Только для него. И в глазах ее не осталось ни тени защиты, ни брони — только доверие и нежность. — Ты даже не представляешь, как долго я тебя хотел, — сказал он тихо, проводя пальцами по ее щеке, очерчивая линию скулы, спускаясь к подбородку. — Представляю, — ответила она, перехватывая его руку и прижимаясь губами к ладони. — Потому что я ждала тебя так же долго. Сама не зная. — А теперь знаешь? — Теперь знаю, — кивнула ведьма, притягивая его к себе. — Теперь знаю. Их губы встретились — медленно, нежно, будто они пробовали друг друга на вкус впервые. Это был уже не тот исступленный, жадный поцелуй у двери — это было что-то другое. Глубокое. Настоящее. Иван целовал ее так, будто она была сделана из тончайшего фарфора, — осторожно, благоговейно, вкладывая в каждое прикосновение всю свою нежность. — Кира..., — шептал часодей, отрываясь на мгновение, чтобы заглянуть в ее глаза. — Какая же ты... Она улыбалась ему той улыбкой, которой не улыбалась никому и никогда, — открытой, беззащитной, бесконечно доверчивой. Он медленно расстегивал оставшиеся пуговицы на ее блузке — одну за другой, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Ключицы. Ямочка у горла. Впадинка между грудями. Шемаханская вздыхала, выдыхала его имя, и руки ее гладили его плечи, спину, зарывались в волосы — ласково, любяще, не требуя, только даря. — Иван..., — шептала ведьма, запрокидывая голову, открывая шею для его поцелуев. Киврин целовал ее шею — медленно, чувственно, касаясь губами того места, где бился пульс. Сердце ее стучало часто-часто — он чувствовал это кожей, губами, каждой клеточкой своего тела. — Ты слышишь? — прошептала она. — Как оно бьется? Это для тебя. Только для тебя. — Слышу, — ответил Иван, прижимаясь ухом к ее груди. — И это самая прекрасная музыка. Блузка скользнула с плеч, присоединяясь к одежде на полу. Кира осталась в кружевном белье и чулках — и в свете фонарей, пробивающемся сквозь шторы, она казалась ему совершенной. Часодей смотрел на нее — и не мог насмотреться. — Ты красивая, — сказал он просто. — Самая красивая женщина в мире. — Врешь, — улыбнулась ведьма. — Никогда не врал, — ответил он серьезно. — Особенно тебе. Киврин потянулся к застежке бюстгальтера — медленно, спрашивая взглядом разрешения. Кира чуть заметно кивнула, и кружево упало, открывая ее грудь. Иван замер, глядя на нее с таким восхищением, будто видел перед собой чудо. — Можно? — спросил он тихо. — Все можно, — прошептала она. — Ты можешь все. Он склонился к ней и поцеловал грудь — сначала одну, потом другую, осторожно, едва касаясь губами. Кира вздохнула, выгибаясь навстречу, и пальцы ее сжались в его волосах — но не требовательно, а нежно, поглаживая, перебирая пряди. — Иван... как хорошо..., — выдохнула Кира. Он ласкал ее — долго, медленно, смакуя каждое мгновение. Губами, языком, пальцами — он исследовал ее тело, будто учил наизусть, запоминал каждую родинку, каждый изгиб. Кира таяла под его руками, тихо постанывая, выдыхая его имя, и в голосе ее слышались слезы — не боли, не отчаяния, а счастья. Такого огромного, что оно не помещалось в груди. — Я люблю тебя, — шептала она. — Я так люблю тебя, Иван... — И я тебя, — отвечал он. — Всей душой. Всем сердцем, каждой клеточкой. Когда руки его коснулись самого сокровенного, Кира ахнула и выгнулась, прижимаясь к нему. Она смотрела на него — в глаза, не отрываясь, — и в этом взгляде было столько доверия, что у него перехватило дыхание. Он вошел в нее — медленно, бережно, нежно. Смотрел ей в глаза, видел, как расширяются ее зрачки, как губы приоткрываются в беззвучном вздохе, как по щеке скатывается слеза — счастливая, светлая. Она обвила его ногами, прижимая ближе, и руки ее не отпускали его голову — гладили волосы, сжимали пряди, пропускали их сквозь пальцы. Иван двигался в ней медленно, плавно, будто они танцевали танец, который длился вечность. Каждое движение было наполнено любовью, каждое касание — нежностью. Их дыхание слилось в едином ритме, сердца бились в унисон. Иван смотрел в ее глаза — бездонные, изумрудные, влажные от слез счастья — и тонул в них, растворялся, становился частью ее. — Поцелуй меня, — попросила она. — Пожалуйста.... Их губы слились в долгом, глубоком поцелуе, и в этот момент Кира затрепетала в его руках — тихо, беззвучно, только вздох вырвался из самой глубины души, заглушенный их поцелуем. Тело ее выгнулось, прижимаясь к нему, и Иван чувствовал, как волна счастья накрывает ее, как она сжимает его волосы в кулаке, как зажмуривается, полностью отдаваясь этому мгновению. Иван смотрел на нее — запрокинувшую голову, счастливую, беззащитную, прекрасную — и думал, что прекраснее этого зрелища не видел никогда в жизни. — Кира..., — прошептал он, когда она открыла глаза. — Ты... ты чудо... Ведьма улыбнулась ему сквозь слезы — той улыбкой, которой не улыбалась никому и никогда. — Я люблю тебя, — сказала она просто. Ведьма притянула его к себе, обвивая руками и ногами, принимая глубоко-глубоко, и Иван позволил себе раствориться в ней окончательно. Движения его стали чуть быстрее, но не потеряли нежности — он все так же смотрел ей в глаза, гладил ее лицо, целовал мокрые ресницы, шептал ее имя, как молитву. — Кира... Кира... Кира... — Я здесь, — отвечала ведьма. — Я с тобой. Я твоя. И мир вокруг перестал существовать. Остались только они — двое, сплетенные в объятиях, дышащие одним дыханием, любящие друг друга так сильно, что это чувство заполнило всю вселенную. Когда волна накрыла и его, Иван уткнулся лицом в ее шею, чувствуя, как она гладит его по спине, по затылку, как целует в висок, как шепчет что-то ласковое, нежное, бесконечно родное. — Хороший мой... любимый... родной... Он лежал на ней, обессиленный, счастливый, и чувствовал, как слезы — его собственные слезы — текут по щекам. Он не стыдился их. Это были слезы благодарности. За то, что она есть. За то, что она его выбрала. За то, что теперь они вместе. — Кира..., — прошептал он. — Кира, я... — Тсс, — остановила она его, прижимая палец к его губам. — Не надо слов. Я и так все знаю. Она обнимала его, гладила по спине, целовала в макушку, и они лежали так долго-долго, пока дыхание не восстановилось, пока сердца не успокоились. Потом Иван перекатился на бок, прижимая ее к себе, укрывая одеялом. Кира уткнулась носом в его грудь, пальцем водила по коже, рисуя какие-то узоры. — Знаешь, о чем я думаю? — спросила она тихо. — О чем? — О том, что я столько лет строила стены. Высокие, толстые, неприступные. Никого не подпускала. Думала, что защищаю себя. — А оказалось? — А оказалось, что я все это время ждала тебя. И стены были не защитой — они были испытанием. Чтобы только тот, кто действительно нужен, смог их разрушить. Иван поцеловал ее в макушку. — Я не разрушал, — сказал часодей. — Я просто постучался, а ты открыла. Кира подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом. В глазах ее стояли слезы — но не горькие, а светлые, очищающие. Она поцеловала его — нежно, благодарно, долго — и снова уткнулась в его грудь. Через минуту дыхание ее выровнялось — она заснула, уставшая, счастливая, наконец-то в безопасности. Иван смотрел в потолок, гладил ее по спине, вдыхал запах ее волос и думал о том, что вот оно — счастье. Не то, которое ищут, не то, которое приходит и уходит. А то, которое остается, которое дышит рядом, которое можно обнимать. В прихожей остались лежать пиджак и рубашка, сбившийся галстук, юбка, сумочка, ключи. В кармане пиджака тихо пели деревянные пластинки — дуб и липа, свидетели этой ночи, символы силы и нежности. Но им больше не нужно было напоминать о любви — любовь была здесь. В этой комнате, в этой кровати, в них самих. Утро придет позже. А пока — ночь. Тихая, нежная, наполненная дыханием спящей женщины и биением сердца мужчины, который наконец-то нашел свой дом.