Red Dahlia

— Что значит «это подделка»? Осаму откидывается на спинку стула и балансирует на задних ножках. Он отправляет в рот маленькую горсть жаренных орехов, купленных у торговца, прежде чем сказать: — Это подделка, Цуму. Дешевая копия. Мусор. Еще? Ацуму хмурится. — Это невозможно. Я потратил две недели, чтобы его снять. Он просто не мог загладить свои промахи, используя в качестве предмета искупления дешевый хлам. Предполагалось, что они будут есть на эти деньги в течение следующего месяца. Предполагалось, что это станет билетом к прощению после того, как его болтовня стоила семье огромных средств два месяца назад. Предполагалось, что это заставит отца гордиться им. — Неважно, сколько времени ты потратил. Это все равно ничего не стоит. Ацуму хлопает ладонями по поцарапанной поверхности рабочего стола и склоняется над ним. — Ты едва взглянул, придурок. Проверь как следует, — кивает он на кольцо. — Должно же быть в этом хоть что-то ценное? Из груди Осаму вырывается глубокий вздох, но он садится прямо и отряхивает руки. — Последний раз, когда я делаю это за тебя. В следующий будешь разбираться сам. — Ты уже говорил это. — Что ж, на этот раз я серьезно. Так что закрой рот, пока я не передумал. Ацуму делает, как ему сказали, и отступает, чтобы понаблюдать за знакомой рутиной. Брат закрепляет свой громоздкий монокль с увеличительным стеклом на глазу, проводит некоторое время, перебирая линзы по кругу, пока не находит нужную, а затем подносит кольцо к свету, просачивающемуся сквозь створки окна. — Без опознавательного знака. — Это нормально. Не всегда нужен, — они и раньше находили множество настоящих жемчужин в безымянных группах. Не все великие художники подписывают свои работы. Осаму скептически хмыкает, когда достает небольшой магнит из своего набора для оценки. Тот сразу прилипает к темной смеси сплавов. Ацуму проглатывает проклятие. — Но рубины определенно… — Стекло. — Докажи. — Хорошо, но не заплачь, когда я окажусь прав. Осаму снова роется в своем ювелирном наборе, откладывая в сторону плоскогубцы, кусачки и пинцет. Игла, которую он достает, не из тех, что предназначены для шитья, — длинная, усиленная серебряная отмычка с резной ручкой из красного дерева. Ацуму украл ее у законного оценщика драгоценностей несколько лет назад. Теперь он с ужимкой наблюдает, как Осаму безжалостно скребет острием по поверхности центрального драгоценного камня. По окончании жестокого увечья, близнец бросает кольцо брату вместе с правдой, которой тот так отчаянно пытался избежать. Не нужна лупа, чтобы заметить новую белую линию, портящую грань рубина, и не нужны обширные знания в области оценки, чтобы понять, что на настоящих камнях не остаются такие следы. Перстень выглядел бесценным, когда покоился на руке леди Эсуми в кружевной перчатке. Крупный красный цветок из драгоценных камней, оправленный в окантовку из чистого золота. Ухаживая за садами, окружавшими ее поместье, Ацуму наблюдал, как женщина выставляет его напоказ из-под тени своего зонтика. Каждое утро, когда вставало солнце, на рубины падали рассеянные лучи света, и парень, подстригая мальвы и бархатцы, скрывал за очаровательной улыбкой свой жестокий план. За неделю он стал главным источником скандальных сплетен в поместье; леди Эсуми быстро прониклась к нему симпатией, угощая молодого обольстителя роскошными десертами и водя его на прогулки по территории в завершение рабочего дня. В ее походке чувствовалась легкость, а за ладонью прятался застенчивый смех — если верить шепоткам прислуги, неслыханное явление с тех пор, как в прошлом году скончался ее муж. С пальцев, крепко обхвативших мужское предплечье, было достаточно легко снять украшение. Она была так очарована, так зациклилась на молодом красивом лице, что даже не заметила пропажи. И Ацуму тоже был чертовски горд собой, когда час спустя вышел за ворота. Заправив блондинистые волосы под восьмиклинку, по дороге домой он насвистывал и улыбался, полируя кольцо о рубашку и любуясь им под теплыми лучами послеполуденного солнца. — Это действительно ничего не стоит, — говорит он сейчас, и горький укол унижения скручивает внутренности. Камни внезапно кажутся мутными, а золото — тусклым. Грязь под ногтями, боль в пояснице, часы, которые он проводил по ночам, зубря основы цветоводства — все было напрасно. Отец, взглянув на него, не увидит умного, расчетливого карманника, он увидит импульсивного идиота, который чуть не дал себя убить из-за куска металлолома. Вообще ничего не изменилось. Осаму вынимает линзу из глаза, ремешок, которым она крепилась к лицу, свободно спадает на шею. — Это было бы очевидно, смотри ты на вещи должным образом. Держу пари — увидел красивую вещь, и этого оказалось достаточно, да? Дурак. — Пошел ты, — говорит Ацуму, но он уверен, что брат слышит «ты прав». Парень сжимает кольцо в кулаке так сильно, что представляет, как линии его ладони сминают металл и превращают стеклянные камни в пыль. Нужно быстро придумать, что украсть до возвращения отца. Он не может разочаровать его, только не снова. — У тебя есть что-нибудь еще? — спрашивает Осаму. Брат качает головой. Он вложил все — время, усилия, надежды — в эту единственную работу, уверенный, что она решит все его проблемы. Предполагалось, Саму скажет, что он наткнулся на золотую жилу, что каждый рубин стоит небольшого состояния, но ломбард просто посмеялся бы, пронеси он этот хлам через дверь. Он мог бы вернуть кольцо леди Эсуми и притвориться, что нашел его в кармане после их прогулки. Он мог бы взять что-нибудь еще из дома, пока находится там: пару ее кожаных перчаток или пепельницу из слоновой кости. Нет. Камень поцарапан, и она определенно не поверит в такую откровенную ложь. Персонал не пропустит его через главные ворота, или, что еще хуже, там будут ждать офицеры, чтобы отвести мошенника прямиком на виселицу. В часе ходьбы отсюда художественная выставка, добежать — 40 минут. Если быть осторожным, возможно, удастся в последний момент вытащить бумажник из кармана какого-нибудь зажиточного господина, пока тот рассматривает произведения искусства. — У тебя есть чистая рубашка? Осаму фыркнул. — Нет. — Конечно нет, ты, бесполезный ублюдок. Тебе вообще все равно, откуда мы будем брать… Знакомый звук открывающейся входной двери обрывает на полуслове и тяжелым грузом оседает в животе. Мгновение братья смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами, затем Ацуму поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как их отец входит в прихожую. Черт. Он должен был вернуться только завтра. Что теперь делать? Цуму засовывает кольцо в карман и обводит взглядом кухню в поисках спасения.  За облупившимися обоями не написано ответа, в пустых шкафах нет подсказок, как и под помятыми половицами не спрятано бесценных сокровищ. — Доброго дня, мальчики! — кричит их отец из коридора. В любой другой день от этого звука Ацуму бы подпрыгнул от нетерпения, но сейчас его окатывает ледяным потом. Стул Саму скрежещет по полу. Он спешит встать рядом с братом, спина прямая, лицо бесстрастное — как всегда в присутствии их отца. Ацуму открывает рот, но незнакомая тяжесть на пальцах заставляет замолчать, когда в сжатый кулак протискивается что-то металлическое. — Отец, — говорит Осаму, прежде чем Цуму успевает опустить взгляд, чтобы посмотреть в ладонь. — Как прошла поездка? Мия Сейши находит способы обмануть не только людей, но и время. Несмотря на то, что его детям чуть за двадцать, он ни на день не выглядит старше тридцати пяти. Зачесанные помадой назад темные волосы, шоколадные глаза, лицо чисто выбритое, острое и традиционно благородное. Сегодня — в костюме бизнесмена высшего класса, который он надевает, чтобы посидеть в сигарных притонах с самыми богатыми владельцами фабрик города. Под пальто из черной шерсти жилет такого же оттенка и белый галстук — легко поверить, что он родился в этом. Ни один человек никогда не удосужился проверить качество серебряной ложки во рту Сейши. Если бы они это сделали, то обнаружили бы, что он сам выковал ее из жести и обмана. — Просто великолепно, — говорит мужчина, вешая пальто на крючок, торчащий из стены. Портфель, набитый свернутыми газетами и запасными маскировочными принадлежностями, падает на доски пола с глухим стуком. — Попалась рыбка на крючок. Огромный потенциал, — он подходит и приносит с собой привычное облако запахов: резкого одеколона, сигарного дыма и бренди. — Целое состояние, на котором написано наше имя. Я говорю о достаточном, чтобы, наконец, вытащить нас из этой дыры навсегда. Ацуму бросает взгляд на свалку, о которой идет речь. Их дом не так уж плох. Он, конечно, маленький, тесный и в пятнах, а кухонное окно до сих пор не починили после того, как Ацуму разбил его крикетным мячом, но могло быть и хуже. Он вполне пригоден, и им не нужно делить его ни с кем другим, как большинству семей на улице. Но их отец всегда хотел собственный особняк, это все, о чем он говорит в те дни, когда находится дома. Именно поэтому Ацуму гложет чувство вины, и кажется, словно ошибка в его кармане весит тонну. — Ты нашел что-нибудь хорошее в поместье Сакусы? — Что-нибудь хорошее? — он кладет руку на плечо Осаму и ухмыляется. — Как насчет чего-нибудь чертовски зрелищного? Если сыграем правильно, приз обеспечит нас на всю жизнь. На десять жизней! Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, но отец, похоже, не лжет: в его глазах блеск, которого парни не видел с тех пор, как рядом была мама. — Что это? — спрашивает Ацуму. — Драгоценности? Картина? Воздух становится холодным, когда Сейши оценивает его с ног до головы. Под пристальным взглядом приходится бороться с желанием привести в порядок подвергшиеся анализу части тела, замазать пятна на одежде, как будто это что-то изменит. — Ожерелье, — говорит он, улыбаясь еще шире и кладя руку на плечо второго близнеца, твердо и непоколебимо. — То, в котором столько чертовых изумрудов и бриллиантов, что оно стоит больше, чем вся эта улица. Ты можешь себе это представить? Ацуму серьезно кивает. В его воображении оно — на шее королевской особы, сидит поверх роскошного шелкового платья, сияющего и искрящегося в свете хрустальных люстр. На поверхности драгоценных камней нет царапин — они глубокого, яркого оттенка, свидетельствующего о богатстве, а золотая подложка поражает своей чистотой. — Хорошо! Потому что ты мне понадобится твоя помощь. Ацуму бросает взгляд на брата. — Хочешь, чтобы мы помогли? — Нет-нет-нет. На этот раз только ты. — Я? — Да, парень! Не выгляди таким шокированным. Он старается, но после последнего провала Ацуму думал, что отец скорее наймет незнакомца, чем снова доверит ему что-либо. Особенно что-то столь важное — результат всей жизни. Хватка на плече стала крепче. — Ты, конечно, немного неуклюжий, но ты — Мия, а Мия умеют заболтать кого угодно, поэтому мне нужен ты и твой длинный язык, чтобы пробраться в сейф семьи Сакуса. Спина непроизвольно выпрямилась от похвалы. — Да, это должен быть ты! Я уже разработал план, привел в движение несколько колесиков, приложил некоторые усилия. Обсудим детали позже. Мне нужны деньги, чтобы подделать пару документов. Вы что-нибудь подыскали, пока меня не было? Ацуму требуется вся концентрация, чтобы не застыть. — У меня есть пара мешочков монет, — говорит Осаму, протягивая два толстых кошелька и сумку на шнурке, туго набитую деньгами, затем толкает брата локтем. — Но Цуму сегодня закончил крупную игру у леди Эсуми. У него есть кое-что действительно классное. — Леди Эсуми? — лицо мужчины искажается, и благосклонный блеск в его глазах гаснет, как задутая свеча. — Женщина, которая продала все ценное, чтобы сохранить дом, после того как муж оставил ее в долгах? Что ты мог там украсть? Ацуму сглатывает. Он не знал, что она была в долгах, когда устраивался на работу в сад. Возможно, это навело бы на мысль о поддельных украшениях. Возможно, следовало подумать немного усерднее или, по крайней мере, проверить дважды. Он почти ругается на Осаму за то, что тот заговорил об этом, но затем рука брата снова толкает его, и Ацуму вспоминает о предмете, который сжимает в руке. Острый привкус горечи овладевает языком, когда он разжимает кулак и демонстрирует вещь отцу. Это брошь в форме стрекозы, искусно выложенная из драгоценных камней. Сегменты тела выполнены из золота, глаза — из белого хрусталя, крылья усеяны различными гранями перидота, циркона и аквамарина. Не самая ценная вещь в мире, но ломбард возьмет ее за значительную сумму. Это точно стоит больше, чем металлолом в собственном кармане. Глаза Сейши расширяются, когда он выхватывает брошь из чужой ладони. Он достает лупу из внутреннего кармана жилета и осматривает ее, сосредоточенно хмуря брови. Ацуму ждет, когда отец отбросит брошь в сторону и назовет мусором, но на этот раз такого не происходит — Сейши опускает лупу и лучезарно улыбается. Так или иначе, это еще хуже. — Вот это уже кое-что! — он дергает сына за грязные рукава рубашки. — Так ты работал в ее саду, да? Ацуму улыбается, но тяжесть лжи не дает языку шевелиться. — Я ей сразу понравился. Думаю, это из-за моей улыбки. Глаза старшего снова загораются, как будто никогда и не гасли. — И именно поэтому ты идеально подойдешь для работы у Сакусы! Если сможешь очаровать скорбящую вдову, я готов поспорить на свои зубы, что тебе удастся заставить этого кошмарного мальчишку сказать больше десяти слов, а это, блядь, половина дела. — Мальчишку? Ребенка? — Нет-нет. Парень. Твоего возраста или около того, — Сейши нетерпеливо отмахивается от него. — Как я уже сказал, мы обсудим детали позже, — он поворачивается и снова снимает с крючка свое пальто, затем рассовывает мешочки с монетами по карманам. — Приготовьте еду к моему возвращению. Тогда и поговорим. Отец ушел так же быстро, как и появился, словно по дому только что пронесся шторм, перепутав все на своем пути. В новообретенной тишине кухни Ацуму считает шаги отца — вот он выходит на улицу, пересекает булыжную мостовую и сворачивает за угол, чтобы дождаться омнибуса. — Зачем ты это сделал? — О, боже, спасибо, что спас мою задницу! Ты самый лучший брат, о котором я когда-либо мог мечтать, — Осаму понижает голос и толкает его в спину. — Не за что, козел неблагодарный. — Спасибо? За что? За то, что суешь нос куда не следует? — Саму усмехается и направляется к кухонной плите. Цуму следует за ним, сжав кулаки. Ребра ноют. — Мне не нужны твои подачки, и мне не нужна твоя помощь. Это не твоя ошибка, которую нужно исправлять. — Но это и не твоя вина тоже. С работой ничего бы не вышло. Неужели это имеет значение? — раздосадованно фыркнув, Осаму чиркнул спичкой, угли в плите вспыхнули и наполнили кухню теплом. — Конечно, блядь, имеет. В течение двух месяцев Ацуму было трудно смотреть на собственное отражение и верить, что он достоин своего места за столом. Осаму может думать, что помогает, когда прячет лишние монеты в его украденные кошельки, но это никак не ослабляет бьющееся в груди чувство вины. Только лишний раз напоминает, что он в долгу не только перед отцом, но и перед братом. — Если отец говорит правду, это наша последняя работа. Ты сможешь поиграть в героя и погасить свой воображаемый долг, пока будешь этим заниматься. — Это не… — Ты хорошо поработал над кольцом, Цуму. Ты снял его под присмотром целого чертова поместья, полного персонала. Я бы не смог этого сделать. Черт возьми, я бы даже не пытался. Ацуму это знает. Вот почему он так самоуверенно шел домой с улыбкой и песенкой под нос, вот почему он приподнял свою кепку разносчика газет, приветствуя офицеров, патрулирующих окрестности. Осаму прячет кочергу, вытирает руки от сажи и начинает рыться в шкафчиках в поисках ингредиентов. — Рубины, возможно, и поддельные, но твоя экстракция была идеальной. — Экстракция, — усмехается Ацуму. — Звучит серьезно. Акааши научил? Осаму отвечает на это ударом пустой кастрюли о деревянную столешницу. — Все, что я хочу сказать — ты заслужил признание за работу. Я не прошу тебя благодарить меня, и извиняться я тоже не собираюсь, так что можешь помочь мне готовить или пойти пожаловаться кому-нибудь, кому не все равно. Мгновение Ацуму стоит, наблюдая, как пальцы брата крепко сжимают ручки кастрюли. В побелевших костяшках скрыто много слов, на которые он отвечает упрямым молчанием; под ритмичное тиканье часов выстраивается целый невысказанный разговор. В конце концов, он сдается первым, потому что брат прав в одном — новая работа сотрет все прошлые ошибки и те, которые только предстоит совершить. Ни один из них не произносит ни слова, пока Ацуму закатывает рукава и присоединяется к готовке за стойкой. Он роется в ящике, находит овощечистку и ставит кастрюлю на стол. — Спасибо, — бормочет он, усаживаясь за стол, чтобы приступить к нарезке. — Да. И ты бы сделал то же самое для меня, а потом обязательно не позволил бы мне забыть об этом. — Где ты ее взял? — Она была в одном из мешочков для монет. Мне повезло. Это ложь. Осаму определенно тоже работал над тем, чтобы что-то с кого-то снять. Брошь, вероятно, была его главным уловом за месяц — недели тяжелой работы, потраченной впустую из-за очередной ошибки брата. Ацуму наблюдает за работой собственных рук, выравнивает дыхание взмахами лезвия и позволяет своему негодованию улетучиться, как кусочки очищенной картофельной кожуры. Позже он пожалеет. В считанные минуты перед сном он будет ворочаться с боку на бок и мысленно пинать себя за те слова, которых не сказал, и за некоторые из тех, которые все-таки произнес вслух. Но, в конечном счете, придет к тому же выводу, что и всегда: неважно, насколько плохи будут дела, неважно, какие ошибки он совершит или какие оскорбления выплюнет, Осаму всегда будет рядом. Это само собой разумеющееся, потому что Ацуму всегда будет рядом, чтобы сражаться и за него тоже.   ***   В доме Мия не так много бытовой техники, но телефон — одна из необходимых вещей. Сейши приобретает только те товары, которые помогают с работой, поэтому он приклеивается к приемнику, болтая с Сакусой Нориаки, пока они обсуждают детали предстоящего пребывания Ацуму в поместье.  — Ты пробудешь там как минимум пять месяцев, — говорит мужчина однажды днем. — Они подготовили комнату, и наставник Киеми горит желанием взять второго ученика. Он один из лучших в стране. Ты будешь изучать бизнес, математику, литературу и естественные науки. Ни один другой бедолага на этой улице не получит такого образования, даже если оно продлится всего ничего. Извлекай из этого максимум пользы, пока можешь. Ацуму стоит на одном из кухонных стульев, как манекен в магазине. Сейши шьет по фигуре, потому что профессиональное изготовление одежды стоит денег — денег, которые лучше вложить в новые документы, билеты на поезд и приличный багаж для поддержания внешнего вида. Осаму отрывается от своего проекта по пошиву. Предполагалось, что он сделает потайные карманы в подкладку жилета, но Ацуму готов поспорить на все состояние Сакусы, что вместо этого он провел последние двадцать минут, вшивая в ткань оскорбления. — Преподает ли он уроки здравого смысла? Уроки того, как не быть мудаком? — Завали, Саму. — Честный вопрос. Это может принести пользу нам всем в долгосрочной перспективе. Убедись, что будешь уделять всему особое внимание, хорошо? — Буду делать заметки. Принесу домой, чтобы и ты поучился. Улыбка Осаму становится шире, и Ацуму борется с желанием спрыгнуть со стула и поколотить его кочергой. — Ты просто боишься, что я вернусь таким умным, что Акааши поменяет свое решение. Это не было бы сюрпризом. Я выгляжу лучше. — Скорее, боюсь, что ты вообще вернешься. Наконец настанут тишина и спокойствие. Я начну спать лучше всех, если ты не будешь каждую ночь устраивать землетрясение своим храпом. Соседи тоже выдохнут. Ацуму не глуп. У них одинаковое лицо. Он знает, как оно выглядит, когда сдерживает бурю эмоций. Парни прожили двадцать два года бок о бок; препирались, дрались, но снова и снова собирались воедино. Пять месяцев разлуки пройдут необычно для обоих, но Ацуму старается не волноваться. Вместо этого он думает о том, каким самодовольным вернется, и сколько Осаму будет закатывать глаза и недовольно вздыхать, когда брат в очередной раз начнет пересказывать историю своего успеха. Булавка, которую Сейши протыкает сквозь ткань на спине, соскальзывает и колет кожу. Ацуму внезапно вздрагивает, писк застревает в горле, а мысли разлетаются, как монеты из смятого мешка. — Стой спокойно, следующий будет специально. Остаток дня проходит за шитьем и тысячным повторением плана. Всего за несколько коротких дней Ацуму слышал его достаточно часто, чтобы ему наскучило, но, кажется, это не закончится, пока он не сядет в поезд, мчащийся прочь из их затянутого смогом города к чистому сельскому воздуху поместья. В ночь перед отъездом Мия-старший вновь проговаривает вслух: — Первые несколько месяцев ты ничего не будешь делать, только играть роль, — он увлеченно изучает архитектурные планы особняка, зажав дешевую сигарету между пальцами. — Даже не думай о ключе. Работай над учебой — над тем, чтобы очаровать семью и сблизиться с их младшим сыном. Чем лучше вы познакомитесь друг с другом, тем легче потом будет достать то, что нам нужно. Если положение Сакусы Киеми и вполовину так плохо, как утверждает отец, то потребуется месяц, чтобы заставить несчастного идиота поздороваться. Но если Ацуму в чем-то разбирается, так это в том, что даже бриллианты ломаются при правильном ударе. Они могут раскалываться, как и любой другой драгоценный камень, и не имеет значения, насколько высока стена, которую вокруг себя возвел этот мальчишка, Ацуму так или иначе справится. — Легко. Я все понял. Сейши не потрудился ответить на его взгляд. — Июль. Июль — это когда ты можешь начать думать об ожерелье. Раньше даже не смей. Это не произведет на меня впечатления. Мы должны сделать все идеально, в точности так, как я задумал, иначе план пойдет насмарку, понимаешь? — Что такого особенного в июле? — вмешивается Осаму. Сейши поднимает голову. — Хороший вопрос, — он быстро затягивается. — Я знаю из надежных источников, что Нориаки любит устраивать приемы в саду летом. Полезно для бизнеса, полагаю. Кроме того, поддерживает в хорошем настроении, но, что более важно —отвлекает. Во время одного из таких сборищ у нас и выдастся лучший момент. Там окажутся десятки гостей — так много, что, если ты все сделаешь правильно, «Мия» будет последним именем на устах, когда они начнут перебирать подозреваемых. — И как только я заберу его, то отнесу в свою комнату и… — Спрячешь здесь, — отец опускает руку под стол и достает меньший из двух переделанных чемоданов. Внутри есть панель, которая, если приподнять ее с помощью иглы, открывает дополнительные несколько дюймов пространства, обшитого вельветовой подушкой. — Потом симулируешь болезнь. Грипп, лихорадка, оспа — неважно, просто разыграй спектакль настолько, чтобы Нориаки вызвал врача. Я подкуплю парня в ближайшем госпитале, и он доставит тебя и ожерелье домой на поезде в течение дня. — И тогда мы богаты, — подытоживает Ацуму. Сейши тушит сигарету в пепельнице и возвращается к своим бумагам с улыбкой. — Тогда мы богаты.   ***   К концу ночи новая жизнь была уложена в два чемодана. Сейши сочинил историю, подделал документы, удостоверяющие личность, и предыдущие записи о частной школе, чтобы никакие вопросы не застали врасплох. Имя Ацуму не изменится, его голос останется прежним, но воспоминания теперь другие. С завтрашнего дня он больше не тот, кто провел свою юность, считая дни, обчищая карманы и едва избежав петли — он рожденный для привилегий молодой светский львенок, который знает только вечеринки, изысканные деликатесы, частные учебные заведения и фабрику своего отца. А после июля он будет тем, кем, черт возьми, захочет быть. — Пиши мне, — говорит Осаму перед сном. Он бормочет это себе под нос, но их комната такая маленькая, а расстояние между кроватями столь узкое, что Ацуму прекрасно слышит слова сквозь шум пьяниц под окном. — Только не отправляй сюда. Отправляй к Кейджи. Ацуму поворачивается на бок лицом к брату. — Кейджи? Вау. Должен ли я добавить свадебный костюм в список вещей, которые нужно купить по возвращении? — Акааши, — поправляет себя Осаму. — Заткнись. Парень поворачивается лицом к стене, но это никак не помогает скрыть красные уши. Они горят почти так же ярко, как масляная лампа на полу между ними. — Почему туда? Насколько я помню, ты можешь прекрасно читать и без того, чтобы он держал тебя за руку. — Пять месяцев — долгий срок. Я знаю, что не смогу ответить, но если захочешь рассказать что-то, чего не стоит видеть отцу, если что-то понадобится, ты можешь сказать мне. Я найду способ помочь. Ты знаешь, что я это сделаю. — Мне не нужна помощь. — Но можешь попросить. — Не буду. — Отлично, блядь, ну тогда пострадай. Не мне ли все равно? Упрямый ублюдок. Осаму просто пытается присмотреть за ним, Ацуму это знает, но он чувствует такое же беспомощное разочарование, как и в момент, когда металлический корпус броши прижался к пальцам. Он переворачивается на спину и закидывает руки за голову, прикусывая язык зубами, чтобы сдерживать слова, пока не подберет нужные. — Я собираюсь вытащить нас отсюда, Саму. Отец хочет особняк, но мы останемся здесь ненадолго, прежде чем возьмем свою долю и посмотрим мир, верно? Наступает пауза. Такая долгая, что Ацуму думает, что разозлил брата достаточно сильно, заслужив молчание в ответ, но затем чужой голос снова прорезает тишину. — Каждый чертов уголок. Они смогут жить без сажи в легких и стоячей воды под ногами. Они увидят дальше бесконечных рядов кирпичных стен и туманных улиц и узнают, каково это — стоять, не неся на своих плечах тяжесть чужой мечты. — Мы купим одну из этих шикарных вилл. Рядом с пляжем. Белый песок. Океан такой чистый, что видно дно. — С балконом. И виноградником. Самым большим из всех, что есть. У Ацуму есть длинный список мест, которые он хочет посетить, достопримечательностей, которые хочет увидеть. — Ты мог бы взять с собой Акааши. Он, наверное, годами не видел ничего, кроме твоей уродливой рожи и своего письменного стола. Держу пари, ему бы понравилось. — Да, — говорит Осаму, с улыбкой в голосе. — Думаю, понравилось. Наступившая тишина приятна, и Ацуму проводит ее, уставившись на пятно на потолке, которое, как он всегда клялся, имеет форму Европы. Завтра вечером он будет смотреть на новый потолок безжизненного цвета слоновой кости, на котором установлена смехотворно дорогая люстра. — Я буду писать. Но не за помощью. А потому что просто хочу. Осаму испускает долгий вздох через нос. — Не могу дождаться, чтобы прочитать о том, какой же Сакуса сопляк. Я подожду неделю, прежде чем ты начнешь наяривать мне эссе о его поведении и умолять меня прислать слабительное к его чаю. — Нет, — Ацуму наклоняется и гасит масляную лампу, комната погружается в темноту. — Я со всем разберусь. К моменту моего ухода этот претенциозный ублюдок станет умолять меня остаться. И его слезы будут на вкус как прекрасное вино, которое Ацуму будет пить, празднуя свою победу.