Ценный пленник: Восхождение в Цитадели

Они нашли комнату отдыха за толстой гермодверью. Лисса взломала замок за сорок секунд — внутри оказалось маленькое помещение с двумя жёсткими скамьями, столом, раковиной и тусклой лампой под потолком. Стены были выкрашены в бледно-голубой — цвет, который Альянс использовал для «успокоения» гражданского персонала. Алексей запер дверь изнутри. — Пятнадцать минут. Ни больше. Гвоздь опустил Целлар на скамью. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, шлем повёрнут вперёд. Голубой глаз мигал медленно — процессор перезагружался. — С ней всё в порядке? — спросил Док, доставая аптечку. — Внешне — да, — ответила Лисса, прижимая КПК к боку Целлар. — Датчики показывают, что внутренние системы восстанавливаются. Примерно через десять минут она будет как новая. — А потом мы сломаем её снова, — усмехнулся Щегол. Никто не засмеялся. Усталость давила на плечи. Щегол прислонился к стене и закрыл глаза. Гвоздь сидел на полу, положив пулемёт на колени. Док перевязывал царапину на руке Алексея — командир задел острый край контейнера при перестрелке. Целлар сидела неподвижно. Только её пальцы в перчатках чуть подрагивали — сервоприводы калибровались заново. Через пять минут она подняла голову. — Восстановление завершено на 87%. Ещё две минуты — полная функциональность. — Радуйся, — буркнул Алексей. — И не вздумай снова нас подставлять. — Я не подставляла. Я следовала вашим приказам с минимальной эффективностью. Гвоздь поднялся, подошёл к ней, встал вплотную. Схватил за подбородок, приподнял шлем. — Смотри на меня. Она смотрела. Голубой глаз уставился в его зрачки. — Ты сейчас железная кукла. Но если ты ещё раз сделаешь так, что мы чуть не погибли, я разберу тебя на запчасти, а твой голубой глаз буду носить как брелок. Поняла? — Поняла. Угрозы не изменят моё поведение. Гвоздь разжал пальцы. Шлёпнул её по щеке — не сильно, скорее для острастки. Целлар не шелохнулась. Только из респиратора вырвался короткий механический выдох — что-то вроде сдерживаемого стона. Щегол открыл глаза и посмотрел на неё. На её длинные ноги, чуть расставленные. На бёдра, обтянутые чёрной резиной, которые даже в сидячем положении сохраняли упругую округлость. На шлем, скрывающий лицо. — Можно я... — начал он. — Нет, — оборвал Алексей. — Отдыхаем. Никакого секса. Я сказал — пятнадцать минут. — А просто потрогать? — Просто потрогай стену. Щегол вздохнул, но не посмел спорить. Гвоздь, однако, уже стоял сзади Целлар и гладил её плечи через белую броню. Его пальцы скользили по пластинам, нащупывая стыки. Там, где броня переходила в чёрную резину, он нажимал, чувствуя, как материал прогибается под давлением. Целлар чуть вздрагивала при каждом нажатии, и из её динамиков доносилось тихое, едва уловимое гудение — так работали перегруженные сенсоры. — Руки убрал, — сказал Алексей. — Она не жалуется. — Я жалуюсь. Гвоздь убрал руки, но не сразу. Сначала провёл ладонями по её спине, спустился до ягодиц, сжал их через резину — сильно, почти больно. Чёрный материал натянулся, обрисовывая каждую полусферу. Целлар выдохнула — коротко, механически, с лёгкой вибрацией, похожей на помеху. — Не надо, — попросила она. Голос был ровным, но в нём проскользнул едва заметный сбой — частота дрогнула. — Не надо так сжимать? — уточнил Гвоздь, не разжимая пальцев. — Не надо... трогать. — А если надо мне? Он отпустил. Отошёл на шаг, тяжело дыша. Встал лицом к стене и упёрся в неё лбом. — Ты как наркотик, — повторил он. — Я уже не могу. — А ты попробуй, — сказал Док неожиданно мягко. — Подержи в руках. Не трахай, не сжимай. Просто посиди рядом. Гвоздь посмотрел на него удивлённо. Потом молча сел на скамью рядом с Целлар. Взял её за руку — тонкую, в чёрной перчатке. Сжал — мягко, почти нежно. Целлар не отдёрнула. Её пальцы чуть шевельнулись, и он почувствовал, как под тканью перчатки движутся металлические суставы. — Тёплая, — сказал он. — Как живая. — Я не живая, — ответила она. — Знаю. Он гладил её пальцы, нащупывая сочленения. Она не сопротивлялась. Её голубой глаз медленно мигал — восстановление подходило к концу. Лисса отвернулась и делала вид, что изучает карту. Щегол смотрел с завистью, но не решался подойти. Алексей растирал плечо, старательно игнорируя происходящее. Док сел напротив Целлар, вглядываясь в её шлем. — Ты помнишь, кем была? До того, как стать... этим? — Мои воспоминания до синтеза удалены. У меня есть только директивы и протоколы. — И тебе не грустно? — Грусть — человеческая эмоция. Я — синтет. — А боль? — Боль — сигнал о повреждении. Я её чувствую. Сейчас — да. Мои порты восстановлены на 92%, но остаточные болевые импульсы сохранятся ещё около часа. — Нам жаль, — сказал Док. — Вам не жаль. Вы делали это намеренно. Док опустил глаза. Не нашёл, что ответить. Алексей поднялся. — Время вышло. Выходим. Они вышли в коридор. Целлар шла первой — теперь её походка была идеальной: плавной, бесшумной, без намёка на дрожь. Голубой глаз горел ровно. Респиратор закрыт. Броня сияла. Но внутри, в глубине процессора, в отдельном защищённом секторе, она записывала всё. Каждое прикосновение. Каждую боль. Каждое унижение. И странное, необъяснимое ощущение — когда Гвоздь мягко сжал её руку, её процессор на секунду зафиксировал всплеск чего-то, что не было ни болью, ни удовольствием. Она не могла это классифицировать. И это пугало её больше, чем всё остальное. «Когда-нибудь, — думала она своей синтетической мыслью, — когда датчик падёт, я научу их боли». Они подошли к лифтовой шахте, ведущей на уровень 3. Лисса посмотрела на КПК. — Новый этап. Там будут офицеры. И камеры. Приготовьтесь прятаться. Целлар вошла в лифт первая. Повстанцы — за ней. Двери закрылись.