Коробка с братом

Нетронутый тест лежал на тумбочке и ждал своего часа. Всё это время Эндрю дремал и считал овец от скуки, чтобы не думать о всём содеянном. Эшли сделала тест утром. Эндрю смотрел в ноутбук, делал вид, что работает. Но слышал, как шуршит фольга, как она мочит полоску в стакане с водой. Слышал, как замерло её дыхание на пятой секунде. Как тяжело вздыхала. — Две, — сказала она. Пальцы лежали на клавиатуре, не двигаясь. Он смотрел на отражение Эшли в чёрном стекле ноутбука. Ебало так забавно перекосоебило, в уме дорисовал клоунский нос. Бип-бип! — Две, — повторила она. Теперь громче. — Эндрю, ты слышишь? Две полоски. Беременна. — Я не глухой, — сказал он. Голос не дрогнул. — И не слепой. Я вижу отражение. Встала за его спиной. Положила тест ему на плечо — пластиковый, влажный от её пальцев, с двумя розовыми линиями, которые пульсировали в такт его сердцу. Бум-бум-бум. — Ты сделал это! Конченный гандон!! Ты, Эндрю! В ванной. На кухне пока ебашила борщи! В цехе, когда мы жгли остатки! Ты знал, чем это грозит. А может этого и добивался сам, а!? Горе папаша... — Заглохни, — сказал он. Всё так же ровно. Но пальцы на клавиатуре сжались, побелели костяшки. — Подавись, Эндрю, — она обошла его, встала напротив на корточки, заглянула в глаза. Тест всё ещё сжимала в руке, как нож. — Я знаю ты хотел этого. Хах! Да ладно тебе! Не признавайся, трус, не надо. Но ты хотел. Всё и так понятно. Медленно оторвал глаза от экрана. Посмотрел на пугало. Выдал нервный смешок и прикусил палец руки. Уголки губ непроизвольно дёрнулись вверх. —... Хаха... ты думаешь, я боюсь? — спросил он. — Ты думаешь это заставит меня плясать под твою дудку? Матерей одиночек везде хватает. — Я не заставляю тебя плясать, — она покачала головой. — Я просто сообщаю, что МЫ будем родителями. – Лейли, ты в дочки матери в детстве недогулялась? Не понимаешь всей серьезности? Афх~– сам себя демонстративно ударил по лбу — Что я с тобой нянчусь... Аборт, завтра же найдём клинику. Я заплачу. Она замерла. Тест выпал из её руки, покатился по бетонному полу, описал полукруг и замер у ножки ящика. Две розовые полоски смотрели в потолок — издевательские, насмешливые, живые. — Нет, — сказала она тихо. — Что значит нет? — он встал, навис над ней. Тень от его тела закрыла её целиком — маленькая, жалкая, в его растянутой футболке, с голыми ногами, перепачканными бетонной пылью. — Ты не в том положении, чтобы перечить, дорогая. — Я говорю «нет» аборту, — она поднялась, встала в полный рост, упёрлась ладонями в его грудь, оттолкнула на шаг. Не сильно, он сам отступил, не ожидая сопротивления. — Ты не будешь решать за меня, скотина!! — Ты не оставишь ребёнка, — сказал он, и голос его дрогнул впервые за этот разговор. — Ты не сможешь. У нас нет денег. Нет жилья. Нет будущего. Ты хочешь родить в бойлерной? На бетонном полу, среди крыс и труб? Лицо Эндрю резко помрачнело. – В кого ты такая тупая сука!? Боюсь это заразно, да бляяядь...– жалобно закрехтел. – в этой реальности мы снимем продолжение сербскому фильму, и ты понимаешь о чём я, Эшли! Он шагнул к ней. Больно сжал за плечи, вдавил пальцы в ключицы. Она не отшатнулась. Смотрела прямо, щурясь. — Ты думаешь, я позволю этому случиться!? Чтобы какой-то… какой-то комок плоти встал между нами? Мы — это ТОЛЬКО я и ты. Третьего не дано. Ты сама это придумала! Тысячу раз говорила... А теперь хочешь всё сломать!? Из-за него!? Эндрю разжал плечи. Приблизился лицом к лицу. – Ты хочешь возродить династию Габсбургов? На кой хер тебе это сдалось!? — Ты не тронешь его, — отступила на шаг, встала у стены, прижалась спиной к холодному бетону. — Потому что если ты тронешь, то я убью тебя. Я найду способ. Я перережу тебе горло во сне. Я подсыплю яд в кофе. Я сделаю всё, что угодно. Не один ты самый умный! Эндрю отвернулся и поволокся к стене. «Даже когда я насиловал её, она орала как сумасшедшая от удовольствия. Она всегда получала своё. Щас же. Не с этим ребёнком. Я не буду отцом, это не входило в мои планы: становиться родителем ангелочка-инвалида... Мерзость даже для меня». Со всей дури ударил ногой по трубе. Металл загудел, застонал, эхо прокатилось по бойлерной, ударилось в стены, вернулось обратно. Боль отрезвила. Схватился за ногу. — Конечно, Эшли, — сказал не оборачиваясь. — Оставляем. Но ты пожалеешь. Ты пожалеешь, что настояла на этом. Когда ребёнок родится с волчьей пастью. Или с сердцем, которое не бьётся как надо. Или когда он вырастет и возненавидит нас. Ты пожалеешь, Эшли. И я скажу тебе: «Я же говорил», если не прибью кого-то раньше... Вопрос времени. — Не скажешь, — она подошла к нему, положила ладонь на спину, где позвонки выпирали сквозь тонкую ткань футболки. — Потому что ты будешь его любить. Так же, как любишь меня. Вопреки здравому смыслу. – Насильно мил не будешь. – О, Эндрю, ещё как БУДЕШЬ. — О, Эшли, — он расхохотался, как ворона.— Ты перережешь мне горло? Ты? Только в мечтах, во сне ты уже в гробу. Ты убьёшь меня? Сама в это веришь? Он шагнул к ней. Одним движением перехватил её запястья, вывернул, заломил за спину. Жалобно, с хрустом. — Пусти, сука! — Она брыкалась, пыталась ударить его ногой, но он отступил в сторону, и удар пришёлся в пустоту. — Пусти, я сказала! — А что ты сделаешь, если не пущу? — прошептал он ей на ухо. Горячее дыхание обожгло кожу, заставило её зажмуриться. — Укусишь? Плюнешь? Обидишься? Твоя магия больше не работает, Эшли. Твои «Энди, пожалуйста» и «ты мой, Энди» — это пустой звук. Я давно не мальчик, который делает всё по твоему приказу. И я не собираюсь добавлять к трупам ещё один — нерождённый — только потому, что моя сестра решила поиграть в мамочку. А как только надоест – на сковородку. Перестала дёргаться. Стояла, прижатая к стене, с заломленными за спину руками, с запрокинутой головой, и смотрела на него снизу вверх. В её глазах не было страха. Только усталость и горечь. — Ты не сделаешь аборт, — ласково промурлыкал — Я отвезу тебя в клинику, сяду рядом, подержу за руку. А когда они выскребут из тебя этого паразита — мы уедем. — Нет, — сказала она. Просто. Сухо. Без надрыва. — Что? — Я сказала — нет. — Она дёрнулась, вырвала запястья из его хватки — неожиданно сильно, резко, так что он пошатнулся. Оттолкнула его от себя, но Эндрю быстро движением ноги выбил почву. Заботливо подхватил. – Ты была просто дырой, сестрёнка. Тёплой, влажной, доступной дырой. И я пользовался тобой, когда хотел. А тебе нравилось. Потому что ты такая же тупая шлюха как и все. Шлюха, которая кончает от того, что брат трахает её на трупах. Ничем не отличаешься от всех остальных девушек. Разве что более наглая. — Ты сделаешь аборт, Эшли. Иначе я сделаю его сам. В домашних условиях без какого-либо наркоза. Спицей, которую нагрею на трубе. Я затыкаю тебе рот тряпкой. Потом ты теряешь сознание и я выскабливаю всё, что осталось, ложкой. И мы закапываем этот кусок мяса там же, где хоронили. Помнишь того мужчину в переулке? Его тело до сих пор никто не нашёл. Никто не найдёт и этого. Развёл руками. Жест фокусника. Только шляпы не хватает с дохлой кошкой вместо кролика. – Где мои аплодисменты? – Ты просто придурок... Ты меня убить так и не смог, а ребёнка тем более! –Хм, знаешь... А ты права, Эшли. Но знаешь... Меня все равно овладевает печальная безнадежность: как же бессмысленно отнять и зачать новую жизнь. У этого «глиста» нету никакого достойного прошлого, да даже будущего. Гораздо приятнее отнять жизнь у человека достигшего расцвета, у того, у кого семья, карьера, – его смерть огорчит гораздо больше людей, подарив безграничное горе. Хах! Гениально, правда? Я — настоящий семьянин. Заботливый брат, будущий отец. Иду на всё, чтобы моя семья была счастлива! Он подошёл к столу, где лежал рюкзак. Положил нож на ладонь. Взвесил. Провёл большим пальцем по лезвию — заточен. — Ты знаешь, что я люблю тебя, — сказал он. Голос его стал мягче, почти нежным. — Я люблю тебя так, что готов убить. А я не хочу, чтобы между нами было что-то, кроме воздуха. Ты ведь о таком мечтала? М? Он подошёл к ней. Взял за подбородок. Заставил смотреть прямо в глаза. — Я люблю тебя, Эшли. Поэтому я не позволю тебе родить. Я не позволю тебе умереть в родах. Не позволю ребёнку вырасти и узнать, кто мы. И возненавидеть нас. Я лучше убью его сейчас. Пока он ещё не родился. –Ты всегда был трусом. Трусом, который боится ответственности! Эндрю, если бы не я... Ты бы давно подох! Ты жив только благодаря мне! Ты думаешь, что нож делает тебя сильным? Что убийства делают тебя мужчиной? Нет. Ты, такой же тупой ребёнок, что по ошибке появился на свет, который сейчас играет во взрослые игры. И ты знатно сливаешься. Он дёрнулся. Нож в его руке дрогнул — туда-сюда, туда-сюда, как маятник, который отсчитывал последние секунды их разговора. «Блефует. Без меня он никто. Пустота. Стручок гороха, который выбросили в мусорное ведро и забыли, как все надежды и мечты, где им самое место». Он резким движением схватил её за волосы. Намотал пряди на кулак, дёрнул вверх, заставляя запрокинуть голову. — Я перережу тебе горло, — прошептал он ей в губы. — Неглубоко, чтобы ты чувствовала, как кровь стекает по груди, по животу и между ног. Потом глубже, когда ты начнёшь умолять о пощаде. И в тот момент, когда твои глаза начнут стекленеть, я вышибу тебе последние мозги, что разлетятся по стенкам. Отпустил волосы. Она покачнулась, прижимаясь к стене, чтобы не сползти на пол. — Ты думаешь, я шучу? — спросил он. Голос был ровным, спокойным — тем страшным спокойствием, которое накрывает перед самым взрывом. — Ты думаешь, это просто слова, чтобы напугать тебя? Она молчала. Не могла говорить. Горло сдавило от ужаса, который она отказывалась признавать. — Я покажу тебе, на что я способен, — сказал он. — Чтобы ты запомнила. Навсегда. Схватил её за затылок. Пальцами вдавился в череп, туда, где под тонкой кожей угадывались кости. Она дёрнулась, попыталась вырваться, но он держал крепко — так, что шея хрустнула. — Не надо, — прошептала она. Впервые за утро — жалкая просьба — Эндрю, пожалуйста... — Слишком поздно. И ударил её головой о стену. Звук был глухим, влажным. Как удар мясницкого молота по свежей туше. Бетон всосал удар, не дрогнул, не отозвался эхом. Только её тело содрогнулось: от макушки до пяток, как будто током ударило. На секунду ей стало легче. От того, что реальность перестала распадаться. Весь этот вечер — корпоратив, танцы, его пальцы у неё между ног, их разговор в такси — всё как в тумане. Удар собрал мир обратно в фокус. . Эшли не закричала. Не успела. Перед глазами вспыхнули искры — жёлтые, красные, чёрные... а потом всё потемнело. На секунду. На две. Она не потеряла сознание: края реальности смазались, поплыли, как акварель под дождём. Она сползла по стене. Сначала осели плечи, потом подкосились колени, потом она рухнула на бетонный пол, прижимая ладонь к затылку. Пальцы стали липкими, мокрыми. Кровь. «Он всё ещё может сделать ей больно. А значит и не бросит. Пока может бить — не бросит.» — Ты... — начала она. Голос сел, превратился в сип. — Ты ударил меня... – Что ты как первый раз замужем. Я ударю ещё. Если ты не сделаешь аборт. Если ты продолжишь говорить «нет». Если ты хотя бы раз посмотришь на меня с этой твоей дурацкой улыбкой, которая говорит: «Ты мой, Энди, ты никуда не денешься». «Он не убьёт ребёнка. Он убьёт меня. Сначала ударит ещё раз, потом ещё, а потом сделает то, что обещал. Вопрос времени. Что бы я не делала я его бешу. Но за то хоть так я ему жизненно необходима.» — Хорошо, — сказала она. Голос был тихим, почти беззвучным. — Я сделаю аборт. Если ты обещаешь, что после этого... мы уедем. Навсегда. И никогда не вернёмся...— глаз дернулая в тике. – Хорошо, — повторила она. — Хорошо, Эндрю. Я сделаю. Только... — она запнулась, сглотнула, — ...только не бей меня больше. Пожалуйста. Он смотрел на неё. На разбитую голову. На дрожащие губы. На её руки, которые всё ещё прижимали ладонь к затылку, пытаясь остановить кровь. — Не буду, — сказал он. И соврал. Как всегда. "И мне понравилось. Не просто «приятно» — а именно понравилось. Глубоко, внутри, там, где обычно живёт тошнота. Хруст — не кости, нет, кости хрустят всегда. Хрустнуло что-то другое. Что-то в ней. Может быть, её уверенность, что она управляет. Что она знает меня..." "В момент удара — затылок, бетон, её всхлип, который она не успела подавить — я почувствовал себя... чистым. Как будто в моей голове открыли форточку и все эти годы туда залетал только вонючий дым, а тут вдруг потянуло холодом. Свежим. Настоящим." "Она смотрела на меня снизу вверх. Кровь на её пальцах, которыми она схватилась за голову. Разинутый рот — не крик, не вздох, просто ужас, который потерял голос. И в этот момент она не была властной сукой. Не была «королевой», которая держит меня на поводке. Она была... просто. Мясом. Которое боится. И которое — моё." "Я сжал пальцы, разжал. На костяшках осталась её кровь. Я слизнул её — не специально, рефлекторно — и почувствовал железо. Не солёное, не сладкое. Просто железо. Вкус того, что я сделал. И мне не захотелось запивать." "«С тобой что-то не так», — прошептал внутренний голос голосом матери. Или Эшли. Или моим собственным — без разницы. Я заставил его замолчать. Легко. Как всегда в последнее время." "Нет, не «не так». Всё так. Наконец-то так, как должно быть. Я чувствую себя живым, только когда она напугана. Только когда её глаза становятся большими и мокрыми, и она смотрит на меня как на чужака. Потому что тогда я перестаю быть тем, кого она создала. И становлюсь собой»." Он повернулся к столу, где лежал рюкзак. Достал аптечку. Бинт, перекись, вата. Вернулся к ней, опустился на корточки. — Повернись, — сказал он. — Я обработаю. Послушно повернулась спиной, убрала руки. На затылке, под спутанными волосами, зияла рваная рана. Неглубокая, но кровоточащая. Кожа разошлась, обнажая розоватую плоть. Он смочил вату перекисью. Приложил к ране. Она зашипела. — Потерпи, — сказал он. — Сейчас заживёт. Он врал. Такие раны не заживают. Никогда. Бинт обмотал её голову криво, кое-как, кровь уже не текла, только пропитала марлю розовым пятном. Эшли сидела на полу, привалившись к стене, и смотрела перед собой пустыми глазами. – На тебе живого места нет. Эшли ничего не сказала. Смотрела сквозь Эндрю. — Вставай, мы уходим. Она поднялась держась за стену, переставляя ноги, как столетняя старуха. Качнулась — он не поддержал. Смотрел, как она ищет равновесие, как хватается за трубу, как сжимает зубы, чтобы не застонать. — Рюкзак собери, — бросил он. — Документы, деньги, нож. Остальное — к хуям. — Ты не поможешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Нет, — ответил он. — Ты хотела быть матерью. Вот и учись справляться. Если не работает голова страдает задница. В твоём случае сразу всё. Она замерла на секунду. Потом резко дёрнула молнию собираясь. Они вышли через чёрный ход. Двор встретил их серым, промозглым утром. Дождь кончился, но асфальт блестел, чёрный, скользкий, как змеиная кожа. Детектив всё ещё стоял у мусорного бака. Не один. С ним были ещё двое. Тот, молодой, в чёрной куртке, с планшетом. И третий — в штатском, с фотографией в руке. Они смотрели в сторону бойлерной, переговаривались вполголоса. — Грейвз? — голос детектива раздался негромко, но в тишине двора прозвучал как выстрел. — Эндрю Грейвз? Мы знаем, что вы здесь. Выходите. Нам просто нужно поговорить. Эндрю замер за углом стены, прижавшись спиной к холодному кирпичу. Эшли вжалась в него, чувствуя, как бьётся его сердце. — Не выходи, — прошептала она. — И не собирался, — ответил он..— Сейчас я выйду. Ты побежишь к вокзалу. По знакомой дороге, через дворы. Не оглядывайся. Не жди. Беги так, как будто от этого зависит твоя жизнь. — А ты? — А я поговорю с ними. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, холодной, пустой, мёртвой. — Вежливо. Культурно. По-соседски. — Ты убьёшь их. — Если придётся, кто его знает,— ответил он. — А теперь метнись кабанчиком за пивом. Она не двинулась с места. Смотрела на бледное лицо, на чёрные круги под глазами. — Не убивай, — сказала она. — Пожалуйста. Ещё один труп и нас найдут. Обязательно найдут. У них есть машина, рации, подкрепление. Мы не уйдём далеко. — Ты права, — он кивнул. — Я не буду убивать. Он шагнул из-за угла. Детективы увидели его одновременно. Тот, в серой форме, сделал шаг назад — рефлекторно, инстинктивно. Молодой в чёрном выхватил из кармана что-то... может, рацию, может, телефон. Третий замер с фотографией в руке. — Стоять, — сказал Эндрю. Голос не громкий, но в тишине двора прозвучал как приказ. — Никто не двигается. Он шёл к ним медленно, не спеша, не шиша, четыре карандаша, черемша. Он вдруг показался себе актёром в дешёвом сериале. Не хватало только голливудской улыбки и фоновой музыки. — Мы просто хотим поговорить, — повторил детектив. Голос его дрожал — чуть-чуть, на грани слышимости. — О вашем соседе. Он пропал. Мы опрашиваем всех, кто его знал. — Доброе утро, — сказал он. Голос — мягкий, чуть хрипловатый, как у человека, который не спал всю ночь, но всё ещё способен на вежливость. — Вы ко мне? Извините, не расслышал, вы представились. Детективы, да? — Частное сыскное агентство «Феникс», — ответил тот, в серой форме.– Мы проводим опрос по факту исчезновения вашего соседа, Михаила Андреевича Кравца. Вы не возражаете, если мы зададим вам несколько вопросов? — О, конечно, конечно, — Эндрю шагнул ближе, но не слишком — оставляя дистанцию. Достал из кармана мятую пачку сигарет, закурил. Руки слегка дрожали — хорошо, это выглядело естественно. — Проходите, правда, у нас тут… — он кивнул в сторону бойлерной, — сами понимаете. Не дворец. Но раз уж вы пришли… — Не нужно, мы на улице, — детектив в штатском сделал пометку в планшете. — Вы давно видели соседа? — А чёрт его знает, — Эндрю пожал плечами, выпуская дым в серое небо. Дым смешивался с туманом, таял, исчезал — как всё, к чему он прикасался. — Мы вообще редко выходим. Сестра у меня больна, — он кивнул в сторону угла, за которым пряталась Эшли. — Пневмония была. Теперь восстанавливается. Врачи сказали покой. Вот мы и сидим тихо. — Больна? — детектив в серой форме переглянулся с напарником. — Мы видели, у неё голова забинтована. Она упала? — Вчера, — Эндрю скорчил виноватую гримасу. — Поскользнулась в ванной. Я сам еле успел подхватить. А вы знаете эти старые трубы, потом вода везде, пол скользкий. Хорошо, что не сильно ударилась. Швы не понадобились, только бинт. Говорил ровно, спокойно, с нотками усталой заботы — образцовый брат, образцовый сиделка, образцовый гражданин, которого жизнь пнула, а он всё равно держит лицо. В его голове в это время разворачивался другой спектакль. — Она сейчас может говорить? — спросил детектив в штатском, заглядывая за угол. — У нас есть несколько вопросов и к ней. — Эшли, выходи, — позвал Эндрю. Голос — мягкий, почти нежный. — Не бойся. Они пришли поговорить. Она вышла. Бледная, с бинтом на голове, в его растянутой футболке, босиком. Секунду назад слышала, как он раздавливает пальцами пустую пачку из-под сигарет, представляя, что это чужие шеи. — Доброе утро, — сказала она. Голос тихий, слабый — голос больной, уставшей женщины, которой не до игр. — Вы по поводу соседа? Мы его почти не видели. Он сверху жил. Иногда музыка играла по ночам. Шаги. Потом перестала. Мы не придали значения. — Он к вам не заходил? — спросил детектив. — Не просил о помощи? — Нет, — Эшли покачала головой. Поморщилась — бинт на затылке, под которым скрывалась свежая рана, дал о себе знать. —Ах, мы вообще никого не впускаем. У меня иммунитет слабый после болезни. Врач сказал: минимум контактов. Я даже в магазин не хожу, брат всё сам. — Понятно, — детектив сделал ещё одну пометку. — А вы не замечали что-то необычное в последние дни? Гости? Шум? Кто-то посторонний во дворе? — Мы почти не выходили, — Эндрю затушил сигарету о подошву, спрятал окурок в карман — жест добропорядочного человека, который не мусорит. — Только в аптеку да в магазин за хлебом. — он виновато улыбнулся. — Извините, мы мало что знаем. — Мы можем осмотреть помещение? — спросил тот, в штатском. — Просто для протокола. Эндрю покачал головой. — Извините, нет. Сестра болеет, ей нужен покой. Врач запретил лишних людей. И потом, — он развёл руками, изображая смущение, — у нас там… ну, сами понимаете. Бойлерная. Не прибрано. Да и не положено по закону, вроде бы, без ордера, только с разрешения хозяина. А хозяин — это пока мы, пока аренду платим. Детектив в серой форме вздохнул. Спрятал блокнот в карман. — Хорошо, — сказал он. — Если вспомните что-то — позвоните. Вот наша визитка. Он протянул карточку. Эндрю взял — двумя пальцами, как берут что-то неприятное, но неизбежное. — Обязательно, — сказал он. — Всего доброго. Детективы ушли. Серая машина завелась, выехала со двора, скрылась за углом. — Ты гений, — сказала Эшли, подходя к нему. — Ты им голову задурил. — Я им не голову задурил, — он разжал кулак. Визитка выпала, упала в лужу, поплыла — белый квадратик в мутной воде, как маленький плот, на котором никто не спасётся. — Я им дал то, что они хотели. История. Простую, скучную, правдоподобную. Ничего подозрительного. Два неудачника в подвале, больная сестра, заботливый брат. Кому нужны такие? Хах! Ответ очевиден. Она кивнула. Медленно размотала бинт — выбросила в мусорный бак. Волосы упали на лицо — спутанные, грязные, но живыми. — А теперь, — сказал он, — уходим. Через час поезд. Надо собраться. Он взял её за руку. Пальцы были холодными, но она не вырвала. Позволила вести себя — обратно в бойлерную, собирать вещи, в новую жизнь. — Эшли. — М-м-м? — Я не буду хорошим отцом. Но я попробую. Обещаю. Она поднимает голову. Смотрит на него — долго, внимательно, как смотрят на человека, который только что сказал нечто важное, но ещё не понял, насколько. Вокзал встретил их запахом — кофе, дешёвых пирожков. Люди сновали туда-сюда, кто-то спешил, кто-то ждал, кто-то плакал, обнимаясь на прощание. Эндрю купил билеты до областного. Три часа в поезде. Три часа, чтобы придумать, что делать дальше и отдохнуть. Они сели в угол зала ожидания — подальше от глаз, подальше от камер, подальше от всего. — Эндрю. — М-м? — Ты меня изнасиловал. Три раза. Может, четыре. Я сбилась со счёта. Он молчал. Смотрел в потолок. — Я не шучу. Я хочу, чтобы ты это признал. Не «мы занимались сексом». Не «это было сложно». Не «она сама хотела». Ты меня изнасиловал. Скажи это. Пауза. Эшли затянулась и выдохнула дым. — Изнасиловал, — сказал он. Голос был чужим. — Я тебя изнасиловал. — И ударил головой об стену. И топил в ванне. — И ударил. И топил. Она вновь затянулась в вагоне. Выдохнула дым ему в лицо. — Ты будешь делать это снова? Он закрыл глаза. — Не знаю, — сказал он. — Если ты меня доведёшь — да. Если нет — может быть, нет. Я не могу обещать. Она кивнула. Потушила сигарету о край пепельницы лежащую на столе. — Ладно, — сказала она. — Хотя бы честно. Тогда не притворяйся, что мы просто брат и сестра, которые выживают. Ты долбаный психопат и не смей это отрицать. Она легла рядом. Спиной к нему. — И всё равно не выгоню тебя, — сказала она в стену. — Потому что без тебя не хочу. Не интересно. Он не ответил. Но положил руку ей на спину. Она не сбросила Эндрю смотрел в окно. На серое небо, которое никогда не станет голубым. На мокрые рельсы, которые уводили в никуда. На своё отражение в стекле. Ух ты, синяком на скуле (когда только успел? может, ударился во сне. может, она ударила. он не помнил). «Какая новая жизнь? У нас нет ничего. Ни денег, ни документов, ни будущего. Только рюкзак с остатками прошлого. Только беременная сестра, которая смотрит на меня и улыбается, как будто мы едем в свадебное путешествие, а не сбегаем с места преступления. БОЖЕ. Я сломал её окончательно, как и она меня раньше. Биба и Боба – больные мудазвоны.» «Я не хотел этого ребёнка. Я не хотел её. Я не хотел ничего из того, что со мной случилось. Я ненавижу свою жизнь и надеюсь, что скоро всё закончится». «Мы сбежим. Найдём другой город, другую квартиру, другую жизнь. Сменим имена, документы, внешность. Будем прятаться до тех пор, пока нас не найдут. И когда найдут, опять будем бежать. И снова. И снова. До бесконечности. От себя не убежишь.» Эшли сопела рядом, прижавшись к его плечу. Её дыхание было ровным, глубоким. Она спала. И видела сны, в которых, наверное, они счастливы. Эндрю открыл глаза. Посмотрел в окно. Поезд тронулся. Серый город уплывал назад — серые пятиэтажки, мокрые деревья, пустые детские площадки. Где-то там, за бетонными стенами, осталась целая история прошлого. Эндрю повернул голову. Посмотрел на спутанные волосы Эшли... Больше смотреть не на что. — Всё будет хорошо, — прошептал он в её волосы. Она не ответила. Только прижалась крепче. Поезд набирал скорость. Город оставался позади. Чух-чух!