(Не)любовь.

            Аластор был безупречен. Прекрасен. Великолепен.       К нему можно бесконечно подбирать эпитеты, указывающие на его превосходство. Он и правда был идеален. В учёбе, в красоте, в поведении, в разговорах, в хобби, в сексе. Не было чего-то, в чем он бы не преуспевал. За ним ещё со школы бегали не только девочки, но и мальчики. Каждый желал хотя бы общаться с ним.       Но он выбрал его.       Самаэля, который был его полной противоположностью во всех вещах. Ал был брюнетом, он — блондином. Первый был высоким и стройным, даже худым, а тот — ниже на голову и с внушительными мышцами, придающими силы. Пока Аластор был отличником, получившим два красных диплома, сдавшим экзамены на высшие баллы и поступившим в самый престижный университет, Самаэль был троечником, пославшим учёбу ещё в начальной школе, который пропускал уроки за школой, курил и являлся главным хулиганом.       Но объединяло их одно. Любовь к музыке, благодаря которой они и встретились.       Они сцепились спустя десять минут после того, как друг друга увидели.       Они придирались не только к игре другого, но и к тому, как другой стоит или дышит, двигается. Стоят ещё всегда специально рядом, чтобы бросать в перерывах или паузах друг другу оскорбления или колкости.       Других участников это сильно бесило. Даже больше мешало и отвлекало. Поэтому, в очередную перепалку за две репетиции до выступления, один из гитаристов бросил что-то рода: "если у вас нет времени перепихнуться, это не значит, что нужно соблазнять друг друга на сцене, чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие секса в вашей жизни."       И они прекратили.       Потому что проблема была решена.       В тот же день в гримёрке, когда даже свет в коридорах погас, а охранники заняли свою позицию на вахте, прекращая хождения, они, наконец, нашли свободные окошки в графике для друг друга.       Это не было сексом.       Это было пожиранием. Указанием прав и границ, принадлежности.       Это было местью. Наказанием за каждое сказанное слово, "случайную" подножку или толчкок в плечо.       Это было жестокостью, болью, страстью, животностью. Это не было трепетом или нежностью, вовсе нет. Они помечали друг друга, оставляли следы, чтобы показать, что это существо уже занято. Что у него уже есть хозяин.       Казалось, это должно было быть единственным разом, минутной слабостью.       Но теперь после каждой встречи на сцене, где они вели себя тихо и без колкостей, копя злость и претензии друг к другу, они запирались в туалете или пустом кабинете, где выливали ненависть друг на друга.

***

      Ещё одно их различие: садизм и мазохизм.       Кто же мог подумать, что Аластор, гордость города и божественное создание, любил, когда его голову грубо вжимали в подушку, втрахивали в постель до синяков на ягодицах, а на бёдрах и спине оставляли красные следы от ладоней или ремня?       Оказывается, даже такие святые, как он, имели свои грешки.       Самаэль его ненавидел.       Ненавидел за его слишком красивую морду, превосходное смуглое тело с чересчур хорошими изгибами, прекрасные шоколадные кудри, поставленный голос, который был ещё более приятным в сдавленных стонах и хрипах удушения. За его блядский, не имеющий связь с мозгом язык, его острый ум, умение выкрутиться и стать хозяином положения. За его тупорылую улыбку, которая будто специально не слазила с его физиономии и становилась ещё более раздражающей при его присутствии. За то, что он знал, что он божественен и пользовался этим, ставя себя выше других.       Он ненавидел его идеальность. Ненавидел то, что эта сука почему-то заставляла его негативные чувства вытекать за края чаши терпения.       Он ненавидел его, поэтому наматывал его сногсшибательные волосы на кулак, дёргая их назад, заставляя с искусанных, слишком привлекательных губ сорваться очередному хриплому стону, а потом вгрызался во влажную, прекрасную шею зубами, кусая до вкусной крови, которую он будет слизывать до последних капель, параллельно с животной яростью вдалбливая строптивое тело в кровать до хруста досок.

***

      В очередной раз Аластор подойдёт к нему вплотную, пока другие будут заняты аппаратурой, чтобы шепнуть на ухо своим до боли в паху шикарным голосом пошлость, делая с микрофоном неприличные движения, то облизнув его основания намеренно медленно, то сделав из пальцев окружность, поднеся её к кончику микрофона.       Самаэль посмотрит на него сурово, покажет средний палец, пошлёт на хуй, а через несколько часов сам посадит Аластора на него, делая всё то, что показывал тот ему.       А ещё Самаэль ненавидит его за то, что теперь он живёт их группой и ждёт новый выступлений и репетиций, лишь бы встретиться с ним.

***

      Они стали популярными через два года после выпуска альбома. Фанаты стали просить их автографы на улице, песни вирусились и их стало слышно почти отовсюду. Концерты стали чаще, аудитория шире, денег больше.       И, конечно, как у вокалиста, у Аластора была популярность выше всех.       Плакатов с ним, просьб фотографий и выкриков его имени было значительно больше, чем у других. Его буквально давили фанаты, окружая его.       Их можно было понять. Такая красивая внешность и превосходный голос. Сложно было не любить его.       И это внимание нравилось Аластору. Он играл на публику, взаимодействовал с людьми, ходил в толпе, чтобы фанатики могли увидеть его поближе или даже потрогать. Он стал звездой, которая сияла даже в других галактиках.       Все другие участники не сильно завидовали, радовались за приятеля, ибо тот не звездился, оставался тем же Аластором, который всегда упоминал напарников в интервью или при любой другой возможности. Зарплата у всех одна, никто не обделён, не обижен.       Но Самаэль злился.       Каждый раз, когда какой-то мужик или баба трогали хоть какой-то участок его тела, будь он открытым или закрытым, он стискивал челюсти, агрессивнее нажимая на клавиши.       Он ненавидел. Но теперь не только Аластора, но и его известность, из-за которой его видело много людей и теперь было больше претендентов на его тело и внимание.       А он уже его.

***

      Они съехались только для того, чтобы не ездить далеко до друг друга и быстро выплёскивать эмоции и гнев.       У них были отдельные жизни. Ничего общего, кроме музыки и кровати.       Секс стал частым явлением в их квартире и почти неотъемлемой частью. Если они оба были дома, скорее всего они трахались. Радовало то, что стены были толстыми и шумоизоляция была хорошей, и соседи не слышали стонов и вскриков, а сверху их и вовсе не было.       

***

      Шло время. Группа распалась спустя долгое сотрудничество. Популярность прошла, идей не было, любовь к делу затихла. Поэтому было принято решение разойтись своими дорожками, продолжая общение.       Все участники поменяли род деятельности, нашли подходящую работу. Кроме Аластора. Он всё так же любил музыку. Идея сольного бизнеса была не очень, поэтому он решил пойти в другом направлении, уходя в радио. Его голос был подходящим для этого, поэтому он отдавал всего себя для работы. Теперь он снова набирал известность, но теперь в другом деле.       Самаэль с Аластором продолжили жить у одной квартире. Их ненависть была такой же сильной. Любая не так положенная вещь или лишне задействованный сантиметр на кровати вызывали бурю недовольства и раздражения.       Аластор часто, сделав свои дела, отвлекал соседа от его работы, лез к Самаэлю с обнимашками и поцелуйчиками, садился на его колени, соблазнительно говорил что-то на ухо. Тот терпел, стиснув зубы, лишь ведя плечом и бурча что-то. Аластор знал, как тот ненавидит, когда ему мешают. Поэтому специально мешал, чтобы по окончанию его грубо вытрахали на столе, рыча про то, как он надоел, что он навязчивая шлюха, желающая члена в себе. Аластор простонет в ответ, выгнется в спине, вцепиться в крепкие плечи, чувствуя жар от этих слов.       Самаэль продолжит его ненавидеть и, сам того не осознавая, будет включать радио каждый день в семь, чтобы вещание соседа играло где-то на фоне, а он будет дальше делать свои дела.

***

      В какой-то момент Аластор уедет к своей семье, о которой ни от него, ни в интернете найти информацию было невозможно. Это было странно, но Самаэль не тупой, понимал, что тут что-то серьёзное, поэтому не давил.       Вообще, планировалось, что он уедет на один день, но его не было две недели. Звонки не брал, связей с близкими не было, адреса тоже. Он уже подумал, что тот, наконец-то, потерялся где-то в лесу и его убили. Но Аластор в три часа ночи вернулся. Вернулся в крови, с большой раной на ноге и в пьяном состоянии. Это было не страшно. Это было пиздец страшно.       — что с тобой? И где тебя, блядь, носило?       — Люциферчик, я так у-...       Он, не договорив, свалился прямо на Самаэля, который поймал его, устало вздохнув.       Да, у Аластора был какой-то странный прикол называть его именем дьявола. Ему не очень нравилось, он постоянно спрашивал, почему именно так. Но тот в ответ всегда говорил, что он «демон», поэтому он его так и зовёт.

***

      С того дня все пошло по пизде.       Работа была заброшена, он жил на бюджет соседа, который, к счастью, мог выдержать их двух, учитывая, что на Аластора тратиться было почти не нужно. В трезвом состоянии его застать было почти невозможно. Он всегда был в опьянении. Сначала Самаэль не понимал, откуда он берет алкоголь. Потом выяснилось, что этот идиот продаёт себя за бутылку. Возможно, ещё и наркоту, ибо зрачки почти перекрывали радужку, у него были глюки и часто ломка. Теперь секс был ему необходим, как воздух. Он лип к соседу так, как не липнут мухи на говно. Это мешало, но что сделаешь с этим придурком?       Честно, Самаэлю было... Жутко?       Аластор, идеал и бог, за твоё короткое время скатился до наркоши и проститутки, живущей за счёт денег секс-парнёра.       Он соврёт, если скажет, что ему его жалко или ему это не нравится. Нет, трахать тело, нуждающееся в контроле, боли и власти, было ещё лучше. Он вбивал его в постель так, что иногда сам потом мучался от болей на следующий день.       Ему нравилось видеть, как тот ломается. Нравилось видеть, понимать, что даже такие, как он, не святые и вечные.

***

      Спустя несколько месяцев Аластор бросил алкоголь и наркоту. Самаэль ахуел, если честно, ибо ну уж слишком легко это было. Наверное, пересел на что-то. Курение, может быть. Или что-то другое, хрен знает.       Он знал его тело лучше своего. Знал каждую родинку, каждый шрам, каждый изгиб. И сейчас он ясно замечал, как теряет вес и форму оно. Двигаться в нём было слишком трудно, ибо было до боли узко. Грубый секс стал чуть мягче, потому что Аластор стал терять сознание в середине процесса. А ещё после любого лёгкого нажатия оставался синяк, не проходящий ещё неделю. Держать на руках Аластора стало слишком легко. Самаэль не видел, как тот ест и ест ли вообще. Он спрашивал, но тот отмахивался, говорил, что ел в его отсутствие. Вот только еды у них в холодильнике никогда не было, ибо готовил и покупал продукты Самаэль, а перед уходом на работу он забирал остатки с собой.       Аластор стал обнимать подушку при сексе, который был реже, чем раньше. Его руки были скрыты, а рукава одежды всегда были длинными. Иногда он даже оставлял верх во время близости, если поза была не на животе.       В какой-то момент Самаэль не выдержал, заломав его руку, чтобы посмотреть. И он ахуел.       От запястий до локтей были тонкие полоски. Старые, свежие, длинные, короткие. Они были с обеих сторон. Это было страшно. Противно. Ужасно. Ясно теперь, как он так легко бросил прошлые зависимости.       Самаэль промолчал. Но теперь во время секса его движения стали аккуратными, а во сне он неосознанно притягивал его в объятия.

***

      Аластор часто говорил ему, что не хочет стареть. Что боится всех прелестей пенсионеров. А ещё он хотел, чтобы на могиле у него была не его сморщенная морда, а его молодое, красивое лицо. Самаэль лишь странно на него смотрел, говоря, что глупо бояться старости и она никак не портит жизнь.

***

      В тот день Самаэль вернулся в тихую квартиру. Ни телевизора, ни голосов, ни даже дыхания хотя бы.       Он звал Аластора, но тот не отвечал. Странно. Ушёл, наверное.       Но он давно перестал выходить на улицу.       Пройдя глубже, он учуял запах. Странный запах. Запах стали, гнили. Трупа. Опять он кого-то убил? Пошёл прятать труп? Хоть бы проветрил.       Но труп не был убран. Да и труп этот был самого Аластора, повешанный на люстре в их комнате.

***

      На похоронах было четыре человека. Один мужчина и две девушки. И он сам.       Все прошло быстро, как в тумане. Он даже не помнил, как бросал горсть земли на гроб.       Все ушли. Он остался один.       Солнце стремительно садилось. На улице стало холодно. Кладбище было пустым.       Самаэль подошёл к надгробью, сел на корточки, провёл тыльной стороной ладони по лицу.       — наконец-то ты сдох. — сказал он в пустоту. — как жаль, что наш город лишился такого божества, как ты, "Иисус".       Он ненавидел его. Но даже спустя пятнадцать лет он продолжил приходить на заброшенную, неубранную могилу, за которой никто, кроме него, не ухаживал. Он продолжил ложить десять красных роз на землю и подолгу сидеть напротив молодого, как тот и хотел, лица, вспоминая, как Аластор всё-таки был прекрасен даже перед смертью.