Коробка с братом

Тишина была неправильной. Нет, наоборот, всё кричало как в самом эпицентре войны. Как в самом очаге смерти, где прямо сейчас умрут несчатные души попавшие в заточение. Было слишком громко: рояль, выстрел, стоны, крики, бензопила, что разогревала кости. Кто-то молит о спасении. Кто-то хочет сыграть в игру и доказать, что он тут Бог. Кто-то мило рисует на небе кистью. «Неужели это и есть ад с творческим беспорядком?» Влажный, чавкающий звук, от которого к горлу подкатывала тошнота. Брызги крови летели в глаза затуманивая взор. Он не мог разглядеть, что это вообще было. Вдали залаяли собаки и заскулили щенки. Послышали выстрелы и хруст ломающихся костей. Дыхание слилось со всем этим кошмаром и дышало в унисон. В едином бреду без надежды на просветление. Душа требовала этого кошмара и ада, противиться не было смысла. Эндрю слился с этой грязью и стал одним целым. Это был его персональный ад, где ему отвели отдельный котел, только без прекрасного суккуба в виде Эшли. Звук глох, не долетев до цели. Как будто мир вокруг него был не просто пустым — он был голодным. Он пожирал звуки, свет, разум. Хотелось уже разглядеть это непотребство, что дразнило своими чёртиками. Он открыл глаза. Небо было красным. Но это был не просто красный цвет. Это был красный цвет, который смотрел, в нём отражались глаза. Огромные, воспалённые глаза какого-то мертворождённого божества, которое застряло между жизнью и смертью и теперь пялилось вниз, в этот круг, в этот ад, в Эндрю. Небо пульсировало в такт его сердцу растворяя чертоги реальности. Что есть реальность и где начинается забытие? Это не имеет значения находясь в собственном сладком бреду перед величием истинного безумия, что не может найти выхода в реальном мире. В его голове было слишком много голосов. Её голос — тот, которым она шептала «Энди, ты мой» и тот, которым она кричала «убей меня, убей меня, убей меня, пожалуйста, только не оставляй». Свой голос — тот, которым он говорил «я люблю тебя, не как сестру» и тот, которым он молчал, когда она плакала, потому что не знал, что сказать. Голос Нины, запертой в ящике. Голос мужчины в переулке, который сказал «пожалуйста» перед тем, как Эшли перерезала ему горло. Чёрные облака в форме спиралей вращались. Шестерёнки содрагались. Скрежет. Тихий, металлический, от которого сводило зубы. Эндрю чувствовал этот скрежет не ушами — позвонками. Каждый позвонок вибрировал в такт этим облакам-шестерёнкам. Эшли смотрела в зеркало. И зеркало смотрело на неё. И в этом взгляде, в этом отражении, в этой бесконечной рекурсии — она, отражённая в зеркале, и зеркало, отражённое в её глазах, и его собственное лицо, отражающееся в её зрачках, которые стали размером с небо. Со стороны он видит как кладёт руки ей на тонкую талию с выпирающими рёбрами. Прижимается к её спине. Чувствует тепло её тела через тонкую ткань — или через её отсутствие, он не знает, одета она или нет, в этом мире понятия «одета» и «раздета» не имеют значения, как и все остальные понятия. — Ты хочешь убить меня. Но не сразу. Сначала ты хочешь сделать мне больно. Очень больно. Так, чтобы я кричала, плакала и молила о пощаде. А потом, когда я лягу и буду смотреть в потолок пустыми глазами... Вот тогда ты изнасилуешь меня и почувствуешь опустошение, и облегчение. Я же всего лишь мясо для твоих плотских утех. Тебя не волнуют мои страхи и переживания: ты устал. Я такая надоедливая, что даже не имею место быть: оставаясь фоном в твоём романе. Вся моя личность упрощена в твоём восприятии... Но ведь я куда более интересный персонаж, чем твоё жалкое нытьё и неспособность определиться с тем что хочешь. Это идиотизм, Эндрю. Ты так и не вырос, сказала бы тебе мать, если увидела. На самом деле Эндрю стоял на коленях. Когда он это понял? Не сразу. Сначала он просто был в этом положении. Вся его жизнь до этого сна была просто галлюцинацией, которую его мозг сшизеть, чтобы скрыть от него эту правду. Эшли продолжала... – Ах, точно, я же не вписываюсь в концепт надоедливой сестрёнки. Я не способна на глубокую саморефлексию, ну конечно! Эндрю Грейвс единственный и неповторимый тушканчик! А я всего лишь больная на голову шизуха. Удобно как никогда... Он попытался встать. Тело не подчинилось. Но не потому, что было парализовано. Потому что оно забыло, как вставать. Мышцы не сокращались. Суставы не сгибались. Он смотрел на свои колени, на свои руки, упирающиеся в пепел, и не узнавал их. Чьи это руки? Тонкие, бледные, с длинными пальцами программиста. Но под ногтями — чёрная, маслянистая грязь. И запах. Запах разложения, который исходил от его собственных ладоней. — Боишься смерти? Или боишься, что после смерти ничего не изменится? Что ты откроешь глаза и снова будешь здесь, в этом аду, на коленях, в пепле, и я буду стоять перед тобой и смотреть. И смотреть. И смотреть. Вечность? Зеркало разбивается окончательно. Осколки падают на пол — сотни, тысячи, миллионы. В каждом осколке — её лицо. В каждом осколке — её глаза. В каждом осколке — он сам, стоящий на коленях, сломленный, раздавленный, пустой. Эшли неповторима в этих руинах в каждом своём проявлении, она часть божества этого мира. Узколобые не примут невписываемых персон, что никогда не поймут какого это. Каждый имеет право на голос и сумасшествие каким бы оно ни было. «Вся её жизнь посвящена удержанию меня, именно этому она посвятила себя и стала тенью. Продолжением меня, где души слились в «нас». Отрицать – это тупо.» — Помнишь как в детстве я считывала маму по шагам в коридоре. А ты по тому, как быстро она крутит ключ в замке. Если быстро — значит, злая. Если медленно — значит, устала. Эндрю вспомнил, как Лейли бежала впереди всех и таила эту детстскую наивность на сладость и внимание. Мать никогда ничего не приносила и позже сам стал подкидывать ей конфеты на стол со словами «Мама сказала поделиться». –Знаешь, что я заметила... Ты ведёшь общение только на своих условиях. Ты решаешь, когда говорить, когда молчать, когда уйти, когда вернуться. Я должна подстраиваться. Иначе — всё. Баста! Ты сделал так, что я не могу никуда деться. Ты вырезал из меня всё, кроме себя. Как хирург, который удаляет здоровые органы, потому что они мешают ему оперировать. Он хотел возразить. Хотел сказать, что это не так и как раз всё наоборот. — Я не могу быть собой рядом с тобой! Ты, блядь, невыносим!— Ты критикуешь даже мои слёзы! «Ты плачешь, чтобы мной манипулировать», «закатываешь сценку, чтобы привлечь внимание...». А может сука я просто плачу, потому что мне больно!? Она замолчала. Провела рукой по лицу — устало, раздражённо, как будто хотела стереть с себя грязь. — В начале, — сказала она тише, — ты давал мне всё. Внимание. Заботу. Нежность. Я думала — наконец-то! Наконец-то ты видишь во мне не только сестру, не только обузу, не только ту, за кого ты отвечаешь перед мамой... Эшли закатила глаза. — А потом ты резко отобрал всё. Обвинил меня во всех грехах. Сказал, что это я веду себя неправильно. Что это я тебя спровоцировала. Что это я заслужила. Бла бла! — Я не говорил... — начал он. — Ты говорил словами и после игнорил! Не смей отрицать, Эндрю! Ты говорил перед тем, как отворачиваешься, когда я вхожу в комнату. Как убираешь руку, когда я пытаюсь дотронуться. Как смотришь на меня, как на пустое место! Ты просто урод! Он молчал. Потому что не мог спорить. Сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль отрезвляла — но ненадолго. — Эшли... — Его голос дрожал. — Это не... — Заткнись, — сказала она устало. — Ты хочешь знать, что я чувствую? Я тебе скажу! Я чувствую, что ты разрушаешь меня как никто другой! И я смотрю на себя и вижу, как превращаюсь в тебя. Я повторяю твои фразы, я уже думаю твоими мыслями. Я даже ненавижу себя твоей ненавистью. Кто я без тебя!? Никто! Ха-ха! И это ТВОЯ заслуга. Она замолчала. Долго. Так долго, что он подумал — она уснула. Но она не спала. – Ты очень умный... Я все ещё наивно надеюсь, что когда-нибудь ты проснёшься и увидишь меня не как вещь... ХАХАХАХ. Знаешь, — сказала она в темноту, — интересный факт о сексе. Когда мужчина не может взять над женщиной контроль эмоционально и ментально — всё, что он может сделать, это завладеть её телом. ДЕШЕВЫЙ ТРЮК. Она повернулась к нему. — Ты кончаешь — и отворачиваешься. Ты получил то, что хотел. Ты доказал, что ты главный. Что последнее слово за тобой. И мне ничего не остаётся, кроме как лежать и смотреть в потолок. И ждать, когда ты снова захочешь. Или не захочешь. Я всё равно буду ждать. Потому что ты выдрессировал меня ждать. — Эшли, я... — Не извиняйся. Твои извинения ничего не стоят. Ты знаешь, что я боюсь тебя потерять. Без тебя я никто. И ты прав. Но... И с тобой ничего не значу. Он хотел сказать что-то. Не мог. Горло сжалось. — Знаешь, что самое страшное? — сказала она. — Я вижу это. Я вижу, что ты делаешь со мной. Я вижу, как ты меня разрушаешь. Я вижу, как превращаюсь в твою тень. И я ничего не могу с этим сделать! Потому что часть меня хочет этого. И я хочу быть твоей вещью. Твоей собственностью. Потому что если я твоя — значит, я кому-то нужна и я существую. — Ты не одна, — прошептал он. — Нет, — она покачала головой. — Я одна. Потому что ты — не со мной. Ты — с собой. Со своим отражением в моих глазах. Ты смотришь на меня, а видишь карикатурного себя: я абьюзер, а ты жертва. Ну да, ну да... Она замолчала. Посмотрела на него — долго, пристально, как смотрят на человека, которого впервые видят. — Я не знаю, что будет дальше, — сказала она. — Может быть, ты убьёшь меня. Может быть, я убью тебя. Но одно я знаю точно: этот разговор ничего не изменит. Ты забудешь его завтра утром. Или сделаешь вид, что забыл. И мы продолжим жить как жили. Ты многие вещи обо мне забываешь и предпочитаешь не вспоминать, не замечать. Эшли уставилась на остатки зеркала. Уронила рукоять прямо в пепел расправив плечи. — В любой непонятной ситуации, — сказала она в небо, — веди себя как моя мать. Игнорируй. Обесценивай. Наказывай молчанием, а отом внезапно становись ласковой... Потом снова игнорируй. Не поверишь, но я умею любить тех, кто меня ненавидит! — Эшли... — Спи, Эндрю. Утром тебе на работу. А я... я куда-нибудь денусь. Как всегда:) Его тело обдало холодом, но ничего не изменилось в этом мире. Просто переключилось на другой канал с другим ведущим. — Ты проснулся, — сказал другой голос. Эндрю поднял голову. Ребёнок стоял прямо перед ним вплотную. Эндрю видел поры на его коже — слишком крупные, как у трупа, который начал разлагаться, но процесс остановили на полпути. Видел капилляры в его глазах — лопнувшие, красные, как паутина... Видел волосы у него на голове. Они путанные и грязные с колтунами. — Кто ты? — спросил Эндрю. Голос не дрожал. Он был мёртвым. Как всё вокруг... Как он сам. Ребёнок улыбнулся. Улыбка была слишком широкой. Уголки губ тянулись к ушам, обнажая белдные дёсны. Зубы были мелкие, как у акулы в несколько рядов. — Я — то, что вы сделали, — сказал мальчик. Я — сын брата и сестры. Я — твой кошмар, Эндрю. Приветик с глубины души, папаша! Сердце Эндрю пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так быстро, что он почувствовал, как кровь приливает к голове, как темнеет в глазах, как мир начинает вращаться вокруг него, а не он — вокруг мира. — Дыши, — сказал мальчик. И усмехнулся. — Хотя нет, не дыши. Задохнись. Тебе же легче будет. — Что ты хочешь, мелкий пиздюк!? Мальчик повернулся и пошёл не оглядываясь, прекрасно зная, что Эндрю пойдёт следом. Потому что у Эндрю не было выбора! Ползи, скотина! — Показать тебе правду, — сказал мальчик, не оборачиваясь. — Не ту, которую ты себе придумал. А ту, которую ты похоронил под всеми этими трупами и жалкими оправданиями. Ты даже Эшли заебал, чувак. Она через вещий сон уже попыталась до тебя достучаться... Ты просто тупой как пробка, уже сил на тебя нет. Спасибо, что интеллект передаётся от матери. Земля под ногами менялась. Серая зола — пепел. Пепел — измельчённые кости. Эндрю наступил на что-то твёрдое, посмотрел вниз. Череп. Маленький, детский, с трещиной во всю длину. Из трещины торчал сухой, чёрный язык. — Не смотри под ноги, — сказал мальчик. — Смотри вперёд. Иначе споткнёшься о свою совесть. А она у тебя не то чтобы маленькая, как твой член кстати. Ладно-ладно.. Она у тебя размером с хороший такой трупный склад. Только не плачь, Эндрю. Соберись, тряпка. Вокруг, насколько хватало глаз, лежали тела. Не просто лежали — они были разложены в определённом порядке. Как на ветрине мясного отдела светофора. Первая секция — ДРУЗЬЯ, КОТОРЫХ НЕ БЫЛО. Детские лица, размытые временем, но всё ещё узнаваемые. Тот мальчик из соседнего двора, с которым он играл в песочнице, пока Эшли не закатила истерику и мать не запретила ему выходить из дома. Та девочка из школы, которая дала ему списать контрольную, а на следующий день перевелась в другую школу, потому что Эшли сказала ей, что он умирает от лейкемии и не хочет, чтобы кто-то видел, как он чахнет. Вторая секция — ВЗРОСЛЫЕ, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ЗАЩИТИТЬ. Мама, папа, бабушка, дедушка, социальные работники, которые приходили проверять условия жизни детей и уходили, потому что «всё вроде нормально, дети сыты, одеты, обуты, что ещё надо» после очередной истерики Лейли после которой Энди принудили перепахать весь огород и самому разбираться с поведением Лейли, но чтобы больше такого не возникало... Ценою собственной жизни. Третья секция — ТЕ, КОГО ОНИ УБИЛИ. Тела были свежее. Расчлененное тело Джулии, что обманом Эндрю сам заманил в дом, а Эшли всадила лезвие ей в грудь. Мужчина в переулке — с перерезанным горлом, с открытыми глазами, которые смотрели в никуда. Виктор — с вырванными волосами, с отрезанным ухом, с переломанными рёбрами. И ещё один, которого он не узнал. Молодой парень, лет двадцати, в дешёвом костюме, с бейджем на груди. Эндрю наклонился, чтобы прочитать, но буквы размазаны. Ой! Вот так не задачка! – Это тот, кто занял твоё место, — сказал мальчик, заметив его взгляд. — Тот, кого наняли вместо тебя. Ты не убивал его. Пока, но я знаю, что ты хотел. Ты лежал ночью и представлял, как сворачиваешь ему шею. Как вырезаешь его язык. Как закапываешь его там же, где и всех остальных. Эндрю хотел отвести взгляд, но не мог. Глаза сами впивались в каждое тело, в каждую рану, в каждую застывшую мину. – Ты — художник, Эндрю. Твои краски — кровь. Твои кисти — это руки, которые ты вымазал по локоть в гов... ой... в том, что называешь «необходимостью»... Мы же знаем, что художников нельзя обижать... Чем это может закончится, ведь так? ТАК Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ ЭНДРЮ ГРЕЙВС!? Мальчик распахнул глаза и требовал сию секундного ответа... Держа в руках осколок, что разлетелся с зеркала Эшли. – Д-да, ты прав... – Пиздуй за мной, подхалим. Они вышли на поляну. Поляна была идеально круглой. Не «почти». Не «как будто». А математически, геометрически, абсолютно. Диаметр — тридцать три метра. По краям круга стояли бомбы. Старые, ржавые, с острыми носами и хвостовыми стабилизаторами, похожими на плавники доисторических рыб. Они были вкопаны в землю под разными углами: некоторые торчали вертикально, как надгробия, другие лежали на боку, наполовину ушедшие в серую золу, третьи висели на цепях, прикреплённых к невидимым конструкциям наверху, и медленно раскачивались, как маятники в часах безумного часовщика. На каждой бомбе было имя. Эндрю подошёл к ближайшей. На ржавом боку детским почерком — теми самыми каракулями, которыми Эшли писала свои первые записки, когда они учились в начальной школе, — было выведено: «МАМА». Буквы были неровными, с нажимом, как будто их выцарапывали не фломастером, а ножом. Рядом, чуть ниже, другая надпись, тем же почерком: «ПАПА». Он перевёл взгляд на следующую бомбу. «УЧИТЕЛЬНИЦА В ТРЕТЬЕМ КЛАССЕ». Та, которая сказала ему: «Ты такой тихий мальчик, почему ты никогда не улыбаешься?» А он не мог улыбаться. Потому что, когда он улыбался, Эшли закатывала истерику и говорила, что он смеётся над ней. Дальше. «СОСЕД СВЕРХУ». Тот самый, который дал коллекторам ключи от подъезда. Который слышал их крики по ночам и делал музыку тише, но никогда не вызывал полицию. — А эта?.. — Эндрю кивнул на бомбу, стоящую чуть поодаль. На ней было написано: «НЕРОЖДЁННЫЙ». Бомба была маленькой, детской, покрытой не ржавчиной, чем-то тёмным, похожим на засохшую смолу. — Это я, — сказал мальчик спокойно. — И моя сестра. Мы — те, кого вы не захотели. Те, кого вы убьёте, кто будет жить в ваших кошмарах до конца ваших дней. А потом — после. Потому что кошмары не заканчиваются со смертью. Они только начинаются. Ты же это сам знаешь как никто другой. Что дурака валяешь!? — А эта? — Эндрю указал на бомбу в самом центре. Она была не ржавой. Нет — она была новой. Блестящей, отполированной до зеркального блеска. В её отражении он видел своё лицо — бледное, с чёрными кругами под глазами, с синяком на скуле, которого не было минуту назад. Откуда он взялся? Он не знал. Может от швабры? На боку бомбы была надпись. Каллиграфическая, почти красивая, выведенная изящным почерком: «НИНА. ТУПАЯ ПИЗДА ЧТО ЗАДОХНУЛАСЬ В ЯЩИКЕ». Рядом с бомбой стоял мальчик. Светловолосый. Голубоглазый. Лет восьми-девяти. Он был одет в обычную серую футболку, шорты, сандалии на босу ногу. В руках он сжимал самодельную рогатку. Он не выглядел испуганным, больше как человек, которого уже нет. Как оболочка. Как кукла. Как те пальцы на земле — похожие на его пальцы, но не его. — Кто это? — спросил Эндрю. Голос дрожал. Не от холода. От того, что он уже знал ответ. И боялся его услышать. Первый мальчик — Последний Грейвс — обернулся. Его лицо было абсолютно спокойным. Спокойствием того, кто видел всё и кому уже ничего не может навредить. — Это — Блайт, — сказал он. — Твой друг. Тот, кого ты предал. Тот, кого ты вычеркнул из своей жизни, потому что Лейли сказала: «Он плохой». Ты даже не проверил. Ты просто поверил. Как всегда. Как во всём. — Я не... — начал Эндрю. — Ты помнишь? — перебил мальчик. — Вы гуляли вместе. Он подарил тебе солдатика на день рождения. Солдатика с отломанной рукой. Ты спрятал его под подушку. Лейли нашла. И сказала, что если ты ещё раз с ним заговоришь, она скажет маме, что ты смотришь порно. Ты затрусил. И перестал с ним общаться. А через месяц он перевёлся в другую школу и ты даже не попрощался. Эндрю молчал. Потому что не мог спорить. Это была правда. — Здесь, во сне, он — твоя совесть, — продолжал мальчик. — Только она не говорит тебе, что ты плохой. Она говорит тебе, что ты — никто. Что ты всегда был никем. Что твоя жизнь — это просто череда ошибок, которые ты называешь выборами. Что каждое твоё «я решил» — это на самом деле «меня заставили». Что каждое твоё «я люблю» — это на самом деле «я боюсь остаться один». — Замолчи, — прошептал он. — Нет, — мальчик покачал головой. — Теперь ты будешь слушать. Ты будешь смотреть и чувствовать. Потому что это — твоё наказание. Неизбежное – прими достойно. Он повернулся ко второму мальчику — Блайту. Подошёл к нему. Встал рядом. Теперь они были похожи на братьев — светлый и тёмный. Только не мужчина и женщина — дети. Счастливые. И лицо первого мальчика изменилось. Ушла пустота. Пришла теплота. Та самая, которой Эшли улыбалась взрослым, когда хотела, чтобы ей поверили. Которой она улыбалась ему, когда говорила «Энди, ты мой». Которой она улыбалась в зеркало, когда красила губы красной помадой, той самой, которой пахло от неё после корпоратива. — Смотри, — сказал он ласковым, почти материнским голосом. Голосом, который не должен был принадлежать ребёнку. Голосом, который звучал как колыбельная и как приговор одновременно. — Видишь эту штуку? Второй мальчик кивнул. Его глаза были широко раскрыты, но в них не было страха — только детское любопытство. Такое же, какое было у Эндрю, когда он впервые увидел тот ящик. Такое же, какое было у Эшли, когда она впервые сказала «давай поиграем в прятки». — Это колокол, — солгал первый. — Самый большой колокол на свете. Его сделали много лет назад, до того, как мы родились. И знаешь, что самое интересное? — Что? — спросил второй. Его голос был звонким, радостным. Он не знал, что через минуту его не станет. Ах, сладкое неведение. — Если в него сильно-сильно ударить, он зазвонит, — сказал первый. — И все, кто ушёл, вернутся. Мамы вернутся. Папы вернутся. Все, кто потерялись, найдут дорогу домой. Твоя мама тоже вернётся. Ты ведь хочешь, чтобы она вернулась? Лицо второго мальчика озарилось надеждой. Такой чистой, такой слепой, такой глупой. Что у Эндрю заныло под рёбрами. Заныло так сильно, что он чуть не закричал. — Хочу! — выкрикнул второй. — Очень хочу! Когда мама вернётся? Сегодня? Завтра? Мы пойдём с ней в парк? Она купит мне мороженое? — Сегодня, — сказал первый. — Прямо сейчас. Только ударь. Сильнее. Так, чтобы колокол зазвонил на всю вселенную. И тогда — сразу. Она появится рядом с тобой. Обнимет и поцелует. Скажет, что любит тебя. Второй мальчик подбежал к бомбе. Разбежался.... Ударил. В реальном мире взрыв длится доли секунды. Мозг не успевает обработать информацию. Ты видишь вспышку, потом слышишь звук, потом, если ты далеко, чувствуешь ударную волну. Если близко — ты ничего не чувствуешь, потому что тебя уже нет. Но это был не реальный мир. Это был кошмар. Здесь время растягивалось. Каждая секунда превращалась в минуту, а минуты в часы. Эндрю видел каждую деталь и не мог отвернуться. Вся жизнь пролетела перед глазами. Нога второго мальчика ударила по бомбе. Металл прогнулся внутри. Из трещины, мгновенно разошедшейся от места удара, вырвался не огонь. Не дым. Не осколки. Вырвался свет. Сотни оттенков красного — от бледно-розового до почти чёрного, густого, как артериальная кровь, которая течёт из перерезанной шеи. Они смешивались, перетекали друг в друга, создавали узоры, похожие на те, что он видел в детстве, когда смотрел через калейдоскоп. Только тогда это было красиво. А теперь — нет. Свет имел вкус. Эндрю почувствовал его на языке — сладковатый, приторный, с металлическим послевкусием. Свет имел запах — пахло железом, старым бензином и чем-то сладким. Тем, чем пахнет мясо, когда оно начинает гнить. Тем, чем пахнет кровь, когда она сворачивается на коже, когда они ели прохожего. Свет имел голос. Он шептал. Тысячи голосов, сплетённых в один. Эндрю не мог разобрать слов, но он понимал смысл. Голоса говорили: «Я БОЛЬНОЙ СУКА Я БОЛЬНОЙ Я НЕ РУЧАЮСЬ ЗА СЕБЯ БЕБЕБЕБЕ». Ой. Нет... Почудилось... На самом деле было так! ТЫ ТЫ ТЫ ВИНОВАТ ТЫ ТЫ ТЫ — Заткнитесь! — крикнул он. Но голос сорвался, превратился в хрип, в сип, в тот самый звук, который издавала Нина, когда воздух переставал поступать в её лёгкие. ТЫ МОГ ОСТАНОВИТЬ ТЫ МОГ ТЫ ЗНАЛ ТЫ ЗНАЛ ЧТО БУДЕТ ТЫ ЗНАЛ И НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ ТЫ СТОЯЛ И СМОТРЕЛ ТЫ ВСЕГДА СТОИШЬ И СМОТРИШЬ ТЫ НИКОГДА НЕ ДЕЙСТВУЕШЬ ТЫ ТРУС ТЫ ТРУС ТЫ ТРУС!!! ЖАЛКИЙ ТУПОРЫЛЫЙ ТРУС!!! — Я не трус! — закричал он, зажимая уши ладонями. Но голоса были внутри. Они шли не снаружи — они рождались в его собственной голове, в его собственных мыслях. ТЫ НЕ ОСТАНОВИЛ ТЫ НЕ ОСТАНОВИЛ ТЫ НЕ ОСТАНОВИЛ НИКОГДА НЕ ОСТАНАВЛИВАЛ ТЫ ТОЛЬКО УСКОРЯЛ ТЫ ТОЛЬКО УГЛУБЛЯЛ ТЫ ТОЛЬКО УХУДШАЛ — Я не хотел! — Он упал на колени. Снова. Или всё ещё был на коленях. Он уже не помнил. Время исчезло. Остались только голоса. ТЫ ХОТЕЛ ТЫ ВСЕГДА ХОТЕЛ ТЫ ХОТЕЛ ЗАКРЫТЬ ЯЩИК ТЫ ХОТЕЛ УСЛЫШАТЬ КАК ОНА ЗАДЫХАЕТСЯ ТЫ ХОТЕЛ ЧТОБЫ ОНА УМЕРЛА ТЫ ХОТЕЛ ЧТОБЫ ВСЕ ОНИ УМЕРЛИ МАМА ПАПА НИНА ВИКТОР ТОТ МУЖЧИНА ВСЕ ВСЕ ВСЕ — НЕТ! — заорал он. Слюна брызнула изо рта, смешиваясь со слезами, с потом, с кровью, которая текла из носа — он не заметил, когда это случилось. Кровь капала на серый пепел, впитывалась, оставляя тёмные, маслянистые пятна. ТЫ УБИЙЦА ТЫ УБИЙЦА ТЫ УБИЙЦА — Я НЕ УБИЙЦА! ТЫ УБИЛ ТЫ УБИЛ ТЫ УБИЛ НИНУ ТЫ УБИЛ МУЖЧИНУ ТЫ УБИЛ ВИКТОРА ТЫ УБИЛ СВОЕГО РЕБЁНКА ТЫ УБЬЁШЬ ЭШЛИ ТЫ УБЬЁШЬ СЕБЯ ТЫ УБЬЁШЬ ВСЕХ ВСЕХ ВСЕХ — Я НЕ ХОТЕЛ УБИВАТЬ! — Он бил кулаками по земле. Пепел взлетал в воздух, оседал на лице, в волосах, на губах. Он был везде. Он был внутри. ТЫ ХОТЕЛ ТЫ ХОТЕЛ ТЫ ВСЕГДА ХОТЕЛ ТЫ КОНЧАЛ КОГДА ОНА УМИРАЛА ТЫ КОНЧАЛ КОГДА ОНА РЕЗАЛА ТЫ КОНЧАЛ КОГДА ОНА КРИЧАЛА ТЫ КОНЧАЛ НА ТРУПАХ ТЫ КОНЧАЛ В КРОВИ ТЫ КОНЧАЛ В СМЕРТИ — ЗАТКНИТЕСЬ! ЗАТКНИТЕСЬ! ЗАТКНИТЕСЬ! Но голоса не замолкали. Они становились громче. Они множились. Они росли. ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО — ТЫ ПУСТОТА — ТЫ НИКОГО — ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИШЬ — ТЫ ДАЖЕ НЕ ЛЮДИ — ТЫ НЕДОЧЕЛОВЕК — ТЫ ВЫРОДОК — ТЫ МОНСТР — ТЫ ТВАРЬ — Я ЧЕЛОВЕК! — закричал он, вцепившись пальцами в свои волосы, дёргая, вырывая пряди с корнем, не чувствуя боли. — Я ЧЕЛОВЕК, Я ЖИВОЙ, Я ЧУВСТВУЮ, Я... ТЫ НЕ ЧУВСТВУЕШЬ ТЫ ЗАБЫЛ КАК ЧУВСТВОВАТЬ ТЫ УБИЛ В СЕБЕ ВСЁ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ТЫ ВЫРЕЗАЛ СВОЮ ДУШУ И ВЫБРОСИЛ В ПОМОЙКУ ТЫ ПУСТОЙ ТЫ ПУСТОЙ ТЫ ПУСТОЙ — НЕ ПРАВДА! — Он забился в конвульсиях, лёжа на боку, скрючившись, как эмбрион, как зародыш, как тот ребёнок, которого он хотел убить. — НЕ ПРАВДА, НЕ ПРАВДА, НЕ ПРАВДА! ТЫ ОДИН ТЫ ВСЕГДА ОДИН ТЫ РОДИЛСЯ ОДИН ТЫ УМРЁШЬ ОДИН НИКТО НЕ БУДЕТ РЯДОМ НИКТО НЕ ПОДЕРЖИТ НИКТО НЕ ОБНИМЕТ НИКТО НЕ СКАЖЕТ «ВСЁ ХОРОШО» ПОТОМУ ЧТО ВСЁ ПЛОХО ВСЕГДА БЫЛО ПЛОХО ВСЕГДА БУДЕТ ПЛОХО НИКОГДА НЕ БУДЕТ ХОРОШО — ЭШЛИ! — закричал он в пустоту. — ЭШЛИ, ПОМОГИ! ПОЖАЛУЙСТА! ТЫ ЗОВЁШЬ ЕЁ НО ОНА НЕ ПРИДЁТ ПОТОМУ ЧТО ЕЁ НЕТ ЕЁ НИКОГДА НЕ БЫЛО ТЫ ВЫДУМАЛ ЕЁ ТЫ СОЗДАЛ ЕЁ В СВОЕЙ БОЛЬНОЙ ГОЛОВЕ ПОТОМУ ЧТО НЕ МОГ БЫТЬ ОДИН ОНА — ТВОЯ ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ ТВОЙ ПСИХОЗ ТВОЙ БРЕД ОНА УМЕРЛА ДАВНО ТЫ УБИЛ ЕЁ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ КОГДА УБИЛ НИНУ — НЕТ! — Он катался по земле, в пепле, в крови, в собственных слезах. — ОНА ЖИВА! Я ЗНАЮ, ОНА ЖИВА! Я ЧУВСТВУЮ ЕЁ! ТЫ НИЧЕГО НЕ ЧУВСТВУЕШЬ ТЫ МЁРТВ ТЫ МЁРТВ ТЫ МЁРТВ ТВОЁ СЕРДЦЕ НЕ БЬЁТСЯ ТВОЯ КРОВЬ НЕ ТЕЧЁТ ТВОИ ЛЁГКИЕ НЕ ДЫШАТ ТЫ ТРУП ТЫ ХОДЯЧИЙ МЕРТВЕЦ ТЫ ЗОМБИ — Я ЖИВОЙ! — Он схватил горсть пепла, засунул в рот, прожевал, проглотил. Пепел был горьким, сухим, царапал горло. — ВИДИТЕ? Я ЖИВОЙ! Я МОГУ ЖЕВАТЬ, МОГУ ГЛОТАТЬ, МОГУ... ТЫ ЕШЬ ПЕПЕЛ МЁРТВЫХ ТЫ ПИТАЕШЬСЯ СВОИМИ ЖЕРТВАМИ ТЫ СТАЛ ТЕМ ЧТО УБИВАЛ ТЫ КАННИБАЛ ТЫ ЛЮДОЕД ТЫ ПЛЮЁШЬ НА ВСЕ ЗАПРЕТЫ — Я НЕ... ТЫ КОНЧАЛ КОГДА ОНА ПЛАКАЛА ТЫ КОНЧАЛ КОГДА ОНА УМИРАЛА ТЫ КОНЧАЛ КОГДА ОНА РЕЗАЛА ЛЮДЕЙ ТЫ КОНЧАЛ НА ТРУПАХ ТЫ КОНЧАЛ В КРОВИ ТЫ КОНЧАЛ В СМЕРТИ ТЫ КОНЧАЛ В ОТЧАЯНИИ ТЫ КОНЧАЛ В СТРАХЕ ТЫ КОНЧАЛ В БЕЗЫСХОДНОСТИ ТЫ КОНЧАЛ В ПУСТОТЕ — ЭТО НЕ ТАК! — Он выл. Он выл по-собачьи, запрокинув голову к красному небу, которое пульсировало, как рана, как открытая артерия. — ЭТО НЕ ТАК, ЭТО НЕ ТАК, ЭТО НЕ ТАК! ТЫ ЗНАЕШЬ ЧТО ЭТО ТАК ТЫ ЗНАЕШЬ ТЫ ВСЕГДА ЗНАЛ ТЫ ПРОСТО НЕ ХОТЕЛ ПРИЗНАВАТЬ ТЫ БОЯЛСЯ ТЫ БОЯЛСЯ УВИДЕТЬ СВОЁ ИСТИННОЕ ЛИЦО — КАКОЕ ЛИЦО? У МЕНЯ НЕТ ЛИЦА! Я — ПУСТОТА! Я — НИЧТО! ВЫ ПРАВЫ! ВЫ ВСЕ ПРАВЫ! ТЫ НАКОНЕЦ ПРИЗНАЛ ТЫ НАКОНЕЦ ПОНЯЛ ЛУЧШЕ ПОЗДНО ЧЕМ НИКОГДА НО ВСЁ РАВНО ПОЗДНО СЛИШКОМ ПОЗДНО ТЕБЯ НЕ СПАСТИ ТЕБЯ НЕ ПРОСТИТЬ ТЕБЯ НЕ ЗАБЫТЬ ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ ЗДЕСЬ НАВСЕГДА В ЭТОМ АДУ В ЭТОМ КРУГУ С НАМИ С МЁРТВЫМИ КОТОРЫХ ТЫ УБИЛ С ЖЕРТВАМИ КОТОРЫХ ТЫ СОЖРАЛ — Я НЕ ХОЧУ! — Он бился головой о землю. Раз. Другой. Третий. Лоб рассекся, кровь потекла по лицу, смешиваясь с пеплом, превращаясь в чёрную, маслянистую жижу. — ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! ВЫПУСТИТЕ! ТЫ НЕ ВЫЙДЕШЬ ТЫ НАВСЕГДА ЗАПЁРТ САМ СЕБЯ САМ ЗАКРЫЛ ЗАСОВ САМ ВСТАВИЛ ДЕРЕВЯШКУ САМ УШЁЛ И НЕ ОГЛЯНУЛСЯ — ПОТОМУ ЧТО ЭШЛИ СКАЗАЛА! — закричал он. — ОНА СКАЗАЛА «ПУСТЬ ПОСИДИТ НОЧКУ»! Я СЛУШАЛСЯ ЕЁ! Я ВСЕГДА ЕЁ СЛУШАЛСЯ! ТЫ НЕ СЛУШАЛСЯ ТЫ ПРИКРЫВАЛСЯ ЕЮ ТЫ ПРЯТАЛСЯ ЗА ЕЁ СПИНОЙ ТЫ СВАЛИВАЛ ВИНУ НА НЕЁ НО ЭТО ТЫ ЗАКРЫЛ ЯЩИК ТВОИ РУКИ ТВОЯ ДЕРЕВЯШКА ТВОЙ ВЫБОР — У МЕНЯ НЕ БЫЛО ВЫБОРА! БЫЛ ТЫ ВСЕГДА МОГ ОСТАНОВИТЬСЯ МОГ ОТКРЫТЬ ЯЩИК МОГ ВЫПУСТИТЬ ЕЁ МОГ ПОЗВАТЬ НА ПОМОЩЬ НО ТЫ НЕ СДЕЛАЛ ЭТОГО ТЫ СТОЯЛ И СЛУШАЛ КАК ОНА ЗАДЫХАЕТСЯ И ТЕБЕ НРАВИЛОСЬ — НЕ НРАВИЛОСЬ! НРАВИЛОСЬ ТЫ ПОЛУЧИЛ УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ ЕЁ СМЕРТИ ТЫ ВПЕРВЫЕ ПОЧУВСТВОВАЛ ВЛАСТЬ КОГДА ПОНЯЛ ЧТО МОЖЕШЬ РЕШАТЬ КОМУ ЖИТЬ А КОМУ УМИРАТЬ — НЕТ! — Он вцепился ногтями в лицо, раздирая кожу, оставляя глубокие царапины, из которых сочилась кровь. — НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ! ДА ДА ДА ТЫ НАСЛАЖДАЛСЯ ТЫ КОНЧАЛ ТЫ ДРОЧИЛ НАД ЕЁ ТРУПОМ ПРЕДСТАВЛЯЛ КАК ОНА ЗАДЫХАЕТСЯ И ТЕБЕ СТАНОВИЛОСЬ ХОРОШО — Я НЕ ТАКОЙ! — Он выл, рыдал, катался по земле, как одержимый. — Я НЕ ТАКОЙ, Я НЕ ТАКОЙ, Я НЕ ТАКОЙ! ТАКОЙ ТАКОЙ ТАКОЙ ТЫ ВСЕГДА БЫЛ ТАКИМ ТЫ ПРОСТО ПРЯТАЛСЯ ЗА МАСКОЙ НОРМАЛЬНОСТИ НО МАСКА СПАЛА ТЕПЕРЬ ВСЕ ВИДЯТ ТВОЁ ИСТИННОЕ ЛИЦО — КАКОЕ? КАКОЕ У МЕНЯ ЛИЦО?! ПОКАЖИТЕ! ЛИЦО УБИЙЦЫ ЛИЦО НАСИЛЬНИКА ЛИЦО МОНСТРА ЛИЦО ТВАРИ ЛИЦО ТОГО КТО НЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ НИ ЛЮБВИ НИ ПРОЩЕНИЯ НИ ДАЖЕ СМЕРТИ ПОТОМУ ЧТО СМЕРТЬ — ЭТО СЛИШКОМ ЛЕГКО ДЛЯ ТАКОГО КАК ТЫ — ЧТО ЖЕ МНЕ ДЕЛАТЬ?! — закричал он в небо, в пустоту, в голоса, в себя. — СКАЖИТЕ! ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?! ТЫ ДОЛЖЕН СТРАДАТЬ ТЫ ДОЛЖЕН МУЧИТЬСЯ ТЫ ДОЛЖЕН НЕ СПАТЬ НОЧАМИ ТЫ ДОЛЖЕН ВИДЕТЬ ИХ ЛИЦА КАЖДЫЙ РАЗ КОГДА ЗАКРЫВАЕШЬ ГЛАЗА ТЫ ДОЛЖЕН НОСИТЬ ИХ В СЕБЕ КАК ТЯЖЕСТЬ КАК ПРОКЛЯТИЕ КАК НАКАЗАНИЕ — Я УЖЕ НОШУ! — Он прижал руки к груди, к животу, к голове. — Я ЧУВСТВУЮ ИХ! ОНИ ВНУТРИ МЕНЯ! ОНИ КРИЧАТ! ОНИ НЕ ДАЮТ МНЕ ПОКОЯ! ПУСТЬ КРИЧАТ ПУСТЬ НЕ ДАЮТ ПОКОЯ ПУСТЬ РВУТ ТЕБЯ НА ЧАСТИ ПУСТЬ ПРЕВРАЩАЮТ ТВОЮ ЖИЗНЬ В АД ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЗАСЛУЖИЛ ТЫ ЗАСЛУЖИЛ ТЫ ЗАСЛУЖИЛ — ЗА ЧТО?! ЗА ЧТО, ГОВОРИТЕ?! ЗА ВСЁ ЗА КАЖДУЮ КАПЛЮ КРОВИ ЗА КАЖДЫЙ КРИК ЗА КАЖДЫЙ СТОН ЗА КАЖДОЕ «ПОЖАЛУЙСТА» КОТОРОЕ ТЫ ПРОИГНОРИРОВАЛ ЗА КАЖДЫЙ РАЗ КОГДА ТЫ МОГ ОСТАНОВИТЬСЯ НО НЕ ОСТАНОВИЛСЯ Он замолчал. Голоса замолчали. Тишина. Второй мальчик замер. Его нога всё ещё была прижата к бомбе. Он смотрел на трещину. Улыбался той улыбкой, которой улыбаются дети, когда видят что-то прекрасное и не понимают, что сейчас подохнут. — Мама? — позвал он. Голос был тихим, почти нежным. — Мама, ты здесь? Ты пришла? Я так ждал! Я каждый день ждал. Я писал тебе письма!! Я рисовал для тебя картинки!! Я храню их под подушкой!!Хочешь, я покажу?? Я так старался, мамуля! Бомба ответила. Звук был низким, гудящим, как работающий трансформатор. Он шёл не из бомбы — из-под земли. Из-под самого круга. Из той бездны, где жили все мертвецы, которых Эндрю похоронил. Все, кого он убил. Все, кого он предал. Все, кого он забыл. Корпус бомбы разошёлся на четыре лепестка. Металл изгибался, скручивался, принимал формы, которые не должны быть доступны железу. Он был как живой. Как цветок. Как бутон, который распускается не навстречу солнцу, а навстречу смерти. Внутри было темно. Из темноты потянулись щупальца. Как нервные волокна. Как те нити, которые связывают мать с нерождённым ребёнком. Как те нити, которые связывают Эндрю с Эшли. Которые тянутся из него в неё, из неё в него, из прошлого в настоящее, из настоящего в будущее, из будущего в эту секунду, которая длится вечно. Они были бледно-серыми, почти прозрачными, с синими венами, пульсирующими в такт сердцу Эндрю. Каждое щупальце было усеяно присосками. Одно из них коснулось ноги второго мальчика. — Холодно, — сказал мальчик. И рассмеялся. Детским, звонким смехом, от которого у Эндрю сжалось сердце. — Мама, ты холодная! Ты простудилась? Я принесу тебе чай с мёдом. Ты любишь чай с мёдом? Помнишь, когда я болел, ты поила меня чаем с мёдом. И сажала на колени, гладила по голове. И говорила, что всё будет хорошо. Щупальце обвило его лодыжку. Потом второе — колено. Третье — бедро. Они поднимались всё выше, обматывая его тело, как бинты. Мальчик перестал смеяться. — Мамуля? — в его голосе появилось недоумение. — Мама, что ты делаешь?.. мне... Больно. Ты никогда не делала больно. Ты всегда была добрая. Ты всегда меня любила. Ты обещала, что никогда не бросишь! Ты обещала!!! Щупальца сжались. Треск. Эндрю услышал, как ломаются кости. Не как сухие ветки — как сырые, молодые побеги. Звук был влажным, чавкающим, от которого к горлу подкатывала тошнота. Каждый позвонок ломался отдельно. Эндрю мог их пересчитать. Шейные — хруст. Грудные — треск. Поясничные — глухой, низкий звук, похожий на выстрел из старого пистолета. Мальчик открыл рот, чтобы закричать. Но из горла вырвалась только кровь. Густая, тёмная, она хлынула на подбородок, на грудь, на землю. Глаза мальчика расширились — сначала от боли, потом от удивления, потом от пустоты. Щупальца проникли внутрь. Они вошли через рот, через ноздри, через уши. Они заполнили его изнутри, раздвигая ткани, разрывая органы. Это была оболочка. Кожа, натянутая на пустоту. Глаза — стеклянные, мёртвые. Рот — открытый, с языком, вывалившимся наружу, посиневшим, распухшим. Кожа — серо-зелёная, с синими пятнами, как у трупа, пролежавшего в воде несколько дней. Оболочка постояла секунду. Покачнулась. И рухнула на землю. С глухим, мокрым шлепком. Как мешок с мясом. Как тот мужчина в переулке. Как Виктор. Как Нина. Как все, кого он убил. Как он сам. – ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ХВАТИТ ХВАТИТ ХВАТИТ ХВАТИТ ХВАТИТИИИИТ!!! Эндрю подорвался и сам не понял как заорал на всю квартиру. – ТЫ ЧЕ ЕБНУЛСЯ, Я ПРОСТО НОГУ НА ТЕБЯ ЗАКИНУЛА, ЧТО ХВАТИТ!? Я ПОСЛЕ СЕКСА НАСТОЛЬКО МЕРЗКАЯ ДЛЯ ТЕБЯ, ДА!?