Коробка с братом

Бывший заводской цех, а нынче просто заброшка на окраине. На нём серый снег, ржавчина и битый кирпич. Идеальный пейзаж. Две фигуры пробирались сквозь темень и гору мёртвых станков. Они не шли рядом. Эндрю двигался впереди, намеренно задавая темп, который Эшли с её одышкой было трудно держать. Он тащил увесистый спортивный баул, перекинутый через плечо. Ткань сумки была тёмной и влажной в некоторых местах. Эшли прижимала к груди рюкзак поменьше. Её дыхание вырывалось наружу неровными, влажными толчками. Кхе. Кхе. Звук был сухим, царапающим. Эндрю не обернулся. Кхе-кхе. Кхрр~ Она споткнулась о кусок арматуры, торчащий из бетонного пола. Тихо выругалась, но не попросила помощи, много чести. Эндрю шёл впереди планеты всей: глядя прямо перед собой. — Э-Эндрю-у~ далеко нам ещё? — голос Эшли прозвучал громче, чем она рассчитывала. Эхо метнулось под сводчатый, пробитый в нескольких местах потолок и вернулось обратно раздражённо. — Эндрю!! Эндрю идёт первым. Ткань спортивной сумки промокла насквозь... не от дождя. Что-то тёмное проступило снаружи, расплылось пятном по брезенту, и он несёт эту сумку так, будто в ней не тридцать килограммов расчленённого человека, что валялся в потаённых углах морозилки, а его собственная совесть, которую он пытается выбросить, но рука не разжимается. Эшли плетётся сзади. Её дыхание рвётся наружу влажными толчками — «кхе-кхе», — но она не просит остановиться. Она смотрит на его спину, на позвонки, выпирающие сквозь мокрую футболку, и думает о том, как эти позвонки будут хрустеть под её пальцами, если он упадёт. Если она упадёт. Если они оба рухнут в этом цехе и не встанут, то тогда не придётся ничего жечь. — Аргх~ Здесь сойдёт, — бросил он через плечо, кивая в сторону. Он уже опустился на корточки, расстёгивая молнию мешка. Лицо не выражало ни отвращения, ни злобы — ничего! Абсолютно! Тогда, в квартире, он был хотя бы живой, а сейчас как пленный Румын. Это бесило Эшли. Огромная, чёрная. Внутри — темнота, пахнущая гарью и чем-то ещё. Тем, что жгли здесь до них. Может быть, старые станки. Может быть, не станки. Эшли сбрасывает рюкзак на пол. Звук глухой — бетон, усыпанный крошкой, принимает ношу без жалобы. Садится на перевёрнутый ящик. Её руки трясутся. Не от холода. От кашля, который она подавляет, прижимая кулак ко рту. — Уютненько, — говорит она, оглядываясь. — Прямо как дома. Или в склепе. Эндрю не отвечает. Он опускается на корточки перед баулом, расстёгивает молнию. Эндрю развязывает горловину баула. Пальцы скользят по узлу — он затянул его слишком туго, когда они грузили сумку в машину. Нейлоновая верёвка въелась в кожу. Он тянет. Узел поддаётся не сразу — сначала скользит, потом застревает, потом с мокрым, чмокающим звуком распускается. Он откидывает край сумки. Запах ударяет первым. Не тот сладковатый, к которому он уже привык в квартире. Тем, что было до того, как мясо стало мясом. Пахнет чужим потом, дешёвым одеколоном, который он чувствовал, когда тащил тело по лестнице, прижимая к себе, как любовника. Пахнет страхом, который выделил этот человек за секунду до того, как нож вошёл в шею. Эндрю знает этот запах. Он чувствовал его в детстве, когда стоял у ящика и слушал... Внутри баула три пакета. Чёрные, перемотанные скотчем. Скотч набух, стал липким от влаги, которая проступила сквозь пластик. На одном из пакетов красуется пятно. Тёмное, расплывчатое. Жирное. Эндрю смотрит на это пятно и вспоминает, как отрезал руку. Тесак вошёл в плечевой сустав не с первого удара. Первый — скользнул по кости, оставил белую зарубку. Пришлось бить ещё раз. И ещё. Хруст был влажным, глухим, как будто ломали не кость, а сырую ветку. Кровь брызнула не сразу, а потом ударила в лицо. Тёплая. Сладкая на вкус. Он облизывает губы сейчас, в цехе, и всё ещё чувствует её. — Помоги мне, — говорит Эндрю обыденно. Эшли не двигается. Сидит на ящике, смотрит на пакеты. Её лицо в сером свете, сочащемся сквозь разбитые окна, бледное, как у покойницы. Синяк на шее... от его пальцев. Вчерашний, уже налился багровым, почти чёрным. — Ты сам хотел, — говорит она. — Твоя идея — жечь. Твоя ответственность — тащить. Я только смотрю. — Эшли. — Что? — Она наклоняет голову, и волосы падают на лицо — спутанные, грязные, с колтунами на затылке, где она не расчёсывалась уже неделю. — Не дуйся. Я же здесь. Я даже кашлять перестала, пока ты пакеты вынимаешь. Видишь, как я тебя уважаю! Она врёт. Кашель всё ещё там, в груди, ждёт своего часа. Эндрю слышит влажное клокотание, когда она делает вдох. Но он не спорит. Берёт первый пакет, перекидывает через плечо, тащит к печи. Пакет тяжёлый. Неподъёмный. В нём — туловище. Без головы, без рук, без ног. Только торс — рёбра, позвоночник, внутренности, которые они вынули не все, потому что устали, потому что пальцы скользили в крови, потому что Эшли сказала: «Кости всё равно сгорят, а кишки мы уже выбросили». Эндрю чувствует, как этот комок плоти перекатывается внутри пакета, когда он тащит его по бетонному полу. Чувствует, как сквозь пластик проступает что-то тёплое. Но это не кровь. Кровь уже вытекла. Это жир. Трупный жир, который тает от тепла его рук. Он швыряет пакет в печь. Получается глухой удар о чугунную решётку. — Осторожнее, — говорит Эшли из-за спины. — Не разорви. А то придётся собирать по кусочкам. Как пазл. Помнишь, мы в детстве собирали пазлы? Ты всегда злился, когда я теряла деталь. — Заткнись, Эшли. — А я не про пазлы. Я про... ну, ты понял. Она усмехается. Эндрю не оборачивается. Берёт второй пакет с ногами. Этот легче. И короче. Рукава штанин всё ещё болтаются на обрубках — серые, дорогие, с фирменной нашивкой, которую они не срезали. Эндрю смотрит на эту нашивку и думает о том, что этот человек покупал эти штаны, наверное, в нормальном магазине. Приходил домой, примерял перед зеркалом. Жена говорила: «Тебе идёт». Дети бегали вокруг, хватали его за ноги. Теперь эти ноги в мусорном пакете. И он тащит их к печи, чтобы сжечь к чертям собачьим. Он швыряет пакет следом. Эшли встаёт. Подходит ближе. Встаёт за его спиной — так близко, что он чувствует тепло её тела сквозь мокрую одежду. Её дыхание — влажное, с металлическим привкусом — касается его шеи. — Последний, — говорит она. — Давай я помогу. — Не надо. — Эндрю, ты меня брезгуешь? — Её голос становится ниже, вкрадчивее. — Я уже вся в этом. С ног до головы. Мы оба... Она не договаривает. Потому что третий пакет — с руками — лежит на полу, и она наклоняется, чтобы взять его, и её рука скользит по чёрному пластику. Пакет лопается негромко. Звук такой, что как будто кто-то чихнул в подушку. Но содержимое вываливается на пол сразу, без паузы — тяжёлым, влажным комом, который распадается на части, едва коснувшись бетона. Руки. Две мужские руки. Отрезанные по локоть. Пальцы скрючены в неестественном положении. В жесте, который этот человек сделал за мгновение до того, как нож вошёл в шею. Может быть, он хотел защититься. Может быть, хотел оттолкнуть. Может быть, просто вскинул руки в последнем «зачем?». Теперь они лежат на бетонном полу цеха, залитые тем же серым светом, что и всё вокруг, и выглядят так, будто их сюда бросили, а не выронили. Эшли смотрит на них. Стоит неподвижно, опустив руки по швам. Её лицо не выражает ничего. — Подбери, — говорит Эндрю. Голос глухой, срывающийся. Она не шевелится. — Подбери, Эшли. — Я не могу. — Её голос вдруг становится детским. Тонким и чужим. — Эндрю, у него пальцы шевелятся. Он смотрит на руки. Пальцы не шевелятся. Это игра света, тени от облака, проплывшего за разбитым окном. — Они не шевелятся. Ты просто испугалась. — Я не боюсь. Я никогда не боялась. Но они... — Она замолкает. Прижимает ладонь ко рту. Кашель вырывается наружу — глубокий, влажный, с бульканьем. Она сгибается пополам. Когда выпрямляется, на губах — розовая ниточка. — Они похожи на его руки. Того мужчины. Которого мы убили. — Это его руки и есть. — Нет, не его. — Она мотает головой. Волосы прилипли к щекам, ко лбу, к шее. — Его я не помню. Я помню только... когда мы тащили его, я держала за ноги. А ты за руки. Я не смотрела на руки. Я смотрела в спину. На куртку. На то, как она намокла от крови. А теперь я смотрю на эти руки и... Она замолкает. Эндрю не ждёт. Он наклоняется, берёт одну руку за запястье. Кожа ледяная, скользкая, с уже начавшимся зелёным отливом в том месте, где плоть соприкасалась с пластиком. Пальцы скрючены, ему приходится с усилием разжать их, чтобы взять руку в ладонь. Хрустят суставы. Леденящий, сухой звук, похожий на треск сухой ветки. Он бросает руку в печь. Вторая летит следом. — Всё, — говорит он. — Готово. Эшли смотрит в печь. На три чёрных пакета, которые лежат на решётке, как три мешка с мусором. Как три мешка с тем, что больше никогда не будет человеком. — Бензин, — говорит она. — Ты взял бензин? Эндрю кивает. Достаёт из рюкзака канистру — пятилитровую, купленную на заправке за наличные без гадкого чека. Отвинчивает крышку. Запах бензина ударяет в нос — резкий, химический, живой. Он льёт не глядя — на пакеты, на решётку, на стенки печи, на бетонный пол у входа. Бензин растекается лужей, испаряется, смешивается с запахом ржавчины и мазута. Эшли берёт у него из рук канистру, отставляет в сторону. — Зажигалку дай. Он достаёт зажигалку — дешёвую, пластиковую, прозрачную, с зелёной жидкостью внутри. Передаёт ей. Она крутит зажигалку в пальцах. Смотрит на пламя, которое ещё не зажгли, но которое уже есть — в её голове, в её глазах, в том, как её пальцы сжимают колёсико. — Эндрю, — говорит она. — Что? — Ну что ж... Горит сарай гори и хата? — Хах... Да. Эшли. Гори в огне да по-ярче. Она кивает. — Просто... хотела услышать, как ты это скажешь. Передает ему зажигалку. Эндрю чиркает колёсиком. – Представь, – его голос стал ласковым.– Представь, что я мог бы облить тебя бензином и кинуть зажигалку. Или засунуть в печь и закрыть? Тишина. Где-то стекала вода с крыши. Гулял сквозняк через окна. – Ха-ха.– Нервный смешок.– Что бы ты предпочла? – Только после тебя... Я тебя знаю, слиняешь при первой же возможности к какой-нибудь юбке... – Разумеется, от тебя другого ответа и не ожидал. – Будто бы ты так не поступил! – Конечно поступил. – Мог бы подыграть гандон! Оставишь меня сейчас тут подыхать, а я и так и сяк долго не протяну. – Ха-ха, расслабься, конечно нет... Эндрю отвернулся, но она услышала смешок. – Может через 60 лет бы вернулся... Эндрю я тебя знаю! Только дай волю. –Хмыкнула и открыла рюкзак. Поднес зажигалку к тушкам. Огонь вспыхивает не сразу. Сначала — маленький, оранжевый язычок на фитиле. Потом он касается бензиновой лужи — и мир взрывается. Пламя взметнулось вверх, лизнуло свод печи, отразилось от стен — и цех наполнился светом. Оранжевым, почти красным, пульсирующим в такт тому, как огонь пожирал бензин, пластик, ткань, плоть. — Боже... — Бога здесь нет, — отрезала Эшли, не отрывая взгляда от пламени. — Кхе... хах...Если бы он был... он бы отвернулся от нас ещё в том подвале, когда мы забили Нину. Эшли вздрогнула от холода тянущегося с окна. Подошла поближе к огню. — Ты же обещала никогда не говорить о ней, — прошептала он. Хотя... На секунду запнулся. Потёр ледяные ладошки. — Я тоже много чего обещал. М-м. Я обещал матери заботиться о тебе. И обещал себе, что никогда не стану таким, какой сейчас. Я даже обещал Джулии, что у нас будет нормальная жизнь. И посмотри, где я! В аду с Эшли! Аргх~ ебаный пиздец... Э-эшлии... Она ничего не ответила. Пламя гудело в старой печи, отбрасывая на его лицо причудливые, танцующие тени. Жар волнами расходился по цеху, но Эшли было холодно, всё чаще в последнее время. Тишина. Только треск огня, пожирающего плоть, и далёкий, тоскливый вой ветра в разбитых окнах. Эшли вздрогнула от холода тянущегося с окна. Подошла поближе к огню. Опустилась на какой-то ящик, обхватив себя руками. Она выглядела маленькой и замёрзшей. Смешная девочка в нелепой, грязной кофте, которая пыталась выглядеть страшным взрослым демоном, но сейчас напоминала лишь потерявшегося ребёнка. Кхе. О ткашлялась и вытерла губы тыльной стороной ладони размазывая капли крови. –Взгляни на меня, – пробормотала она обращаясь в пустоту. – Я королева заброшки. Владыка ржавых труб! Склонись перед мной, жалкий холоп! М-м... Кх-рр~ Она сплюнула на пол. Слюна легла на бетон тёмным, маслянистым пятнышком. Эндрю стоял в десяти шагах, у печи, и делал вид, что не смотрит. Но она прекрасно знала, что смотрит. — И что нам теперь делать, а, смертничек? Так и будем сидеть тут, пока остатки не прогорят, а потом разбежимся в разные стороны? М-м? — Мы не можем разбежаться, — он горько усмехнулся. — Ты прекрасно это знаешь. Я или прихлопну тебя на месте насадив на подобие шампура, или так уж и быть, уйдем вместе припеваючи. И я единственный, кто знает всё о тебе. Эшли тяжело вздохнула. Драматично поправляя воротник, чтобы согреться. – Вот значит как, –прошептала она поднимаясь с ящика и подходя ближе. – Романтик херов, хах. Кхм... Знаешь, из всех парней, что сердечно желали сдохнуть, ты это делаешь лучше всех~ –Годы тренировок. – Ну ещё бы... Эндрю...– Замялась на секунду. – А если я всё таки подохну раньше?.. Пообещай мне, что не бросишь здесь!! Она подорвалась и подошла к нему. Упала в объятия уткнувшись носом. Учуяла дешёвый аромат геля для душа, одеколона и хлорки. Эндрю стоял неподвижно. Его руки висели вдоль тела, не то отвергая объятие, не то просто не зная, куда их деть. Прошло пять секунд. Десять. Эшли уже собиралась отстраниться, пробормотать какую-нибудь колкость, чтобы сохранить лицо, — но тут его ладони легли ей на спину. – Не брошу, не брошу... Только шкуру спущу и иди... – Забирай, кожа да кости... Бракованный товар. – Хорошее дело браком не назовут.– Засмеялся и уткнулся носом в макушку её волос. — Ты не нормальная женщина, Эшли. — Ой, да неужели? — она хмыкнула. — А то я не заметила. Кхрр. Уже представляю как ты стоишь на одном колене. Как протягиваешь мне это дурацкое кольцо. И говоришь что-нибудь... ну, не знаю. Что-нибудь тупое и красивое. Как в мелодрамах! — Я не умею красивое, — буркнул он. — Я умею только тупое. — Ну так скажи тупое. Он помолчал. Потом его ладони скользнули выше, к плечам, и он чуть отстранил её от себя — ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо. Глаза у него были красные от дыма и недосыпа. — Лейли Грейвс, — произнёс он, и голос его был хриплым, но ровным. — Кольца у меня нет. Денег у меня нет. Будущего у нас нет. Ты кашляешь кровью. Я на грани того, чтобы окончательно свихнуться. Но если бы всё это было — и кольцо, и деньги, и будущее, — я бы надел его тебе на палец и сказал: «Носи. И пусть весь мир катится к чёртовой матери, потому что мы с тобой переживём его. Или сдохнем вместе. Третьего не дано». Вот такое тупое и некрасивое. Устраивает? Эшли моргнула. Потом ещё раз. Уголок её губ пополз вверх — медленно, неуверенно, словно она сама не верила, что улыбается. — Вполне, — выдохнула она. — Вполне устраивает. Кхе. Ты и правда не умеешь красивое. Но тупое у тебя получается отменно. — Практика, — напомнил он. — Многолетняя. Она взяла его руку и поднесла к своей щеке. Прижалась. Закрыла глаза. Наслаждаясь треском останков. Мусор догорал. Треск становился реже, глуше — как последние слова умирающего, когда смысла уже не осталось. — Тишина — это единственное, что у нас получается хорошо, — сказал он наконец. — Все остальные наши проекты идут по пизде. Но тишина.. это даа. Тишину мы освоили в совершенстве. — Может, нам открыть похоронное бюро? — предложила она, и в голосе её звякнул знакомый ехидный колокольчик. — «Грейвсы. Семейный подряд». Кхе. Фамилия подходящая. Ха-ха. — Нас вычислят через неделю. Мы не умеем вести бизнес. — Мы не умеем вести ничего, кроме трупов, — согласилась она. — Но согласись, звучит красиво. Я бы заказала вывеску. Чёрный фон, золотые буквы. И цветы у входа, хм.. например, лилии. — Ты ненавидела лилии. Говорила, что они воняют мертвечиной. — Поэтому и предлагаю, — она усмехнулась. — Честный маркетинг. Заходишь — и сразу чувствуешь: да, здесь тебе и место. Она сделала шаг к нему. Встала вплотную. Так, что он чувствовал жар от её тела, смешанный с жаром от печи. — Ты боишься? — спросила она. — Да. — Я тоже, — она взяла его за руку. Пальцы были ледяными, но вцепились так, будто она собиралась сломать ему кости. Она тянется к нему. Хочет поцеловать как раньше. У неё это ловко получилось. Но он не позволяет. Он перехватывает оба запястья, одним движением, сжимает так, что кости хрустят. Она вскрикивает от неожиданности. — Э-эндрю, что ты... — Заткнись, — говорит он. Голос такой же, каким он сказал «помоги мне» несколько минут назад. — Ты думаешь, я не знаю, что ты затеяла, м? Он разворачивает её. Она упирается — вскидывает руки, пытается оттолкнуть, но он сильнее. — Пусти! — Она бьёт его локтем в грудь — раз, другой. Удары скользят, не причиняя боли. — Эндрю, пусти, я сказала! – Сию секунду~ Эндрю толкает её вперёд — к печи, к горячему кирпичу, к жерлу, из которого вырывается пламя. Она упирается ногами в бетонный пол, скользит, но он тащит её, не обращая внимания на её сопротивление. Её кроссовки оставляют тёмные полосы на серой пыли. — Не надо, — говорит она. Голос меняется — теряет насмешливость, становится выше, тоньше. — Эндрю, пожалуйста, не надо... — Почему? — Он наклоняется к её уху. Дышит — горячо, влажно. — Спылу с жару, просто загляденье! Его рука ложится ей на горло. Пальцы смыкаются на её шее у самой гортани, там, где пульс бьётся чаще всего. Он чувствует этот учащенный пульс. Чувствует, как её горло сжимается под его ладонью. Она хрипит. Пытается вдохнуть — не получается. Руки взлетают вверх, вцепляются в его запястье, пытаются оторвать его от себя. Ногти царапают кожу — остро, больно. Он не чувствует. — Энд... — выдыхает она. — Энд... дри... Он сжимает сильнее. Её глаза расширяются. Она узнаёт того, кем он всегда был, кого она создавала годами, приказывая, манипулируя, требуя. «Ты мой, Энди». И вот он здесь. Прошу любить и жаловать. Она перестаёт сопротивляться. Руки падают вдоль тела. Тело обмякает — он держит её только за горло, прижимая к себе, не давая упасть. Её глаза закатываются. Белки блестят в оранжевом свете пламени — влажные, почти зеркальные. Зрачки уходят вверх, под веки, и на секунду ему кажется, что она умерла. Что он пережал слишком сильно, что воздух не прошёл, что он убил её — прямо здесь, у печи, где горят останки их жертвы. Слышно это — хрип, сип, воздух с трудом проталкивается через горло, зажатое его пальцами. — Эшли, — зовёт он. Она не отвечает. Её веки трепещут — не открываются. — Эшли, дорогая, ты меня слышишь? Еле-еле кивает. Едва заметно. Голова почти не двигается — только подбородок чуть опускается, касаясь его пальцев. Он отпускает горло. Не сразу. Пальцы разжимаются медленно — сначала большой, потом указательный, потом остальные. На её коже остаются красные отпечатки, которые завтра станут синяками. Она делает вдох. Глубокий, судорожный, со свистом. И закашливается — «кхе-кхе-кхе», — сгибаясь пополам, вырываясь из его хватки. Он не держит. Он смотрит, как она кашляет, как из глаз текут слёзы, как она хватает ртом воздух. Она выпрямляется. Поворачивается к нему. Лицо красное, мокрое, в разводах туши, которая потекла от слёз. — Ты... — начинает она. Голос сорван, почти пропал. — Ты... конченый... Он не отвечает. Тогда она бросается на него. Чтобы вцепиться. Пальцы в его волосы, ногти в его шею, зубы в его губу — она кусает, рвёт, царапает. Он отталкивает её. Она возвращается. И бьёт её. Не сильно, открытой ладонью по щеке. Голова её мотнулась в сторону, волосы взметнулись, но она не остановилась. Снова вцепилась в него. Снова царапает. Снова кусает. Оба хотят одного — уничтожить другого ровно настолько, чтобы остаться живым. Он хватает её за волосы — наматывает пряди на кулак, дёргает вверх, заставляя запрокинуть голову. Её шея открывается — там, где только что были его пальцы, уже проступают синяки. Он наклоняется и кусает её. В шею, в то самое место, где пульс бьётся под тонкой кожей. Она вскрикивает — высоко, тонко, почти по-детски. Из глаз текут слёзы — не от боли, от чего-то ещё, чему она не даёт названия. И отбрасывает её на пол. Эшли падает на колени — бетон встречает её тяжело, удар отдаётся в коленных чашечках, в позвоночнике, в зубах. Хочет встать — он не даёт. Хватает за плечо, переворачивает на живот, нажимает на спину между лопатками. — Не двигайся, — говорит он. Голос — ровный. Как будто она не царапала его лицо. Она не двигается. Тело не слушается. Силы кончились... вся ярость, весь страх, весь адреналин вышли вместе со слезами, с кашлем, с криком, который она проглотила, когда он вцепился зубами в её шею. Он стягивает её джинсы. Эшли не сопротивляется. Даже не пытается. Лежит на холодном бетоне, прижатая его рукой, и смотрит в темноту под печью — туда, где горят пакеты, где плавится пластик, где плоть превращается в пепел. Он входит в неё грубо. Она вскрикивает. Коротко, сдавленно, закусывая губу до крови. Внутри адская боль. Сухая, острая, режущая. Но где-то под болью, глубоко, там, где она не хочет смотреть, уже разгорается что-то ещё. Тепло, которое не имеет права быть здесь... Которое предаёт её. Он двигается. Ритмично, вбиваясь в неё, как в кусок мяса. Его пальцы впиваются в её бёдра — там останутся синяки. Его дыхание — хриплое, рваное — обжигает её затылок. Она не двигается. Не стонет. Не плачет. Лежит и смотрит в темноту, считая удары — его, свои, сердца, которое бьётся где-то в горле, в висках, в том месте, где он входит в неё. Потом рука, которой он прижимал её к полу, скользит вверх. Пальцы находят её горло и слегка придушивают. — Кончай, — шепчет он ей в ухо. — Я хочу, чтобы ты кончила. Она мотает головой. Нет. Не сейчас. Не так. Не после того, как он душил её. Не после того, как она царапалась. Не после того, как он взял её силой, на бетонном полу, у печи, где горят человеческие останки. Он сжимает пальцы на её горле. Чуть-чуть. Не так, как в первый раз — не перекрывая дыхание. Просто нежное напоминание. И её тело предаёт её. Глубоко внутри всё сжалось. Там, куда он входит. Стенки влагалища сжимаются — неконтролируемо, судорожно, как будто пытаются вытолкнуть его, удержать, и то, и другое одновременно. Потом — тепло. Разливающееся оттуда вверх, в живот, в грудь, в горло, в голову. Она пытается подавить это — закусывает губу до новой крови, впивается ногтями в бетонный пол, царапает его, ломая ногти, — но тепло не уходит. Она знает, что сейчас произойдёт. И ненавидит себя за это. — Д-да, — шепчет она. — Пожалуйста... Оргазм накрывает её внезапно — как удар под дых, как падение в ледяную воду. Она выгибается дугой, приподнимаясь на руках, запрокидывая голову, открывая рот в беззвучном крике. Её трясёт неконтролируемой дрожью, от пальцев ног до макушки. Внутри всё ритмично пульсирует. Он кончает следом. В неё. Глубоко. Она чувствует горячие толчки, влагу, которая смешивается с её собственной, с кровью, с потом. Он падает на неё сверху. Тяжёлый, мокрый, обессиленный. Его лицо утыкается ей в затылок. Дышит тяжело, рвано, как после бега. Она лежит под ним — на бетонном полу, в луже собственной крови, в его сперме, в пепле, который прилетел из печи и осел на их коже тонкой серой пылью. Она закашлялась. Кровь — настоящая, из лёгких — вырвалась наружу и потекла по подбородку, капая на бетон. Кап. — Эндрю, — выдохнула она. Голос был чужим — сиплым, мокрым. — М-м-м? — он не поднял головы. — Ты меня... изнасиловал. Пауза. — Да, подумаешь... А ты кончила. — Заткнись, — прошептала она. — Заткнись, заткнись, заткнись... Она хотела заплакать. Но слёзы не пришли. Только кашель. Только кровь на губах. Только влага между ног, которая всё ещё вытекала из неё, смешиваясь с бетонной пылью. Он медленно, тяжело поднялся. Встал на колени рядом с ней. Посмотрел на неё — лежащую на боку, с задранной футболкой, со спущенными джинсами, с кровью на губах и под ногтями. — Эшли, — позвал он. Она не ответила. Эндрю любезно протянул руку. Она не взяла. Тогда он сам поднял её — схватив за локоть, рывком поставив на ноги. Она покачнулась, упала на него, прижалась лбом к его ключице. И стояла так, как вскопаная. — Ну, хаха— сказал он. — мы хорошо сходили. Она не ответила. Только тряслась, как осиновый лист.