На краю могилы

      — Игорян, да шо с тобой?       Игнат задал этот вопрос, когда они уже собирались выходить из школы. Всё-таки заметил. Видимо, недостаточно хорошо Игорь освоил актёрское искусство, как бы ни старался все эти годы (сколько же сил это отнимало...). После вчерашнего он до сих пор был выбит из колеи, выжат, как лимон, и не мог думать ни о чём, кроме произошедшего. Прошедшая ночь горчила бессонницей, усталостью и вопросами без ответов, но Игнату знать об этом не нужно. Игорь старательно состроил лёгкое удивление и дёрнул подбородком, мол, в смысле?       Главное — не переиграть.       — Весь день как в воду опущенный ходишь. Втюрился, шо ли?       На пухлощёком лице Игната появилась знакомая хитрая улыбка. «Втюрился», ага. Перед глазами встало папино лицо, такое, каким оно было в его последние минуты. Каждый раз при мысли о нём ядовитые шипы боли кололи нутро так, что перехватывало дыхание, но Игорь ничем себя не выдал. Отвернувшись, чтобы не спалиться, он принялся рыться в рюкзаке. Выудил оттуда планшет со стилусом и заскользил им по гладкой поверхности.       «Ага. В тебя».       — Да иди ты! — Игнат пихнул его в плечо, и Игорь беззвучно, неискренне засмеялся.       «Спал плохо, хрень какая-то снилась».       Этим объяснением Игнат вполне удовлетворился. При всех его достоинствах он был не слишком чутким и проницательным, но Игорю это было только на руку. Говорить о папе не хотелось ни с кем. Да и что он скажет? Что вчера призвал отца из мира мёртвых, или откуда там? Хотя сам до конца не верил, что получится, и цеплялся за эту идею, как утопающий за соломинку. Такого ведь просто не бывает. Не бывает, чтобы умершие выходили на связь с живыми. Но Игорь сам был свидетелем этому, более того — причиной.       Что вообще вчера произошло? Птица на окне, пляска теней и огня, планшетка, что двигалась сама по себе и складывалась в слова… «Я люблю тебя», — сказал папа. Любит, значит, не винит ни в чём. Ответная любовь раскалывала грудь, но папа исчез так же внезапно, как появился, заставив взвыть вслух, до крови закусить губу и в бессильной ярости бить кулаками об пол. Это было, как почти удержать в руках заветную мечту — и упустить, даже пальцы ещё помнят прикосновение к ней.       Почему он не забрал его с собой? Почему?!       Вполуха слушая болтовню Игната про новые сотки, которые ему удалось выгодно обменять, Игорь безучастным взглядом оглядел школьный двор, полный детей и подростков. Скрипучие качели, скамейки с облупившейся краской, облысевшие клумбы, бурый слой мёртвой листвы, подёрнутой плёнкой первого инея. Октябрьские краски уже истлели. Ветер бодал плечи, худосочные деревья дрожали от его холодных порывов, несущих смертоносную близость зимы. Серое, как обычно, небо нависало крышкой гроба, тучи схлопнулись в единое бесконечное полотно. Всё как обычно.       Кроме…       Игорь ощутил это прежде, чем смог осознать мозгом. Что-то будто дёрнуло за невидимую нить, привязанную к решётке рёбер. Найти! Несмотря ни на что! Тело завертелось на месте, как револьверный барабан. Слух уловил вопросительный тон Игната, но не смысл слов. Оно рядом, совсем близко. Только это сейчас важно. Где, где…       Мир смазывался в тусклую акварель из оттенков серого. Ровный ряд забора из чёрных металлических прутьев заключал школу и учеников в клетку. В почти бесцветном тёмном мире было сложно различить тёмный мужской силуэт за школьным забором. Но Игорь смог.       Вот оно!       Он заметил его буквально периферийным зрением, меньше, чем на секунду. Он практически сливался с пейзажем и исчез сразу же, стоило Игорю бросить взгляд в его сторону. Метавшееся тело ещё не успело завершить движение, а папа уже исчез. Игорь знал, что это был он, так же чётко, как то, что за зимой приходит весна. То, что было у него в груди и дёрнуло за невидимую нить, не могло спутать папу ни с чем другим. В голове что-то провернулось. Замерев, как собака в охотничьей стойке, Игорь до боли в глазах вглядывался туда, где только что увидел самого дорогого человека. Ноги были готовы сорваться с места и бежать к нему, хоть босиком по снегу или горячим углям, почти лететь, лишь бы только снова оказаться рядом.       Он всё ещё здесь. Он не ушёл! Папа здесь!       Всё это время шум внешнего мира просачивался в уши, как сквозь вату, но вдруг кто-то будто выкрутил звук, и вопли играющих детей резанули по слуху. Игоря выдёрнуло из странного подобия транса обратно в его реальность. Игнат заглядывал ему в лицо. В глазах плеснулась тревога. Это несвойственное ему выражение делало его почти неузнаваемым и чужим.       — Игорян… ты шо?       Игорь не знал, что ответить. Ему хотелось разрыдаться и хохотать одновременно. Мысли врезались друг в друга. Сформулировать внятное объяснение никак не получалось. Он сжал кулаки, чтобы унять пляску пальцев, и снова взялся за планшет. Буквы так и прыгали.       «Показалось, что меня позвал кто-то».       — Хто?       «Сам не понял. Знакомый какой-то голос. Глюки, забей».       Игнат издал неопределённый звук, не сводя с Игоря взгляда. Не нужно было хорошо знать его, чтобы понять: не поверил. Впервые за годы знакомства ему стало неуютно рядом с единственным другом. Они всё стояли столбами посреди двора, как дураки. Как люди, которые в секунду стали друг другу чужими.       Они и были чужими. Стали после того самого дня, когда папа умер. Это событие разделило жизнь Игоря на до и после, мгновенно откололо от сверстников, в том числе и от Игната, с их проблемами типа двойки за контрольную, ссоры с друзьями или попытки не нарваться на дворовых хулиганов. Всё это стало таким мелким, далёким и неважным. Ненастоящим. Настоящим был только ледяной океан горя, в котором он вот уже четыре года дрейфовал на льдине, время от времени приставая к чужим берегам, но ни с кем не соприкасаясь по-настоящему. Даже с единственным оставшимся другом. В этой тоске Игорь был совершенно один. Но вчера… Вчера папа снова оказался рядом. Не такой, как раньше, но рядом. И сегодня — тоже.       Он не ушёл туда, обратно за грань. Он остался ради него, Игоря. И если это шанс снова быть вместе, выпавший именно ему, один из миллиардов… Он его не упустит. И всё исправит. Обязательно.       — Игорь, да шо происходит? У тебя вид, будто привидение увидел!       Игорь не выдержал. Согнулся пополам, уперевшись руками в колени, и засмеялся. Звуки из него выходили отрывистые, нестройные, как из неисправной музыкальной шкатулки. Он с трудом заставил себя замолчать. Рёбра распирало изнутри. Если он сейчас же не уйдёт, истерика выплеснется наружу. Он больше не мог стоять на месте.       «Извини, я пойду. До завтра».       Он с трудом нацарапал это на планшете, сунул его обратно в рюкзак и поспешил прочь, чувствуя на себе непонимающий взгляд друга. Может, позже он придумает для него убедительную отмазку, но не сейчас. Сейчас важен только папа.       «Я найду тебя, па. Найду».       Игорь прошептал это совершенно беззвучно отвыкшими от речи губами, но надеялся, что папа услышит.       Нужно было спешить. Он понятия не имел, почему, но что-то внутри так и подгоняло вперёд, натягивая невидимую нить. Игорь почти бежал по полному выбоин асфальту, и ветер летел следом. Чёрный ворон — тоже.

***

      Управление полиции Санкт-Петербурга жило своей жизнью. Не смолкала трескотня мужских голосов и стук шагов. На служебной кухне в двадцатый раз за день засвистел чайник. Запахло дешёвым растворимым кофе, который милиционеры пили, как воду. Ко всему этому Федя давно привык и каждый день слушал звуки отделения, как радио. Сейчас он сидел за собственным столом и тщетно пытался разобраться в материалах очередного дела. Для начала не мешало бы, наверное, навести на этом самом столе порядок. Взгляд по привычке скользнул к другому столу, у окна. Сейчас он принадлежал одному из новичков, но четыре года назад… Память так и рисовала рослый силуэт Кости, целиком и полностью погружённого в работу с выражением лица «Не влезай, убьёт». Только таблички не хватало: «Осторожно, злая собака». Федя слабо улыбнулся в усы, зная, что эта улыбка не была весёлой. Как бы он хотел ещё хотя бы раз увидеть Костю за этим столом. Живым.       — Прокопеныч, пошли покурим.       Костя?..       Нет. Конечно, нет, как бы сильно ни хотелось.       «Я же бросил», — хотел сказать Федя, но стоило оторвать взгляд от рапортов и увидеть выражение лица Коли, как стало ясно: что-то случилось. Он молча поднялся из-за стола и по длинному коридору направился вслед за коллегой на улицу, в курилку. Обычно там постоянно толпился народ, но сейчас им встретился только Гена из отдела по борьбе с наркотиками. Коля сразу закурил. Федя чуть поморщился и постарался не дышать глубоко. После смерти Кости он всё же бросил, но старые привычки въедаются достаточно глубоко, чтобы напомнить о себе спустя много, много времени.       — Слушай, я даже не знаю, как сказать… — Коля дёрнул рыжеватым усом и посмотрел как-то почти виновато.       — Ну давай, не томи, — поторопил Федя.       — Ладно. В общем. Я услышал случайно, как начальство обсуждало… Выносить на всеобщее они это, конечно, не собираются, но… я подумал, ты должен знать.       Феде от таких прелюдий почему-то стало не по себе.       — Ну?       — Короче… Никто не знает, как именно и что произошло, и почему… Постановления никакого не было, да и зачем, дело закрыто давно, там всё ясно…       — Коль, ну хорош титьки мять, ну ей-богу!       Коллега снова посмотрел на Федю с непонятным сочувствием и сказал то, от чего земля под ногами уже не казалась такой твёрдой и надёжной, как всегда.       — Федь… Могилу кто-то вскрыл. Гроб разворочен… Тела нет.       Невозможно. Не могло этого быть.       — Чью… — едва шевельнул губами Федя, зная ответ. — Чью могилу?..       — Грома. Кости Грома.

***

      Осенью темнеет рано. Раньше Игорю это не нравилось, хотелось подольше гулять и наслаждаться солнцем, но в последние годы темнота стала ему другом. Она на время прятала, стирала уродство и бессмысленность окружающего мира, его серость и безнадёжность.       В темноте не нужно притворяться, улыбаться кому-то. В ней он мог быть собой. Она отражала то, что было у Игоря внутри, пеленала и баюкала, как любящая мать, которой он не знал: она умерла спустя короткое время после родов, подхватив воспаление лёгких. Ослабший иммунитет не справился. Поэтому баюкать новорождённого сына приходилось отцу. Игорь мог бы поклясться, что его первым воспоминанием было именно это: ощущение тёплых, надёжных, сильных рук, медленно покачивавших его крошечное тело. Безопасность, комфорт, защищённость. Это — и мягкий, убаюкивающий звук родного тихого голоса, больше мычавшего, чем напевавшего колыбельную. Он бы отдал всё, чтобы вернуться в то мгновение и снова ощутить ту безусловную, бесконечную любовь и покой. Снова побыть рядом с папой. Он помнил, как десятки раз, оставаясь в своей комнате на ночь после его смерти, протягивал руки в темноте в иррациональной, безумной надежде, что почувствует руку отца в ответ — и неизбежно раскраивал пальцы об пустоту вместе с сердцем.       Слёзы ощущались, как кислота, и Игорь злым рывком вытер их рукавом куртки. Светофор обливал неоном мокрый асфальт. Провода тянулись друг к другу и ловили небеса в сеть. На узких тротуарах блестели инеем островки луж, прохожие казались ожившими мертвецами, а барельефы на фасадах домов смотрели равнодушно, безучастные к его чувствам и людям в принципе. Человеческий череп на одном из них предупреждающе оскалился и щёлкнул челюстями, будто желая укусить, но это, конечно же, только игра теней. Или нет? После вчерашнего Игорь ни в чём не был уверен.       Ноги устали и гудели от непрерывной ходьбы длиной в несколько часов. Очень хотелось присесть и передохнуть. Совсем скоро он это сделает, когда окажется в пункте назначения. Убежав из школы, Игорь пошёл, куда глаза глядят, туда, куда вела невидимая сила, связывавшая его с отцом. По широким проспектам и изогнутым набережным, по тем местам, где они когда-то гуляли: Английская набережная, в сторону Медного всадника и Исаакиевского. Прогулки эти бывали редкими и оттого более ценными, поэтому он так хорошо запомнил маршрут. К зданию Управления полиции, где папа работал, он тоже сходил, но быстро ушёл: не хотелось попасться на глаза дяде Феде или другим папиным коллегам, не хотелось отвечать на бессмысленные вопросы и замечать жалость на лицах. Игорь и сам не смог бы объяснить, зачем ходил именно по тем местам, по которым в прошлом ступал папа. Как будто там он смог бы поймать, ощутить кончиками пальцев еле уловимое, как дуновение ветерка, ощущение его присутствия. И, может быть… предпринять что-то… как-то сделать его более явным. Даже если не имел понятия, как.       Намотавшись по городу до самого вечера, теперь он шёл сюда от Литейного проспекта, где, голодный, купил их с папой самую любимую шаверму. Две штуки. Можно будет съесть их в квартире за тем же столом у окна, сев на то же место спиной к кухне, так, как они сидели в последний вечер, который провели вместе. Вот и тот самый дом, светящийся окнами, и знакомая арка, облицованная белой квадратной плиткой, с коваными воротами и свисающими с потолка тяжёлыми фонарями. В арке, прижавшись к стене спиной и сжавшись в комок, кто-то сидел. Проходя мимо, Игорь бросил на него косой взгляд. Парень немного старше него с прилипшей ко лбу сальной чёлкой и абсолютно отрешённым лицом дышал в голубой целлофановый пакет. На Игоря он не обратил никакого внимания, будто тот был проскользнувшим мимо призраком. (По крайней мере, именно так Игорь себя и чувствовал). В первое мгновение его укололо соблазном пойти купить клея, тоже надышаться им и хотя бы так снова побыть с папой. Во второе — попытаться привести токсикомана в чувства, как-то помочь, но он себя остановил. Тому, кто плюнул на себя и свою жизнь, нельзя помочь.       После арки открывался типичный для Питера двор-колодец. Раньше здесь был только замусоренный асфальт, а теперь, надо же, установили друг напротив друга две скамейки. В начале лета, когда он был здесь в последний раз, их здесь ещё не было. Теперь за них наверняка воюют старушки и алкаши всего дома, а также местная гопота. На скамейках, кстати, кто-то сидел, но кто именно, Игорь не разглядел: свет длинногоного фонаря оттенял лица. В любом случае, общаться с соседями он желанием не горел. С гопотой — тем более.       Вечернюю стылую тишину распорол резкий свист.       — Э, ты! Иди сюда!       Вспомнишь говно…       Игорь был уже почти у родной парадной. Попытался побыстрее проскользнуть за дверь, слившись с тенями…       — Сюда иди, говорю!       Не получилось. Вот чёрт. Он застыл, посмотрел через плечо. Какой-то голос знакомый.       — Оглох, что ли?!       Мимо что-то просвистело. Ударилось об дверь парадной, отскочило и покатилось по асфальту. Смятая жестяная пивная банка. Взрыв грубого гогота резанул слух. Ничем хорошим это не кончится. Так подумал Игорь, подходя ближе. Надо было всё-таки вбежать в парадную, закрыть дверь и хотя бы попробовать скрыться в квартире. Они не успели бы за ним. Жаль, что умные мысли часто приходят с опозданием.       Их было трое. Двое ненамного, но выше него, третий примерно такого же роста. Третьего он не знал, а первых двоих — лучше бы не знал. Те самые, которые кидали в них с Игнатом воздушные шары с водой или мочой из окон, ржали и вопили: «Лови, мусорёныш!» Ничего хуже они не делали, но только потому, что боялись папу. Его слава и репутация неподкупного, непримиримого борца с преступностью бежали впереди него. Все недруги Игоря знали: если Константин Гром захочет, он посадит и их, и их родителей, далеко не всегда законопослушных граждан. И потому тихо ненавидели Грома-младшего. Тихая, незаметная ненависть порой страшнее явной.       Стоило догадаться, что они могут быть здесь. Все эти годы Игорь неоднократно приходил в квартиру, но ни разу их не встречал. Похоже, не забыли старых обид. Он постарался не приближаться к скамейке (асфальт вокруг щедро удобряла шелуха от семечек, бычки и ещё какой-то мелкий мусор), на которой развалилась вся несвятая троица, не заходил в круг света от фонаря. Не помогло.       — Ого! Знакомое ебало! Это же мусорёныш! — Тот, кто позвал его, самый здоровый, ликовал так, будто получил желанный подарок на день рождения. — Жвала, смари, это же мусорёныш, пиздюк того мусора!       — Точняк, он! — подал голос Жвала. — Ты чё, из детдома сбежал, чмошник?       Все, включая незнакомца, заржали. Слова хлестали по щекам хуже пощёчин, заставили лицо вспыхнуть. «Не смейте так говорить о моём отце!» — хотел сказать Игорь, но не мог. Он вообще ничего не мог сказать.       — Чё молчишь, соплежуй? Язык в жопу спрятал? — глумился бугай. Руки сами собой сжались в кулаки. Впервые за четыре года после смерти папы Игорю отчаянно захотелось заговорить. Заткнуть этим гнидам рты. Ответить что-то такое, чтобы они сначала растерялись, а потом разревелись бы, как младенцы. Злость заставила на секунду забыться и открыть рот, уже готовая извергнуть на них огненную лаву самых мерзких ругательств, которые он слышал. Но изо рта не вырвалось ни звука.       — Похоже, реально спрятал! — сказал незнакомый, и троица снова покатилась со смеху. Игорь снова вспыхнул, на этот раз со стыда. Так тупо, как детсадовец, повёлся на очевидную провокацию.       — Чё такое, мусорёныш? Зассал и все слова забыл? — поинтересовался бугай.       — Ты чё, не помнишь? Я же рассказывал! Он говорить перестал, когда батька-мусора грохнули! Я слышал, как мать с соседками за это тёрла. — Жвала ослабился Игорю в лицо. — И правильно сделали! Гадов надо давить.       Слова обухом били по голове. Слепая, жаждущая чужой боли и крови злость рвалась с поводка, требовала выпустить её, заставить этих скотов умыться кровавыми соплями. Он смотрел, как они со смехом поднялись на ноги, приблизились вразвалочку, не спеша, походками победителей в ещё не начавшейся драке. Опасность железной струной вытянулась вдоль позвоночника. Трое против одного — не самый лучший расклад. Но папа не боялся даже в заранее проигрышных ситуациях. И Игорь не будет.       — Чё, мусорёныш, батя твой в ящике тухнет, больше тебя не защитит!       Как кнутом по лицу хлестнуло. В груди и голове вспыхнуло. Убить. Убить. Выдавить пальцами глаза, вцепиться зубами в плоть и выгрызть щёку нахер… Бугай осклабился. Заметил.       — Да-а, стух давно, нихера не осталось! Знаешь, что с трупаками случается? Пахана твоего… — он с явным удовольствием выговорил почти по слогам, — черви сожрали. До косточек.       Каждое слово — горсть соли прямо в открытую рану. Ярость закладывает уши, запускает дрожь по телу, разгоняет пульс. Навалиться всем телом, придавить и душить, душить… Как папа тогда душил того человека…       — Туда ему, мусору, и дорога. А сейчас мы и с тобой разберёмся…       Чистая ненависть выключила из реальности. Игорь бросился первым, но мудак-бугай был к этому готов. Церемониться не стал, сразу ударил под дых. Весь воздух мгновенно вышел из тела, душа чуть не последовала за ним. Игорь захрипел и согнулся пополам. Краем глаза уловил движение и сквозь боль успел увернуться от кулака Жвалы. Не заметил подножку третьего и рухнул на холодный грязный асфальт. Перед глазами закачались светлые квадраты окон. Нога бугая в стоптанном кроссовке метила ему в лицо. Игорь откатился в сторону, пнул Жвалу в колено. Тот взвыл и сделал шаг назад. Собственные неровные вдохи-выдохи оглушали. Он заставил себя оттолкнуться ладонями от асфальта и подняться. Надо вспомнить, чему учил отец. Думай, думай, думай…       Бугай снова кинулся в драку. Слева. Игорь выбросил правый кулак — и почувствовал костяшками убийственно приятный хруст.       — Су-у-ука-а-а!       Вопль боли взмыл вверх, заметался по клетке двора и растаял. На асфальт брызнуло горячее и красное. Разбитые костяшки саднили. Игорь встряхнул рукой, вместе с остальными двумя наблюдая, как бугай пошатнулся, зажимая залитое кровью лицо.       — Чё встали! Уройте его, бля!       Жвала и третий, послушные цепные псы, бросились на Игоря одновременно. От третьего он увернулся, Жвалу зацепил кулаком по скуле, но по касательной. Снова уклон в сторону. Пропущенный удар в висок едва не выключил сознание. В черепе лопнула белая слепящая боль. В мыслях звучал голос папы.       «Голову держи холодной. Не сможешь трезво думать — проиграешь. Попытайся предугадать следующий удар противника. И не стой на месте, не давай себя достать».       Игорь пытался. Честно пытался. Занёс кулак — и замер вместе с ублюдками. Раздавшийся звук заставил всех троих обернуться.       Звон стекла. Блеснула ощетинившаяся острыми краями «розочка». Даже в полумраке было видно, как сверкают яростью глаза бугая. Больное бешенством животное. Только пены у рта не хватало. Он крепко сжимал в руке то, что осталось от пивной бутылки.       Ощущение реальности обострилось до предела. Игры кончились.       — Я тя, с-сука… рядом с папашей твоим положу…       Он рассчитывал, что Игоря это напугает. Превратит в тварь дрожащую. Но этот козёл не знал, что эти слова заставят его почувствовать — нет, не счастье, но облегчение, по силе сравнимое только с ним.       Если бы он только знал, что всё можно закончить вот так, легко и просто… пожалуй, он бы приходил сюда почаще.       Последним, что увидел Игорь, была перечёркнутая злобой, оскалившаяся рожа бугая. Остро и холодно блеснули стеклянные клыки бутылки.       Рывок.       Игорь закрыл глаза. Губы шепнули слово, которое было первым в его жизни — и оно же станет последним.       — Папа…       Порыв ветра коснулся лица. Оглушительное воронье карканье разорвало мир — и потонуло в человеческом крике боли.       Игорь распахнул глаза и тут же зажмурился снова. На лицо брызнуло горячее и липкое, но то, что он увидел, заставило мгновенно забыть об этом.       Бугай болтался в воздухе. Его ноги не касались земли, глаза выпучились и приобрели тупое лягушачье выражение. Он дёргался, как червяк на крючке, хрипел и цеплялся за запястье человека, сжимавшего его горло одной рукой, а другую запустившего прямо в грудь. Человек стоял спиной, закрывая собой Игоря. У его ног растекалась лужа крови. Рядом кружила и бросалась на оставшихся двоих большая чёрная птица, но это мгновенно утратило какое-либо значение. Значение утратило всё, кроме мужчины. Узнавание прошило насквозь. В кожу будто вонзились десятки игл — не столько больно, сколько вскрывая изнутри. На секунду потемнело в глазах. Кровь и плоть узнали родное — и откликнулись на него.       — Папа… — выдохнул Игорь. На самом пределе слышимости. Никто, кроме одного-единственного человека, не услышал бы.       И он услышал. Всё ещё держа дёргающегося бугая в воздухе так, словно это не стоило ему никакого труда, он повернул голову и посмотрел на Игоря.       Этот взгляд… Никакими словами он не смог бы его описать. Этот взгляд не принадлежал живому человеку. Сначала даже показалось, что отец его не узнаёт.       Это был именно он, Константин Гром. Высокий, статный, знакомый до последней черты и одновременно бесконечно чужой и далёкий, с абсолютно бесстрастным лицом, больше похожим на заляпанную кровью посмертную маску. Папа ничего не сказал. Только смотрел на Игоря, не моргая. Игорь перестал дышать. Он тоже больше ничего не сказал, но им и не нужно было. Невидимая, неосязаемая связь крови и духа говорила за них. В это мгновение Игорь снова, впервые за четыре года, почувствовал себя живым.       Бугай в руках папы булькнул. Изо рта его, как и из раны на груди, хлынула кровь. Ужас исказил лицо так, что оно перестало быть похожим на человеческое. Вторая рука папы, погружённая в грудь парня, дёрнулась назад. Раздался тошнотворный влажный хруст. Кровь перчаткой покрывала кисть отца, с упругими шлепками капала на асфальт. В ней лежал какой-то тёмный, влажно блестящий комок. Игорь не сразу понял, что это. А когда понял, едва не проглотил собственный язык.       В ладони отца билось ещё живое сердце Гришки — бугая. Увидев его сердце, Игорь вспомнил, как его зовут.       Они все, включая Гришку, смотрели, как сердечная мышца сокращалась в руке отца. Всё медленнее и медленнее. Он разжал хватку второй, и Гришка повалился на асфальт ему под ноги. С влажным чмоком сердце упало рядом с хозяином. Папа смотрел на него всё с тем же бесстрастным выражением, занёс ногу в тяжёлом армейском ботинке и раздавил ему грудную клетку. Гришка дёрнулся, с хрипом втянул воздух и затих.       Несколько бесконечно долгих секунд стояла тишина, полная немых воплей ужаса. Воронье карканье взрезало её, как хирургический скальпель — нежную плоть. Игорь стоял соляным столпом и смотрел, не в силах оторвать глаз от папы. Тело ему больше не подчинялось, хотя и хотело только одного: броситься к отцу в объятия, рухнуть ему в ноги и разрыдаться, как в три года.       Раздался почти собачий взвизг и сразу за ним — резкий запах мочи. У Жвалы сдали нервы. Его глаза, как и у третьего, едва не лезли из орбит. На лице — оголённый, первозданный ужас.       — Т-ты сдох! Ты н-не…       Он не договорил. Движение папы было таким быстрым, что Игорь едва его уловил. Жвала и третий бросились бежать, но едва успели сделать шаг. Папа прыгнул на них, как дикий зверь. Игорю даже показалось, что за его спиной вдруг распахнулись чёрные вороньи крылья. Обеими руками он схватил парней за волосы и, повалив, впечатал лицами в асфальт. Крики тут же смолкли. Остался только тот же хруст ломающихся костей.       Всё действительно произошло очень быстро.       Всё ещё неспособный шевелиться, Игорь смотрел на кровь, на три трупа на асфальте. Смотрел, как папа медленно, будто не вполне уверенный, как пользоваться собственным телом, поднимался на ноги и оборачивался на него. На его лице было столько крови, что различить выражение было невозможно.       — Игорь.       Этот голос. Его голос. Глухой, будто бы потусторонний — но его. Папин.       Папа протянул ему руку. С пальцев капала кровь.       — Иди ко мне.       Всё в нём отозвалось на зов. Тело дрогнуло, само рванулось навстречу. Но им помешали.       Дом словно вдруг очнулся, ожил. Захлопали, открываясь, створки окон. Где-то заплакал ребёнок. Почему только сейчас? Не услышать шум драки и вопли гопников соседи не могли. Слишком привыкли к жизни в бандитском Петербурге, боялись, вот и прятались за шторами, ждали, пока всё закончится? Это девяностые, детка.       Поднялся шум. Ворон вспрыгнул папе на плечо. Тот шагнул назад, в темноту, и мгновенно слился с ней, став её частью. Игорь — за ним. В светлых окнах появились тёмные людские силуэты.       — Кто кричал?!       — Что за шум? Что происходит?       — Я вызвала милицию!       Словно в подтверждение этих слов, где-то послышался визг сирены. Звук быстро приближался. Игорь почувствовал, как слабеют и дрожат ноги, как мутнеет в голове. Адреналиновый отходняк. На плечо легла рука. Тяжёлая, сильная, знакомая до боли — и такая холодная, что чувствовалось даже через куртку. Уха коснулся тихий голос.       — Держись за меня.       Уже с гаснущим сознанием Игорь прижался к холодному твёрдому телу, прильнул, как к спасению. Он снова был тем маленьким мальчиком, который всегда мог найти покой и безопасность в руках отца. Папа даже вернулся с того света, чтобы защитить его. И он не позволит ему уйти снова.       Снова каркнул ворон. Послышался шелест крыльев. Последним, что Игорь почувствовал, было прикосновение родных рук, оторвавших его от земли и прижавших к себе, к каменно-твёрдой груди. Груди, в которой не билось сердце.

***

      Когда поступил вызов на Галерную, пятьдесят пять, Федя уже собирался домой. Рассказ Коли не шёл из головы весь остаток дня. Он чувствовал себя так, будто его отпинали ногами, не оставив живого места. Очень хотелось напиться. Кому и зачем могло понадобиться тревожить покой умершего, разрывать могилу и похищать тело? Это же не мог сделать он?.. От внезапной догадки Федя чуть не споткнулся. Нет. Ему это незачем. Тем более спустя четыре года, когда там почти ничего не… Он оборвал мысль. Думать о лучшем друге так было невыносимо. Даже спустя четыре года.       Завтра же. Завтра с утра он поедет на кладбище и увидит всё своими глазами. Он разберётся, кто это сделал и зачем, вернёт останки Кости на место и очень сурово накажет того, кто посмел потревожить его покой. А сейчас… его рабочее время кончилось, устал он что-то, да и проголодался порядком, потому что не успел пообедать, а Леночка собиралась котлеток накрутить… Да и партию они с Игорьком не доиграли. Но адрес был слишком знакомым, чтобы просто проигнорировать. По коридору мимо дежурки к выходу уже прошла пара ребят, что собирались ехать на вызов. Федя их догнал.       — Мужики, что там стряслось?       — Да жильцы на шум жалуются, какая-то гопота у них во дворе разборки устроила, — лениво отозвался Боря. — В итоге три жмура. Труповозку уже вызвали.       — Я с вами, — сказал Федя, уже забираясь в бобик следом за коллегами.       — Прокопеныч, тебе заняться нечем? — Боря усмехнулся, а второй опер, Лёва, только посмотрел на него с пониманием и промолчал. Лёва был в неплохих отношениях с Костей и помнил, где он жил. Федя сел в машину рядом с ним, плечом к плечу, и понадеялся, что коллега ощутил его молчаливую благодарность.       От Грома-старшего мысли закономерно перетекли к младшему. С Игорьком же не могло ничего случиться? Он нечасто бывает в родной квартире, а сообщает об этом ещё реже. Какова вероятность, что именно сегодня?.. И что там могло произойти?..       Он думал об этом всю дорогу, показавшуюся слишком долгой. У арки, ведущей к парадным, уже стояла машина городского морга. В крошечном дворе толпились жильцы, обсуждали случившееся, охали старушки. Рядом рыдала и вскрикивала женщина: «Гриша! Гришенька!..» Пришлось проталкиваться через шумное людское море. Первым шёл Боря, и услышав его тихое «Ох ты ж твою мать», Федя понял: это точно не рядовая поножовщина алкашей.       Кровь уже засыхала, но асфальт утратил свой первоначальный цвет. В свете фонаря три трупа казались сломанными манекенами. У двоих были проломлены черепа, у одного, лежавшего чуть в отдалении — разворочена грудная клетка. Тут же стало совестно, но Федя не сдержал вздоха облегчения: все трое — совсем молодые парни, но ни один из них не был Игорем.       Взгляд зацепился за какой-то тёмный комок, лежавший рядом с парнем с дырой в груди. Сначала он не понял, что это. Но потом даже у него, привычному к крови и мясу, подкатила к горлу желчь. Рядом с парнем лежало, по всей видимости, его собственное сердце.       Федя сделал глубокий вдох, окинул глазами толпу ничего не понимающих, испуганных людей, и лица коллег. Взгляд зацепился за сжавшуюся в комок фигуру, привалившуюся к стене арки, что вела во двор. Фигура не проявляла никакого интереса к происходящему и, похоже, даже почти не шевелилась.       — Оцепляйте площадку и разгоняйте людей, — как старший по званию, велел мужикам Федя. — А я пойду кое с кем потолкую…       — Так, граждане, назад, все назад! Это место преступления. Если нет свидетелей, расходитесь! Не мешайте работать!       Под эти окрики он приблизился к человеку у арки. Тот не пошевелился, даже когда Федя навис прямо над ним. Впрочем, целлофановый пакет в руке говорил сам за себя.       — Эй, — он встряхнул парня за плечо. Тот медленно, как пьяный, поднял голову, с трудом сфокусировал взгляд красных воспалённых глаз. От него сильно пахло растворителем.       — Тут людей убили. — Федя кивнул в сторону места преступления. — Ты же здесь был всё это время? Что-нибудь видел, слышал?       Парень качнулся, едва не завалившись набок, но Федя его придержал. Голос был какой-то мятый, сонный и глухой.       — Это… он их убил…       По спине и плечам побежали жучки мурашек. Под солнечным сплетением похолодело.       — Кто?       Молчание. Федя снова встряхнул токсикомана.       — Кто? Кто их убил?       На него подняли глаза, что явно видели не то же, что и он, и от этого почему-то стало жутко.       — Мертвец. Мертвец с вороном… С вороньими крыльями…       Парень резко дёрнулся, как при судорогах, и его вырвало чуть ли не Феде на ботинки. Он чертыхнулся, но успел отскочить, и направился обратно к мужикам. На что он надеялся? Что обдолбанный вусмерть токсикоман укажет ему на жестокого, ёбнутого убийцу, который непонятно как изувечил тела трёх совсем молодых пацанов? Да, Прокопенко, рановато для маразма.       Сидевшего на крыше дома чёрного ворона он не заметил.