Коробка с братом

Они сидели на лавочке у подъезда — такой же ржавой, как всё в этом городе, с облупившейся зелёной краской и покосившейся спинкой. Снег валил мокрыми хлопьями, которые липли к одежде, к волосам, к ресницам, таяли и стекали за воротник ледяными пальцами. В двух кварталах от них горело ПТУ. Огонь рвался из выбитых окон, плясал на облупившихся стенах, поднимался к небу красными, жадными языками пламени. Дым был чёрным. Он стелился по земле, как туман, выползал из подвала, из подъездов, из всех щелей, которые когда-то были дверями и окнами. Эшли сидела, откинувшись на спинку, запрокинув голову так, что шапка съехала на затылок, и смотрела на огонь мутными, красными глазами. Она помнила, как они спустились в подвал. Как Эндрю включил камеру. Как она надела маску снюсоедов. Она помнила, как смотрела в объектив и говорила что-то про деньги. А потом — провал. Как будто кто-то выдернул плёнку из проектора. Остались только кадры, отдельные, не связанные: оранжевый свет лампы, красный огонёк камеры, её руки в перчатках — кожаных, чёрных, блестящих. Нож. Кровь на лезвии. И — нихуя за этим! — Эндрю, — позвала она. Голос был сиплым, чужим. — Я нииичерртааашеньки не помню. Вообще ничего. С того момента, как надела маску. — Алкоголь, — сказал он, не глядя на неё. — Ты много выжрала. Вот и провалы. Нормально. — Он сидел прямо, сцепив пальцы на коленях, и смотрел на пожар. В глазах отражалось пламя. — Я пила не больше, чем обычно, — она мотнула головой, поморщилась — в висках стучало. — А обычно я всё помню, так что не...— Она не договорила. Зашипела хватанувшись за голову. – Голова, моя головушкааа~ Эшли закуталась в его куртку с вытертыми локтями, пахнущую табаком и дымом. Она была ему велика — рукава свисали ниже пальцев. Сунула нос в воротник и закрыла глаза. Дышать стало легче. — Эндрю. Я замёрзла. — Терпи. Скоро уйдём. — Не могу терпеть. У меня пальцы синие. И нос. Посмотри, какой у меня нос! Красный как у оленя. Рудольф, блядь! Где моя упряжка, Санта Клаус!? — Ты не олень. Ты пьяная курица, которая несёт яйца, но забыла, куда их спрятала. — Ахахаха! — она засмеялась — громко, что аж шапка окончательно слетела и упала в снег. — Остроумно. Я даже не могу придумать, как тебя обозвать в ответ. Ты меня переиграл, Эндрю... Поздравляю. Теперь ты шут гороховый! А дома гороховый суп будет? — Дома нет. — Знаю, — она вдруг стала серьёзной. Голос упал, стал почти шёпотом. — ну дай помечтать... Эндрю посмотрел на неё. На её лицо — белое, с синими тенями под глазами, с размазанной тушью, с потрескавшимися губами, которые она облизывала, чтобы они не кровоточили. На её руки — тонкие, с выпирающими венами, с обкусанными ногтями, которыми она держала край его куртки. И подумал: «Вот оно. Лицо человека, который уже всё потерял. Кроме МЕНЯ». «Я мог бы взять её за волосы — намотать пряди на кулак, как делал уже сотню раз, — и дёрнуть вверх. Шея открыта. Кадыка нет, есть тонкая кожа, под которой бьётся пульс. Один не глубокий удар, чтобы не хлестало сразу... А потом пока она не перестанет дышать. Сначала недоумение: «Эндрю, что ты делаешь?». Потом животный страх. Я видел всего дважды: в ванной, когда держал её под водой, и когда во сне я её хоронил. Хочу увидеть снова. В этом что-то есть». «Хах... а потом тишина и тепло. Трупное тепло, которое не уходит сразу. Которое можно продлить, если прижаться к нему, лечь рядом, обнять. Пока не остынет. О, милая моя Эшли». — Я купил бадягу, — сказал он. — Что? — она не поняла. — Бадягу. Для синяков. Ты вся в синяках. Как смурфик. Только не синяя, а фиолетовая, с оттенком жёлтого. Она посмотрела на свои запястья — на тёмные, багровые следы от его пальцев. Посмотрела на шею, где чокер уже привычный, без конченных шипов, как у иглоюрюха. Ключицы, которые она помнила по утреннему зеркалу, — жёлто-зелёные разводы, кровоподтёки. — Бадяга не поможет, — сказала она. — Нужно что-то более сильное. Консилер. Или новая кожа. Или новая жизнь. Закажи мне новую жизнь, Эндрю. На маркетплейсе. С бесплатной доставкой! В подарок ножка Виктора на гриле в собственном соку. Ням ням! — Закажу. Когда разбогатеем. — А мы разбогатеем? — она повернула голову, посмотрела на него снизу вверх — с его колен, куда она уже опустилась, положив голову ему на бёдра. — Нет, — сказал он честно. — Но будем жить. Пока не поймают. Она хотела что-то сказать, но передумала. Закрыла глаза. Дышала рвано, с присвистом... Бедняжка, заебалась. — Погладь меня по голове, — попросила она вдруг, не открывая глаз. Голос был детским, капризным, но в нём не было игры. Только усталость и холод. — Так легче. Когда гладят. Как кого-то, кого можно пожалеть, даже если он этого не заслуживает. — Ты не заслуживаешь, — сказал он, но его ладонь уже легла ей на макушку. Пальцы запутались в спутанных волосах — грязных, с колтунами на затылке, которые она не расчёсывала уже несколько дней. Он провёл по ним — от лба к затылку, от затылка к шее, невесомо, почти не касаясь. — Ни жалости. Ни ласки. Ничего. «Я бы отрезал ей голову. Но нож тупится о позвонки... Нужно топором. Один удар — и она перестанет быть Эшли. Можно будет взять в руки и использовать как шар для боулинга. Провести большим пальцем по закрытым векам. Разжать челюсть — посмотреть, какой у неё был язык, когда она говорила «Энди, ты мой». Размечталась» «Поставить кегли в конце коридора — пустые бутылки, жестяные банки, пластиковые стаканчики. Смотреть, как её голова садовая врезается в кегли, сбивает их, кувыркается по полу, падает, замирает. И снова. И снова. Пока её волосы не соберут всю пыль в коридоре. Пока губы не сотрутся о бетон. Пока улыбка не исчезнет навсегда.» — А я и не прошу, — она выдохнула. — Я просто лежу. И ты меня гладишь. Это называется услуга. Как в салоне красоты. «Помыть голову и погладить». Только без мытья. И без головы. — У тебя голова пока есть. — Спорный вопрос. Он чмыхнул. Продолжал гладить. Снег падал на её лицо, таял, стекал по щекам, как слёзы. Она не смахивала. Ждала, пока он растает сам. — Эндрю, — сказала она. — А что мы там делали? В подвале? Я правда ничего не помню. Только руки. И нож. И красный свет. Ты стоял в углу и смотрел. — Ничего, — сказал он. — Мы просто… развлекались. И зарабатывали.– поднял руку с головы и потёр глаза от дыма. — Не убирай. Ещё не прошло. — Чего? — Эффекта. Ты меня мало гладил. Я ещё не расслабилась. Моя голова требует много ласки. Как Форд, а может и Феррари. Не помню, что дороже. — Ты — ломаная «Лада», — сказал он, но снова начал гладить. Медленнее, тяжелее, всей ладонью — от лба до затылка, от затылка до шеи. — Которая ездит только на алкоголе и на крови. — Но ездит же, — она улыбнулась закрытыми глазами. — Ездит, сука. И не чихает! — Чихает. И кашляет. И дымит. И колёса отваливаются. Хаха. Ведро ты моё на колесах. — Эй! Зато есть кузов, — она прижалась щекой к его бедру, почувствовала тепло через ткань джинсов. — Есть кузов и мотор. И водитель. Который никуда не денется. Он не ответил. Гладил. Снег валил. ПТУ горело. Сейчас он вспомнил, как шёл туда, в тот подвал, за час до того, как они зажгли спички. Один. С рюкзаком за плечами, в котором лежали пять литров бензина — купленных на заправке за наличные, без чека. Моток тряпок, которые он нарвал из старой простыни, что остались с бойлерной. Как спускался по ржавым ступенькам, которые скрипели под весом. В подвале было темно — только тусклый свет от телефона, который он держал в зубах, высвечивал стены: красные кирпичи, серый бетон, чёрные пятна плесени. Пахло сыростью, гарью и тем сладковатым запахом, который он помнил по прошлой ночи. Кровь уже свернулась, но он всё равно чувствовал её. Рюкзак он поставил у входа. Достал бутылки с бензином — пластиковые, пятилитровки, которые взял на заправке у парня в конченной кепке, который даже не посмотрел на него. Всё равно, что купить хлеб. Спиртным не торгуем, проходите. Разлил бензин по углам. Полил стены. Пол. Потолок — туда, где из дырок торчали проводки. Полил стул, верёвки, которыми они привязывали Виктора. И тряпки, которые впитывали кровь. И всё остальное, что не нужно было помнить. Потом достал нитку. Смочил её в бензине — так, чтобы она пропиталась насквозь. Привязал один конец к тряпке, которую сунул в горлышко бутылки, что стояла у самого выхода. Второй конец вывел на улицу, через щель в подвальном окне. Размотал так, чтобы нитка лежала на снегу, не касаясь ничего, кроме бензина. Поджёг. Нитка вспыхнула сразу — синим, почти незаметным пламенем, которое побежало к подвалу, шипя, съедая саму себя. Он смотрел, как огонь бежит по нитке, как исчезает, сгорая, как тает в снегу — и снова появляется, потому что бензин не даёт ему умереть. А потом подвал взлетел на воздух. Ба-бах! Огонь ударил вверх, в небо, осветил двор, окна соседних домов, лица людей, которые выглядывали из форточек. Стёкла дрожали. Где-то завыла сигнализация. Где-то закричал ребёнок. Эндрю стоял в двух кварталах, у стены дома, и смотрел. В руке — догорающая сигарета. В глазах — отражение пожара. Он не чувствовал ни страха, ни облегчения. Только пустоту. Такую глубокую, что в ней можно было утонуть. Он думал о том, что в этом подвале осталось всё: плёнка с записью (если кто-то её не скачал), орудия: нож, пассатижи, паяльник, дрель, верёвки, кляп, перчатки, его отпечатки пальцев, её волосы, следы крови, которые не отмыть даже хлоркой, фрагменты ногтей, сломанных о бетон, — всё, что могло бы стать уликой. Всё, что могло бы привести к ним. Тот, кто хотел их найти, найдёт эту запись. Затянулся. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Он не заметил. Смотрел, как огонь пожирает подвал, как дым поднимается к небу, как редкие хлопья снега падают в этот дым и исчезают, не долетев до земли. «В каждом вечере, когда она засыпает и шепчет что-то во сне. В каждом ударе сердца, которое продолжает биться, хотя должно было остановиться ещё в том ящике, двадцать лет назад. Мы уже мертвы. Просто забыли закопать». Он выбросил окурок, достал новую сигарету. Прикурил — руки не дрожали. Внутри была пустота, приятное безмятежное спокойствие. Так бывает, когда теряешь всё, что можно потерять. Остаётся только падать. Или стоять на месте и смотреть, как горит прошлое. — Эндрю, — сказала Эшли. Голос был сонным, вязким. — Ты там, где был? В подвале? Когда всё взлетело? — Да, — сказал он. — Я там был, а ты как таракан. Переживёшь всё. Даже ядерный взрыв. — Ахах, ты сравнил меня с тараканом! Я польщена. — Она закрыла глаза, снова прижалась щекой к его бедру. — Тараканы живучие. И пушистые. Некоторые. Мадагаскарские. — Ты не мадагаскарская. Ты местная. С нашего подвала. — Тогда я — подвальная. Самая живучая. С тобой вместе. Он не ответил. Гладил. Дым от ПТУ стелился по земле, смешивался со снегом, делал его серым, как пепел. Он вспомнил, как она приставала к нему после стрима. Эндрю курил, Эшли пила — прямо из горла, не отрываясь, большими глотками. Виктор уже не дышал. Камера была выключена. Она допила бутылку, отбросила в сторону — стекло звякнуло о бетон, покатилось в угол. Повернулась к нему. — Эндрю, — сказала она. Голос был низким, грудным, почти мурлыкающим. — А давай прямо здесь? А? Пока он ещё… тёплый? — она кивнула в сторону Виктора. — Это было бы… символично. Как финальный аккорд! — Ты пьяна сука,— сказал он. — Ага, — она кивнула, не отводя взгляда. — И хочу тебя. Это будет лучший секс в моей жизни! — Ты несешь бред. Ничего в этом такого нет. Эшли подползла к нему на коленях — скользнула по бетону, оставляя кровавые следы на джинсах. Встала на колени между его ног. Обвила руки вокруг шеи. Прижалась лбом к его лбу. — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня, пока я ещё дрожу. Пока я ещё чувствую его кровь на своих руках! Ну же! Она сама стянула с него куртку. Прижалась губами к его шее, к ключице, к груди, к шраму на руке. Он помнил, как кончил без оргазма. Как упал на неё сверху, тяжело дыша, чувствуя, как бьётся её сердце под его грудью — часто, хаотично, напуганно. — Ты чудовище, — прошептала она. — Я знаю, — сказал он. — Моё чудовище, — она притянула его за шею, поцеловала в закрытые веки. — Только моё. Вдалеке завыли сирены. Сначала одна, потом вторая, потом третья. Мигалки заливали двор красным и синим светом — стробоскопы мелькали в унисон, как на дискотеке, только музыка была другой: топот сапог по асфальту, треск раций, мужские голоса, которые выкрикивали команды. — Эндрю, — сказала Эшли. Голос был сонным, она почти спала у него на коленях. — Там полиция. — Вижу, — он не повернул голову. Смотрел, как силуэты в тёмной форме бегут к горящему зданию, как пожарные разматывают рукава, как машины скорой помощи паркуются у самого тротуара. Дым валил гуще — теперь он был не чёрным, а серым, смешанным с водой, которая лилась из брандспойтов. — Они нас увидят? — спросила она. — Уже увидели, — он кивнул в сторону патрульной машины, которая остановилась у соседнего подъезда. — Но им не до нас. Они тушат пожар. И ищут тела. — А тела есть? — она подняла голову, посмотрела на него мутными глазами. — Были, — сказал он. — Теперь — пепел. И дым. И кости, которые никто не опознает. — А если опознают? — Не опознают, — он погладил её по голове всей ладонью, как гладят испуганную собаку. — У Виктора не было родственников. Не было друзей. Не было даже паспорта. Никто не будет его искать. — А нас? — она прижалась щекой к его колену, закрыла глаза. — Нас будут искать? — Сегодня они ищут пожар. И виноватых. А мы — просто двое на лавочке. Брат и сестра. Которые смотрят на огонь. Как все. — Мальчик, мальчик! Ты понравился моей подруге. Познакомимся? Эндрю медленно поднял голову. В трёх метрах от них стояли двое. Первая — та, что говорила, — нависала над лавочкой, уперев руки в боки. Лет четырнадцати-пятнадцати, в коротком пуховике серебристого цвета, который блестел в свете пожара, как рыбья чешуя. Волосы выкрашены в розовый — дешёвой краской, с чёрными отросшими корнями. На губах — блеск, который она облизывала каждые пять секунд, проверяя, не стёрся ли. Вторая — в отдалении, у подъезда, прижавшись спиной к стене, с телефоном в руках. Снимала. — Эй, ты глухой? Или сестру накачал так, что она уснула? — Девчонка засмеялась — громко, наигранно, оглянулась на подругу. Та хихикнула в ответ, но телефон не опустила. — Мы к тебе, между прочим, по-доброму. А ты молчишь. Невежливо. Эшли не шелохнулась. Только веки дрогнули — один раз. Не открылись. Но он почувствовал, как напряжение пробежало по её спине. — Знакомиться будешь? Или мне уйти? — Девчонка наклонилась, заглядывая ему в лицо снизу. От неё пахло дешёвой клубничной жвачкой — приторной, липкой, тошнотворной... У Эшли к горлу подкатило, она сглотнула, сдерживая рвотный позыв. «убери этот запах дешмансеой клубничной жвачки, убери этот ор». Её желудок сжался, выплюнул желчь — горькую, жидкую. Она вытерла губы тыльной стороной ладони, никто не заметил Девочка хихикнула. Подруга за её спиной — тоже. Переглянулись. Дерзость пёрла из них, как пар из канализационного люка. — Слушай, а она чего такая бледная? — девчонка кивнула на Эшли, даже не пытаясь говорить тише. — Упоротая, что ли? Или больная? Ты смотри, не заразись. Она же вся синяками... Ой, бля, у неё на шее. Это чё, засосы? — Она скривилась, изобразила брезгливость. — Фу, какая мерзость. Вы трахаетесь, что ли? Брат с сестрой? Смех стал громче, наглее. Девчонка повернулась к подруге, показывая жестами — мол, смотри, каких уродов нашли. Эшли открыла глаза. Повернула голову, чтобы смотреть прямо на девчонку. Снизу вверх. Не мигая. — Ты кто такая? — Голос был хриплым, сонным, но в нём уже скрежетало что-то острое. — Ты чей пирожок, раскрашенный? Девчонка опешила на секунду — не ожидала, что «бледная» окажется живой. Но быстро взяла себя в руки. Наглость вернулась, как бумеранг. — Я-то человек. А тебя бы в цирке показывать за деньги. С каких пор больных выгуливают на ночных лавочках? Это что за ошейник у тебя на шее? Ты квадробер? Эшли приподнялась на локтях, свесила голову с его колен, перевернулась на спину — так, чтобы смотреть на девчонку перевёрнутым взглядом, снизу вверх, как паук, который висит на нитке и изучает, куда воткнуть хелицеры. — Я не квадробер, дорогая. Я — квадроёбарь. Девчонка моргнула. Не поняла. Но что-то в её лице дёрнулось. — Я на четвереньках не бегаю, — продолжала Эшли, не отрывая взгляда от её лица. — Я на четвереньках ползаю. К брату в постель. А он меня за на поводке по улице выгуливает, как собачку. Прищурилась прикусив нижнюю губу. — А ещё я фурри. У меня костюм кожаный. С заклёпками. И вибро-хвостик. Который брат любит дёргать. А на морду я надеваю маску. С прорезями для глаз. И снимаю только когда кровь брызгает. А то маска дорогая.... Девчонка попятилась. Один шаг. Второй. — И фембойчик, да, — добавила Эшли, как будто вспомнила что-то важное. — Забыла сказать. Я — фурри-фембойчик. Ношу юбки. И гольфы. И косички. Только без трусов. Потому что братик не разрешает. — О, это уже интересно, — сказала она. Голос стал другим — не наглым, не испуганным. Заинтересовала. — А подробнее? А что ещё брат делает? Она говорила быстро, тараторила, не давая Эшли вставить слово. Подруга за её спиной подошла ближе — тоже заглядывала в экран, тоже улыбалась, но уже не нервно, а с предвкушением. — Слушай, а ты правда с ним спишь? Он же брат тебе. Это же инцест. Вы типа на onlifans снимаетесь или pornhub?? Телефон смотрел Эшли в лицо. На секунду она замерла. — Ты снимаешь, — сказала она не вопросом. Утверждением. — Ну да, — девчонка пожала плечами, даже не думая опускать телефон. — Ты же сама рассказываешь. Так интересно же. Мы в тикток выложим. Эшли встала. Девочка перестала смеяться. Эндрю не двигался. Сидел, сцепив пальцы на коленях, и смотрел на Эшли. — Эшли, — сказал он тихо. Слишком тихо для того, кто может остановить. Шаг вперёд. Она шагнула назад — уже не так уверенно, телефон дрогнул в руке. — Ты чего? — спросила она. Голос сел. — Ты… ты не подходи. Я полицию вызову. — Вызывай, — Эшли шагнула снова. Теперь они стояли в метре друг от друга. — Твой телефон уже не работает. Ты знаешь почему? Потому что я сейчас возьму его и разобью об твою тупую голову. — Ты чё, блять, совсем? Девочка не успела моргнуть. Эшли выхватила телефон одним цепким движением. Пальцы сомкнулись на розовом чехле с блёстками, дёрнули, вырвали из ослабевшей руки. Девчонка даже не поняла, что произошло, — только посмотрела на свою пустую ладонь, на то место, где только что был телефон, и открыла рот, чтобы закричать. — Только попробуй заорать и я разобью сию секунду твой телефон. Слушай сюда, маленькая гнида...— продолжала Эшли, не повышая голоса, — если прямо сейчас вы не прекратите маяться хуйней, я возьму тебя за розовые волосы и намотаю их на станок так, что слезет скальп. Эшли уже наводила камеру на себя. Перевернула телефон — экраном к себе, объективом в свою сторону. Улыбнулась. Широко, ярко, как улыбаются на семейных фото, которые потом ставят в рамку и вешают на стену. Только глаза не улыбались. — И отведу в подвал. Вон тот, — Эшли кивнула в сторону горящего ПТУ, откуда всё ещё валил дым. — Там сейчас тепло. Печка работает. Я сама топила. Недавно. Хочешь посмотреть, чем? — Отдай!!, — прошептала она. Голос сел, превратился в сип. Она подорвалась к Эшли и попыталась его выхватить, но ничего не получилось.— Отдай, пожалуйста, я ничего никому не скажу, я удалю!! Она всхлипнула — громко, по-детски, закрывая лицо руками. Плечи вздрагивали. Из-под ладоней вырывались сдавленные звуки. — П-пожалуйста… — голос ломался, переходил в фальцет, срывался на шёпот. — Я больше не буду… я никому… я удалю… меня родители дома убьют... Эшли продолжала на своем разыгрывать спектакль. — Если ты не вернёшься домой? Так вернись. Я тебя не держу. Телефон только оставь. Он мне нужен. Для коллекции. У меня уже есть один, с разбитым экраном. Будут два. Потом три. Потом — целая коробка! – ОТДАЙ МОЙ ТЕЛЕФОН!!! ОТДАЙ! — повторила она. Громче. В голосе — уже не ненависть, а отчаяние — ЭТО МОЙ ТЕЛЕФОН! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! ВЫЗОВУ ПОЛИЦИЮ! МЕНЯ МАМА УБЬЁТ, ЕСЛИ Я БЕЗ ТЕЛЕФОНА!! Эшли было насрать, ей весело. — Вызывай, — сказала она. — Полицию. Скорую. МЧС. Всех вызывай! Хаха! Только чем ты будешь звонить тупая овца!? У тебя же телефона нет! Она перевела взгляд на экран, сделала вид, что листает дальше. — ООО, а что это за парень? — спросила она. — Твой? Любишь его? Спите уже? Или ещё нет? Если нет — я могу научить. У меня брат — специалист. Он всех учит. Правда, потом они почему-то не звонят. Исчезают куда-то. Наверное, стесняются! — ОТДАЙ, СУКА, ИЗ-ЗА ТЕБЯ МЕНЯ РОДИТЕЛИ УБЬЮТ, ЕСЛИ Я ПОТЕРЯЮ ТЕЛЕФОН! ТЫ ВООБЩЕ ПОНЯТИЙ НЕ ИМЕЕШЬ, КАКИЕ ОНИ! ОНИ МНЕ ЗА ТЕЛЕФОН РУКИ ОТОРВУТ, ЕСЛИ Я… Она запнулась, сглотнула. Слёзы текли снова, смешиваясь с соплями, которые она вытирала рукавом пуховика, оставляя на серебристой ткани мокрые, блестящие разводы. — Отдай, ну пожалуйста, — голос снова упал, сломался, превратился в шёпот. — Я тебе что-нибудь куплю. Деньги дам. У меня есть тысяча рублей, я копила. На подарок маме. Возьми, только отдай телефон. Там фото… там последние с мамой… она болеет… если она умрёт, у меня больше ничего не останется… Я удалю видео... Обещаю. Эшли перестала улыбаться. — Ты серьёзно? — спросила Эшли. Голос уже без насмешки. — Что? — не поняла девчонка. – Про мать. Эшли смотрела на неё. На розовые волосы, на дешёвый пуховик, на кроссовки с отклеенной подошвой. Парой движений она удалила все видео, что были до этого, но наказать нужно обязательно. – А хотя... Ща... Зажала кнопку питания и звука. Быстрыми движениями сделала сброс настроек. — Возьми, — сказала она. Протянула телефон. Экран — чёрный, потухший. Следы от её пальцев — влажные, грязные — остались на стекле. Девица не поверила. Смотрела на телефон, как на привидение, как на чудо. — Бери, — повторила Эшли. — Не передумала. У девочки вся жизнь пролетела перед глазами. Всё, что было на телефоне было просрано нажатием пары кнопок. — Что ты делаешь? — спросила она шёпотом. Губы дрожали. — Что ты… ты что… — Сброс, — сказала Эшли спокойно, как будто сообщала погоду на завтра. — До заводских. Как с салона новенький. — Что ты… — прошептала она. Голос сел, превратился в сип, в шипение, в звук, который издают змеи перед тем, как укусить. — Что ты наделала… — Очистила, — сказала Эшли. — Как унитаз. Только без ёршика. Девчонка посмотрела на неё. Глаза — голубые, как у куклы, которую облили кислотой, — расширились, побелели по краям. Рот открылся, закрылся, открылся снова. — А-А-А-А-А!!! — Она сжала телефон в обеих руках, прижала к лицу, к губам, как будто хотела вдохнуть из него ту жизнь, которая исчезла. — Ты что наделала! Ты что наделала, тварь! Там всё было! ВСЁ! Мои фото, мои видео, мои чаты, моя переписка с мамой, её голосовые! А ты! ТЫ! Она повернулась к подруге. Та стояла в двух метрах, прижавшись к стене, телефон свой уже спрятала глубоко в карман, руки дрожали, лицо белое. Девчонка с розовыми волосами бросилась к ней — не ударить, нет, просто встала перед ней, тряся телефоном, тыкая им в лицо, как обвинением. — Ты! — закричала она. — Это ты виновата! Ты сказала «подойди, подойди, познакомься, будет смешно»! ТЫ! Это твоя идея! Ты снимала! Ты меня подставила! Из-за тебя я всё потеряла! ВСЁ! Там были фото, как мы с классом ездили, как мама выздоровела, мы чай пили на кухне, я это видео пересматривала, когда она в больнице лежала! ТЫ ЭТО ЗНАЛА! ТЫ ЗНАЛА, ЧТО ОНО У МЕНЯ ОДНО!!! Подруга молчала. Рот открыт, глаза круглые, по щекам текут слёзы — но она молчала, потому что любое слово было бы хуже молчания. — Ты… — девчонка всхлипнула, вытерла нос рукавом, размазывая сопли по щеке. — Ты даже не представляешь, что ты сделала. У меня больше нет ничего. Ничего! Мама скоро умрёт! И у меня не останется даже того, чтобы вспомнить, какая она была!!!! Телефон выпал из её рук — не упал, а соскользнул, как будто пальцы разжались сами, не выдержав тяжести того, что внутри уже не было. Он шлёпнулся в снег — розовый, в блёстках, с чёрным экраном, на котором ничего не было. Девчонка опустилась на колени. В лужу, которая натаяла от её же слёз. Подняла телефон, прижала к груди, закачалась вперёд-назад, как маятник, как кукла, у которой оторвали нитки и она просто болтается, не зная, куда упасть. — Я не знала… я правда… — ЗАТКНИСЬ! Крик был таким громким, что с карниза подъезда посыпался снег. Комья упали между ними, рассыпались белой пылью, осели на волосах, на плечах, на телефон, который девчонка всё ещё сжимала в руках. — Заткнись и уйди! — закричала она. — Уйди, чтобы я тебя не видела! Никогда! Поняла? НИ-КОГ-ДА! Ты для меня мертва! Как и всё, что у меня было! — Теперь ты знаешь, — сказала она тихо. — Каково это... Девчонка подняла голову. Посмотрела на Эшли. В глазах ненависть. Такая чистая, такая настоящая, что её можно было пить, как воду из родника. — Ты… — прошептала она. — Ты чудовище. — Знаю, — сказала Эшли. — Я фурри-фембойчик-квадроёбарь. И ещё много кого. Но сегодня я научила тебя ценить то, что имеешь. Потому что завтра это может отнять кто-то другой. Или я. Снова. Она развернулась. Подошла к лавочке. Села рядом с Эндрю, уткнулась носом в его плечо. — Пошли, — сказал она. — Нет, — он закрыл глаз. — Посидим ещё. Пусть поплачет. Ей полезно. Ты жестока. Во шла во вкус смотрю? — Это она жестока, — Эшли кивнула в сторону девчонки, которая всё ещё стояла на коленях в снегу и сжимала телефон.— Она не подумала, прежде чем лезть. Снег падал. Девчонка плакала. Эшли слушала и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Но пустота, оказывается, тоже может быть приятной. Особенно когда знаешь, что наполнить её нечем. Эшли пошевелилась. Прижалась плотнее. Он чувствовал её тепло. — Они не найдут, — сказала она. Не спросила — утвердила. — Не найдут, — согласился он. — И нас не найдут. — И нас. — А если найдут? Он помолчал. Посмотрел на полицейского у машины — тот докурил, затушил сигарету о подошву, бросил окурок в снег. — Тогда мы скажем, что просто смотрели на огонь. Как все. Она кивнула. И закрыла глаза. Снег падал. Пожар догорал. Где-то в темноте, за закрытой дверью подъезда, девочка с розовыми волосами всё ещё плакала. А может, уже ушла. Или уползла. Эшли не знала. И не хотела знать. Вдалеке завыла сирена — снова, на одной ноте, приближаясь. Скорая. Или полиция. Или пожарные, которые всё-таки решили, что им нужна помощь. Эндрю не обернулся. — Идём, — сказал он. — Не могу, — она не открыла глаз. — У меня ноги не ходят. — Я и так хожу за тебя. — Неси меня. Эндрю наклонился. Засунул одну руку ей под лопатки, другую — под колени. Пальцы упёрлись в холодную ткань куртки, в мокрые джинсы, в худое, почти невесомое тело, которое, казалось, весило меньше, чем рюкзак у него за спиной. Поднял. «Какая лёгкая. Слишком». Она не открыла глаз, но руки сами обвили его шею — слабо, вяло, как будто даже это движение требовало от неё последних сил. Голова упала на его плечо, нос уткнулся в ямку между шеей и ключицей. Она вздохнула и расслабилась. «Она пахнет домом. Тем, которого нет. Который был когда-то — маленькая квартира с жёлтыми обоями, с дырой в стене от её кулака, с запахом жареной картошки и маминых сигарет. Никто не вспомнит, каким был дом. Даже мы». — Вот так, — сказала она. Голос был сонным, почти невесомым. — Увози за сто морей! И целуй меня везде! 18 мне уже!!