SHE

      В тусклом предрассветном полусвете, пока влажный бенгальский воздух ещё не успел смениться на лондонскую сырость, Дивия стояла перед высоким трюмо в своей спальне, столь же огромной, сколь и безвкусно обставленной. Это вечное напоминанием о богатстве, которое её предки нажили то ли честным трудом, то ли сомнительными ритуалами, чуть её достало.       Густые волосы с непокорной прядью, что вечно выбивалась причёски, она уложила в низкий, чуть небрежный пучок, закрепив его старинным гребнем с бирюзой. С одеждой заморочиться пришлось несколько меньше: вырез белой блузки достаточно скромный, чтобы не вызвать нареканий в деканате и длинная юбка из плотного шотландского твида. Хотя юбку она подумывала всё же сменить на что-то более комфортное. Не осталось и намёка на сари в стенах этого пафосного Оксфорда; даже индийские студентки стыдливо прячут свои корни под европейскими платьями, и всё же ей не особо-то и хотелось быть одной в команде тех дев.       Она последний раз провела пальцем по вкладке юбкп и вышла в коридор. Там, прислонившись к стене с таким видом, будто всё это учебное заведение принадлежало им по праву рождения, (а в каком-то смысле так оно и было), её уже ждали три девицы, с которыми ей предстояло делить не только обеденный зал, но и эти бесконечные разговоры обо всём и ни о чём одновременно, что составляют львиную долю женской дружбы в элитных учебных заведениях.       Элли, высокая блондинка с короткой стрижкой, напоминала прямо-таки пантеру в платье от одного из модных домов. Софи, рыжая и веснушчатая, в огромных очках, которые делали её похожей то ли на Гарри Поттера, то ли на его сову, нервно перелистывала какой-то детектив, но взгляд её скользил по парням на этаже. Флер, шатенка с мускулистыми руками и татуировкой, что выглядывала из-под рукава футболки была достаточно…запоминающейся. Эта девушка, как поговаривали, уложила в свою постель не меньше половины женской сборной по лакроссу и ни разу об этом не пожалела.       Они уже о чем-то болтали и выражение лица Деви «я вообще-то всё слышу», пропустили мимо.       — Забудь про кофейную гущу, — вставила Флер, поправляя ремень, который не столько держал штаны, сколько служил оправой для откровенной выгнутой позы. — Её семья, наверное, покупает гущу оптом, вместе с кофейными плантациями. А вот Джеймс со второго, тот самый с татуировкой дракона на лопатке, рассказал, что у профессора Маккарти есть специальная комната для устных консультаций. Говорят, там вместо книг вещи по интереснее. Например, порножурналы.       Софи, которая наконец оторвалась от своего детектива, захихикала.       — Ты преувеличиваешь, Флер. Всего лишь двое аспиранток признались, что он делал им «неприличные предложения» за экзаменационные листы, а одна магистрантка из Йорка якобы получила высший балл за то, что показала ему свою коллекцию своих фоток в нижнем белье, но это же слухи, кто в наше время верит слухам?       — Я верю, — отозвалась Элли с ленивой ухмылкой. — Особенно той части, где говорится, что у него стоит так криво, что он сам себе…       Девушки снова засмеялись, и Дивия, примостившись на подоконнике, тоже тихо рассмеялась — не столько от шутки, сколько от абсурдности момента, пропуская мимо ушей их сплетни: она, наследница древних ритуалов и будущая хозяйка семейного бизнеса, сидит среди этих британских богатых дурочек, слушает про член профессора, а в голове у неё зелёные тени бенгальского сада и лицо матери, которая никогда в жизни не произнесла слово «порножурнал». Контраст выходил настолько диким, что хотелось заткнуть уши, но она лишь кусала внутреннюю сторону щеки и делала вид, что ей интересно.       — А ты, Дивия? — вдруг обратилась к ней Софи, поправив очки. — Твоя семья, говорят, вообще какие-то храмы финансирует в Индии. Ты там, небось, тайные оргии проводила с брахманами? Или у вас там только слоны и касты, а секс до брака только в миссионерской позе?       На мгновение в глазах Деви что-то мелькнуло не гнев, скорее любопытство: насколько далеко зайдёт Софи в своих «грязных шуточках», если её не останавливать, но она лишь улыбнулась шире и пожала плечами:       — Слоны, касты, брахманы… и ещё ритуальные танцы с кинжалами, конечно как же без них. А моя любимая поза…? Молитвенная.       Элли громко рассмеялась, похоже, ответ её удовлетворил. Флер кивнула с одобрительной полуулыбкой. Софи же, почувствовав, что шутка не совсем попала в цель, смущённо уткнулась в книгу.       — Ладно, девочки, — завершила Элли, хлопнув в ладоши. — Нам ещё нужно успеть на первую лекцию, а потом я хочу заценить того блондина с исторического факультета.       Девушки захихикали и двинулись к выходу. Дивия шла позади всех, застёгивая пальто и чувствуя, как внутри неё медленно умирает надежда на то, что в этом университете можно встретить хоть кого-то, кто говорит не только о чужих гениталиях и кредитных картах, однако продолжала улыбаться. В этом новом мире каждый второй считает себя твоим другом, пока ты богата, и твоим врагом, как только кошелёк пустеет.       На улице моросил мелкий, холодный дождь. Индия осталась где-то далеко, за тоннами шёлка, благовоний и тайных ритуалов, о которых эти три девушки даже не догадывались, и, возможно, это было только к лучшему.       Юная госпожа Шарма поднималась по крутой винтовой лестнице своего крыла, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеет ее собственное тело. Казалось с каждым новым днём её пребывая здесь её благословенная бенгальская кровь в жилах под воздействием английского климата превращалась или вернее заменялась на какую-то болотную жижу.       — Ничего не понимаю.       Ее комната встретила ее тишиной. Стрельчатые окна, помнящие, должно быть, еще благочестивые бдения средневековых монахов, были безжалостно изнасилованы викторианским представлением о роскоши, помноженным на колониальные трофеи семьи Шарма. Тяжелые дубовые панели соседствовали с шелковыми обоями цвета переспелой сливы, а на массивном бюро из черного дерева, среди фарфоровых безделушек и груды модных парижских каталогов, сиротливо пылился привезенный из дома бронзовый тришул. Этот интерьер более походил на саму хозяйку комнаты ведь та же наполовину оскверненная чужой культурой и наполовину застрявшая в ритуальном прошлом, которое здесь, в Европе, выглядело не более чем экзотическим сувениром для скучающих лордов.       Она сбросила на пол тяжелую твидовую юбку, которая тут же скорбным комом застыла у ее ног, и осталась в одной шелковой сорочке. Ей было душно: душно от этих стен, от Кемпбелловского чая, от девичьего хохота, который все еще стоял в ушах, подобно зуду от укуса мелких мошек.       «Молитвенная поза», — процедила она сквозь зубы, вспомнив глумливое лицо Софи, и подошла к зеркалу.       Из замутненного стекла на нее смотрело лицо, которое в Калькутте назвали бы лицом будущей правительницы, а здесь — удачным дополнением к каминному гарнитуру. Внутри нее, глубоко под ребрами, там, где у порядочных христианских девиц гнездится страх Божий, ворочалось нечто иное. Кажется ярость хищницы, которую слишком долго кормили пресной пищей.       Ее взгляд упал на тяжелый хрустальный флакон с туалетной водой, стоявший на краю комода. Госпожа не шевельнулась. Она лишь представила, с каким упоительным звоном этот хрусталь должен встретиться с противоположной стеной. Сосредоточила всю свою злобу от этого дня в одной точке где-то прямо между бровей.       — Добро пожаловать в Оксфорд, — прошептала она себе под нос, перешагивая порог общежития.       Флакон дрогнул, издавая едва слышный стеклянный скрежет по дереву, а затем с тихим свистом сорвался с места и разлетелся вдребезги о дубовую панель. Брызги дорогого парфюма с ароматом увядающих роз окропили стену, точно кровь какой-то очень изнеженной и капризной жертвы.       Юная госпожа прерывисто вздохнула. Кончики пальцев покалывало, словно через них пропустили слабый электрический ток, а внизу живота разлилось странное, почти постыдное тепло.       — Значит, оргии с брахманами? — прошептала она, и губы ее искривились в уродливой, но упоительной ухмылке. — Что ж. Давайте устроим вам оргию.       Она опустилась на колени прямо на персидский ковер, не заботясь о том, что ворс испачкается и из потайного ящика достала ритуальный нож с рукоятью из потемневшей кости с небольшой чашой, полной багровой кумкумы. Ее семья могла сколько угодно жертвовать деньги на постройку библиотек в Лондоне, но подвалы их калькуттского поместья все еще помнили вкус жертвенной крови.       Прижав лезвие к ладони, она без колебаний провела им по коже. Боль была трезвой и такой знакомой. Смешав теплую кровь с красным порошком, Дивия принялась выводить на полу знаки, которые не решился бы расшифровать ни один профессор теологии в этом проклятом университете. Ей нужна была та, чье имя Басу и Шарма произносили шепотом, запирая двери на засов.       — Аумаймхрим… Сарасватьяй…амах… — слова древней мантры казались чужеродными в этих стенах, они оседали на ковер тяжелыми каплями. — Приди. Посмотри, во что они превращают твою кровь.       Оксфорд за окном окончательно умер. Шум дождя стих, сменившись зловещей, вакуумной тишиной, в которой было слышно лишь, как трещат половицы под тяжестью чего-то невидимого и огромного. Комнату заволок удушливый, липкий туман, пахнущий дорогим сандалом, топленым маслом и тем самым первобытным страхом, который заставляет зверей забиваться в норы перед грозой.       — Какая вульгарная обстановка для столь благочестивого призыва, — раздался голос прямо из этого тумана.       Этот голос не принадлежал человеку. Девушка резко обернулась, едва не коснувшись лицом подола чужого платья.       На ее кушетке, обитой потертым шелком, вальяжно раскинулась женщина. Вернее то, что решило принять облик женщины, чтобы наша героиня не сошла с ума в первую же секунду. Четыре руки, тонкие, с длинными пальцами, увенчанными золотыми когтями, лениво покоились на коленях. Кожа ее была бледной, как мрамор под лунным светом, а глаза бездонны. На ней не было европейских тряпок; тяжелые складки полупрозрачной ткани цвета ночного неба едва прикрывали грудь, перехваченную золотыми цепями. Это была Сарасвати. Не та кроткая покровительница искусств, которой молились прилежные студенты, а ее темная, изначальная ипостась.       Богиня посмотрела на разбитый флакон духов на стене, затем на окровавленную ладонь Дивии, и на ее губах, испачканных ритуальной помадой, расцвела улыбка, полная такого цинизма, которому позавидовал бы любой столичный денди.       — Ты вызвала меня, чтобы пожаловаться на то, что эти бледнолицые девы обсуждают? — Сарасвати плавно, с грацией, скользнула с кушетки. Ее ступни, покрытые ритуальной алькой, ступали по ковру, оставляя за собой едва заметный дымящийся след. — Как мелко. Дивия Шарма. Моя кровь в твоих венах должна петь гимны разрушению, а ты тратишь ее на хрустальные флаконы.       Она приблизилась вплотную. Дивия хотела отпрянуть, но божественное присутствие придавило ее к полу, как бабочку булавкой. Сарасвати наклонилась, и две ее руки легли на плечи девушки, а третья — аккуратно, кончиком когтя, подцепила подбородок Дивии, заставляя встретиться взглядами.       — Но в твоих глазах я вижу кое-что поинтереснее, прошептала Богиня, и ее мускусно-медовое дыхание опалило губы Дивии. — Ты ведь хочешь содрать с них эту спесь, верно? Я могу дать тебе это. Я сделаю так, что твоя сила будет расцветать каждый раз, когда они будут задыхаться от собственного ничтожества. Ты ведь хочешь этого, маленькая госпожа?       Девушка смотрела в эти страшные, прекрасные глаза и чувствовала, как остатки ее воспитания, вся эта напускная цивилизованность, смываются волной порочной… эйфории. Она явно об этом ещё пожалеет.       — Да, — выдохнула она, чувствуя, как коготь Сарасвати слегка оцарапал ей кожу подбородка, пуская узкую струйку крови. — Покажи мне, как их сломать.       Богиня утробно рассмеялась, и этот звук отозвался в черепе девушки. Она отпустила её подбородок, но её присутствие никуда не исчезло; осталось в комнате, осев на тяжёлых портьерах и забилось по углам.       — Первой будет та, что так усердно искала грязь в твоих волосах, — снова опустилась на кушетку, грациозно переплетя свои четыре руки на коленях, словно скучающая королева перед началом саботажа. — Начнём с Софи. Она ведь так любит чужие тайны, не правда ли? Давай подарим ей одну. Такую, которую её маленькая британская голова не сможет вместить.

***

      На следующее утро казалось ничего не изменилось. Всё тот же серый саван тумана, всё те же чопорные профессора и студенты, застрявшие в своих скучных, предсказуемых жизнях между библиотекой и пабом, но для Дивии мир потерял свою прежнюю блеклость. Внутри неё, прямо под кожей, пульсировало тёмное, горячее знание. И чья-то призрачная фигура шла рядом с ней.       Никто в переполненных коридорах Бодлианской библиотеки не оборачивался. Студенты лавировали между стеллажами, едва не задевая подол её призрачного полночно-фиолетового платья, а Сарасвати лишь лениво скользила пальцами по корешкам старинных фолиантов, оставляя на них невидимые следы. Она была здесь, видимая только для Дивии.       Софи сидела у окна, обложившись томами по средневековой демонологии. Рыжие волосы девушки были растрёпаны, а на носу криво сидели те самые огромные очки, которые вчера так забавляли спортивную сборную.       — Посмотри на неё, — раздался вкрадчивый шёпот прямо над ухом Дивии, хотя сама Богиня в этот момент стояла в нескольких шагах, насмешливо разглядывая готический свод потолка. — Она считает себя умнее других, потому что читает сказки о дьяволе, написанные испуганными людишками. Покажи ей, что происходит, когда бездна действительно обращает на тебя внимание.       Шарма опустилась на стул напротив однокурсницы. Та вздрогнула, оторвав взгляд от книги, и её лицо мгновенно приняло то самое выражение фальшивого дружелюбия, которое так тошнило Дивию.       — О. Дивия! Привет, — зашептала Софи, покосившись на строгого библиотекаря. — Слушай, насчёт вчерашнего… Извини, если мои шутки показались тебе резкими. Ты же знаешь, Флер просто любит пошлить, а Нейтан… ну, он просто идиот. Кстати, ты не знаешь, почему у него сегодня вся кисть в гипсе? Говорят, упал с лестницы в клубе, но…       — Знаю, — тихо прервала её, и на её губах появилась зеркальная копия той циничной ухмылки, которой её наградила Богиня. — Он просто взял то, что ему не принадлежало.       Софи нахмурилась, почувствовав, как в воздухе между ними мгновенно похолодало.       — Ты странная сегодня. Ладно, мне нужно дописать эссе, — потянулась к своим очкам, чтобы поправить их на переносице.       «Сейчас», — донесся до Дивии мысленный приказ, Богиня плавно положила две свои руки на плечи Дивии, словно передавая ей весь свой божественный авторитет.       Драгоценная госпожа не шевельнула ни единым мускулом. Она просто зафиксировала взгляд на лице британки, сосредоточив в этой точке всю ту брезгливость, которую копила с самого первого дня пребывания в Англии.       Стекло в очках Софи не просто треснуло оно взорвалось внутрь, превратившись в мелкую, сверкающую пыль. Девушка даже не успела закричать, как эта стеклянная крошка с тихим шуршанием устремилась прямо в её расширившиеся от ужаса зрачки, но это было лишь началом. Тяжелые дубовые стеллажи за спиной Софи начали мелко вибрировать. Старинные, бесценные фолианты, хранившие знания веков, один за другим стали срываться со своих мест лавиной обрушились прямо на её голову.       Софи забилась под столом, визжа от боли и страха, пока книги погребали её под собой, а Деви продолжала сидеть совершенно неподвижно. В её ушах звенел восхитительный смех Сарасвати. Богиня наклонилась над столом, глядя на копошащуюся внизу Софи с брезгливым любопытством.       — Прекрасный дебют, моя маленькая ведьма, — промурлыкала Сарасвати, и её ладонь ласково скользнула по щеке девушки. — Давно не забавлялась. Навряд ли больше будет шутить о твоих корнях. Кто у нас следующий? Элли? Или Флер?       Дивия поднялась со своего места, даже не взглянув на сбежавшихся на крики студентов и смотрителей библиотеки. Внутри неё больше не было страха перед собственной силой. Было лишь разрушительное безумие, бережно взлелеянное четырёхрукой Богиней.       Но затем судорожно, с каким-то глухим всхлипом сгребла свои учебники со стола. Кожаные переплеты скользили в её дрожащих пальцах, а тяжелая сумка казалась теперь набитой не бумагой, а камнями, вытащенными из могил. Сзади, из-под завала вековых фолиантов, всё ещё доносился свистящий, испуганный плач Софи и суетливые выкрики прибежавших смотрителей, но виновница уже не смотрела туда. Возмездие, о котором она так сладостно грезила, на вкус оказалось не нектаром, а некой… вяжущей рот кровью. Ей было достаточно, чтобы оставаться и смотреть на последствия собственного торжества.       — Хватит… Не стоит продолжать. Пожалуйста, — выдохнула она в пустоту, бросаясь к выходу из библиотеки, почти физически ощущая, как за её спиной колышется невидимый для других шлейф из сандалового дыма.       Сарасвати лишь тихо, покровительственно хмыкнула в ответ на её малодушие. Когда Дивия почти бегом припустила по длинному, гулкому коридору главного корпуса, Богиня не отставала ни на шаг. Пространство вокруг них начало неуловимо деформироваться, теряя свою чопорную строгость. Сарасвати, соткавшись в огрмную, клубящуюся фиолетовую дымку, лениво развлекалась. Для неё, бессмертной и циничной, этот мир был слишком тесен, а терзания смертной девочки слишком забавны.       Ничего не стоило этой дымчатой, пахнущей грозой массе заключить Дивию в свои призрачные, но пугающе ощутимые ладони. Оксфордские стены на мгновение смазались перед глазами Шарма, когда аватар шутливо, точно фарфоровую куклу, крутанула её в воздухе, едва не лишая опоры под ногами.       — Посмотрите на неё, — сокрушался вкрадчивый голос Богини, вибрируя прямо в костях Дивии. — Наследница великого рода, чьи предки топтали ковры из чистейшего шёлка, бежит, поджав хвост, от кучки бумажного мусора. И в чем? В этой убогой шотландской шерсти? Настоящие богини носят сари, Дивия. Мне тошно видеть тебя в этом жалком, сером обличии европейской… — не договорила. — от науки. Ты создана для золота и парчи, а не для чернил и этого…       Госпожа Шарма зажмурилась, пытаясь стряхнуть с себя накатывающую волну липкой, удушающей вины за покалеченную девушку, но Оксфорд окончательно сдавался под натиском её безумия. Чем дальше она шла по коридору, тем сильнее искажались звуки. Вместо перешёптывания студентов в ушах начал нарастать низкий, утробный гул ритуальных барабанов. Серый камень викторианских стен темнел, покрываясь маслянистым слоем копоти от сотен лампад. Девушка шла не в аудиторию; она медленно, как в полусне, шагала по бесконечному, мрачному храму, глубоко в недрах которого отдавалось гарью и сырым мясом.       Это было её прошлое. Тёмное, тщательно скрываемое прошлое культа её семьи в далёкой Индии, которое теперь прорастало сквозь английские половицы.       Ей почудилось, что из темноты боковых ниш на неё смотрят суровые лица брахманов. Впереди, в багровом мареве жертвенного костра, соткались силуэты сыновей Дубеев. Они стояли спиной к ней, обнажённые по пояс, их смуглая кожа блестела от пота и ритуальных масел. Дивия замерла, не в силах отвести взгляд: один из Дубеев плавным, заученным до автоматизма жестом занёс тяжёлый ритуальный клинок над привязанным к алтарю человеком: очередной безликой жертвой, которую требовал ненасытный обряд услужения Богине Кали. Металл блеснул в огне, и Дивия почти физически ощутила, как на её собственные губы брызнуло что-то тёплое и солоноватое.       Голова пошла кругом. Воздух стал настолько густым от запаха крови и сандала, что лёгкие отказались дышать. Колени девушки подогнулись, мир перевернулся, и она начала падать на холодный пол. Но удара не последовало. Фиолетовая дымка, караулившая этот момент за ближайшим углом, мгновенно среагировала, плотным коконом перехватив падающее тело девушки. Пространство схлопнулось с сухим треском.       В следующую секунду Дивия рухнула на ковёр своей собственной спальни. Ритуальный дым в комнате начал стремительно оседать, втягиваясь обратно в кушетку, а фиолетовая масса на глазах стала уплотняться, теряя свою божественную четырёхрукую монументальность. Дымка переродилась, принимая облик земной, человеческой женщины: пугающе осязаемой, гибкой и совершенной в своей тёмной красоте.       Сарасвати сделала шаг вперёд, шурша тяжёлыми складками своего тёмного сари, которое теперь выглядело абсолютно реальным. Она подошла к тяжело дышащей на полу Дивии и, опустившись рядом, бесцеремонно положила свои тёплые ладони ей на плечи. Её пальцы слегка сжали ткань блузки, удерживая девушку на месте, пока Богиня в человеческом обличии наклонялась ближе, с искренним, почти плотоядным любопытством рассматривая каждую черточку лица своей безумной маленькой наследницы.

***

      Время потеряло свою линейность, день за днём связь Дивии с этой мудрой, безжалостной обольстительницей крепла, пуская корни в каждую мысль. Прежняя Дивия Шарма — испуганная индийская девочка, пытавшаяся мимикрировать под блеклый ландшафт неизвестной ей культуры, умирала, уступая место чему-то иному. Её существование сузилось до двух крайностей: академическому триумфу и ночным услужениям Богине.       В лекционных залах Дивия больше не чувствовала себя экзотическим сувениром. Напротив, теперь профессора бледнели под её прямым, немигающим взглядом, а сверстники испуганно замолкали, едва её тень падала на порог аудитории. Знания давались ей с неестественной лёгкостью. Тексты старинных трактатов по праву и философии, над которыми её сокурсники бились неделями, Дивия проглатывала за часы, словно их истинный смысл был давным-давно выжжен на на внутренней стороне её век, но это было лишь блеклым обманом настоящей жизни.       Месть её обидчикам стала обыденностью, жестоким ритуалом. Она больше не мстила за себя, а карала мир за его обывательскую глупость, принося сломанные судьбы к невидимому алтарю своей музы. Флер, чья былая самоуверенность испарилась после того, как её мускулистые руки однажды ночью свело судорогой прямо во время тренировки на спор, теперь обходила Дивию по самой дальней дуге, сбиваясь от одного её появления. Элли, лишившаяся своей грации, больше не помышляла о богатых блондинах с исторического, её преследовали ночные кошмары, в которых стены её комнаты шептали на санскрите. Дивия ломала их жизни небрежно, между делом, точно захлопывала надоедливую главу в своей книге.       Потому что всё её существо стремилось к ночи. Едва Оксфорд погружался в сырые, непроглядные сумерки, Деви запирала дверь своей безвкусной спальни. В этот миг цивилизованная студентка Оксфорда исчезала и наступали часы уединения с Богиней. Сарасвати больше не являлась в виде грозового фиолетового дыма — она принимала своё человеческое обличие, становясь осязаемой, тёплой и пахнущей жертвенным шафраном женщиной, чьи ладони ласкали плечи преемницы с нежностью.       Сарасвати впускала в разум своей маленькой наследницы познания, от которых смертные сошли бы с ума. Богиня ложилась с ней рядом, её длинные пальцы перебирали густые волосы Дивии, а шепот, похожий на шелест листьев, проникал в самую суть ее сознания. Открывала ей тайны сотворения и разрушения, показывала изнанку бытия, где не столь дюжина, сколько Басу и Шарма не просто правили людьми, а держали на цепи самих богов.       — Весь этот университет, вся эта суетливая Европа — лишь горсть праха у твоих ног. Ты пьёшь мои знания, ты принимаешь своё безумие. Скоро ты забудешь, каково это быть просто человеком. — шептала Сарасвати, прижимаясь губами к её виску, пока разум Дивии мутнел от притока древней, необозримой силы.       Дивия задыхалась в этих объятиях, её колотило от лихорадки, но она лишь сильнее прижималась к Богине, увязая в её порочном, божественном омуте. Она верила, что этот сладкий кошмар будет длиться вечно и ещё не знала, что бездна, которую она так усердно призывала, уже приготовила для неё свой главный, цикличный урок.       В тот вечер лондонское небо окончательно прорвало, оно рухнуло хлестким, ледяным ливнем, смывая остатки человеческого обличия с маленькой госпожи. Внутри неё больше не осталось места для осторожной мести или тонких игр: древняя, необузданная сила, слишком долго копившаяся в девичьем теле, сорвалась с поводка.       Она встретила очередного своего обидчика в пустынном, тонущем в полумраке переулке за кампусом. Дивия даже не помнила его лица, лишь глумливый изгиб губ, который секунду назад казался ей оскорблением не столько её, а той, кто всегда рядом. Обезумев от звенящей в ушах ментальной лихорадки, она резко вытянула руку вперёд. Пальцы судорожно согнулись, словно сжимая невидимое горло. Жертва захрипела, оторвавшись от земли. Лицо несчастного мгновенно налилось багрово-синюшным оттенком, а ноги беспомощно заболтались в воздухе. Одним лишь резким взмахом кисти Дивия швырнула живое тело в кирпичную стену. Глухой удар, хруст костей и новый взмах, несчастного швыряло из одного угла подворотни в другой, точно тряпичную куклу в руках разъярённого младенца. Кровь брызгала на серую брусчатку, смешиваясь с дождевой водой, но девушка не могла остановиться. Она смеялась дико, хрипло, захлёбываясь чужим ужасом.       — Ты ответишь мне за всё!       Сила оборвалась внезапно, оставив после себя дикую боль в висках. Осознание содеянного ледяной иглой прошило её разум. Напуганная до полусмерти собственной жестокостью, она бросилась бежать, не разбирая дороги, ворвалась в свою комнату, задыхаясь и капая грязной водой на ковры. Её рассудок разбился вдребезги, а в панике, ища спасения от настигающего кошмара, она рухнула перед бронзовым тришулом, увязая в исступлённом, почти животном поклонении Кали. Она скребла ногтями пол, шептала кровавые мантры, понимая самую страшную истину своей жизни: можно бежать от своих корней сколько угодно, пересекать океаны и прятаться за оксфордскими дипломами, но эти корни всё равно прорастут внутри тебя. Они задушат твою человечность, превратив в монстра.       Фиолетовый дым соткался из углов спальни мгновенно, принимая осязаемую форму. Сарасвати опустилась на колени рядом с бьющейся в истерике девушкой. Богиня мягко, но властно коснулась её лба, возвращая ту часть сознания Дивии, которая сейчас исходила горькими слезами и каялась в содеянном. Сарасвати была безжалостной к миру, но ей не нравилось видеть своё дитя страдающим и сломленным.       Дивия за руку потянула Богино на себя. В её глазах, полных безумия и боли, не было раскаяния перед богами — она искала не столько принятия своих грехов, сколько утешения в губах Сарасвати. И Богиня ответила ей.       Это была ночь, полная той единственной, удушающе-порочной любви, которую бессмертное существо могло подарить смертной женщине. Их тела сплелись на смятом шёлке постели; Сарасвати целовала её веки, стирая слезы, её ладони дарили покой, а губы забирали остатки связных мыслей. Богиня щедро отдавала себя, лаская девушку с нежностью, хотя сама прекрасно знала: к утру она сотрет это и этот ужас из памяти девушки. Бездна требовала чистого листа для нового цикла.       А её губы беззвучно умоляли о спасительном забвении. Она опустилась на колени прямо перед девушкой. Казалось они столько времени и без того находились рядом, но что-то было в этом неправильное в этот раз. Ведь теперь они казалось стали бо́льшим, чем человек и богиня. Человеческое обличие Сарасвати было совершенным обманом: её кожа казалась тёплым мрамором, а в глубине тёмных глаз, где теперь отражалось бледное лицо Шарма, не было и капли смертной жалости. Лишь плотоядная, вековая нежность кукловода к своей любимой игрушке.       — Ты так отчаянно бежишь от себя, маленькая госпожа, — прошептала опаляя губы. — Но ко мне ты всегда возвращаешься.       Длинные, прохладные пальцы Богини легли на шею Дивии, слегка сжимая её, не позволяя отвернуться. Сарасвати наклонилась и накрыла её губы своими. Этот поцелуй не был похож ни на что из земного опыта: он был глубоким, тягучим и властным, забирающим остатки кислорода из лёгких. На что та хрипло выдохнула прямо в её рот, чувствуя, как внутри неё рушатся последние барьеры воспитания. Она подалась вперёд, отвечая с той исступлённой страстью, на которую способны только люди, стоящие на краю бездны.       Сара плавно увлекла её за собой на кровать. Шёлковые простыни приняли их тела, мгновенно скомкавшись под тяжестью вспыхнувшей страсти. Пальцы скользнули по пуговицам белой блузки, безжалостно срывая ткань тонким ноготком с золотым украшением, обнажая смуглую, покрывшуюся каплями пота кожу. Каждый сантиметр её тела отзывался на прикосновения острой, почти болезненной сладостью. Ласки со стороны такого создания, не могли быть неприятны, этот цинизм знатока, знающего каждую уязвимую точку человеческой анатомии, чувствовался и в её глазах. Её ладони спускались к бедрам, сминая юбку, пока та окончательно не превратилась в ненужную ветошь на полу.       Драгоценная госпожа таяла в её руках: выгибалась навстречу этим прикосновениям, впиваясь ногтями в плечи Богини, оставляя на идеальной коже бледные следы, которые тут же затягивались сами по себе. В какой-то момент ей показалось, что над ней колышется не две, а четыре призрачные руки, удерживающие её за запястья, вжимающие в матрас, лишающие всякой возможности сопротивляться, однако этот контроль не пугал её — он даровал долгожданное освобождение от чувства вины. Подчинение Богине в таком ключе, полностью и вся -было самым чистым удовольствием, которое она когда-либо знала.       Задыхалась, её разум разрывался от притока чужеродных, древних образов, пульсирующих в такт их движениям: отблески костров, шепот на санскрите, вкус жертвенной крови и бесконечное, пьянящее чувство всемогущества.       — Да… — бредила девушка, пробуя на вкус её гладкую, пахнущую сандалом кожу. — Не оставляй меня…       Сарасвати лишь молча, торжествующе улыбалась в темноте, двигаясь всё быстрее, доводя до того пика, где человеческий рассудок окончательно капитулировал пред божественным безумием.       — Я всегда буду рядом.       Когда оргазм накрыл девушку, заставив её тело судорожно содрогнуться в финальном порыве, та крепко прижала её к себе, вбирая в себя этот крик и эту слабость.       Она гладила девушку по влажным волосам, пока её дыхание медленно выравнивалось в предрассветной тишине. Сарасвати знала, что эта ночь лишь мимолётный каприз, сладкий опиоид, который она лично сотрет из памяти этой девочки через несколько часов, возвращая её на круги своя, но сейчас, в затихающем полумраке спальни, оголенная Богиня властвовала над телом и душой своего продолжения целиком и полностью.

***

      На следующее утро бледный рассвет лениво пробился сквозь стрельчатое окно. Дивия открыла глаза, ощущая странную, свинцовую тяжесть во всём теле. Оголённой, пахнущей сандалом Богини рядом не оказалось. Постель с её стороны была холодной и гладкой, словно к ней никто не прикасался. Дивия приподнялась на локтях, растерянно озираясь вокруг. В голове стоял странный туман, а в памяти брезжил лишь смутный, пугающе реалистичный сон о крови, фиолетовом дыме и невероятно нежных, ласкающих руках.       — Просто сон… — прошептала она пересохшими губами, пытаясь отогнать липкое чувство дежавю.       Она быстро оделась и выскочила. Всё казалось привычным, пока она не вышла в коридор общежития. Там, прислонившись к стене с видом полноправных хозяек жизни, её ждали три девицы.       Элли, высокая блондинка с короткой стрижкой… Софи, нервно перелистывающая детектив… Флер, лениво поправляющая ремень. Они говорили ровно о том же, о чём, как казалось Дивии, они уже говорили в её «сне». О кофейных плантациях, о комнате профессора Маккарти, о порножурналах.       Повторное проживание этого дня, слово в слово, шаг в шаг, не на шутку напугало. Страх, сковавший внутренности, заставил её усомниться в собственной вменяемости. Это не могло быть сном, как реальность могла повернуться вспять?       Через час, стараясь не демонстрировать своего ужаса, Шарма стояла у своего шкафчика в гулком университетском коридоре. Вокруг сновали сотни студентов, но девушке казалось, будто сквозь эту толпу, прямо ей в затылок, направлен чей-то пристальный, тяжелый взгляд. Воздух вокруг на мгновение едва заметно колыхнулся фиолетовым маревом.       Она резко зажмурилась от внезапной, острой вспышки головной боли, а когда с трудом разомкнула веки, её левый глаз на долю секунды отливал неестественным, призрачно-серым цветом — глазом той, кто продолжал невидимо наблюдать за своей безумной наследницей из темноты нового, начавшегося заново дня.