Сердце демона тоже бьётся

Опиум проникал в лёгкие, всасывался в кровь и медленно плавил сознание. Тело Хуа Бинаня частично уже переставало его слушаться, подушки под ним становились всё мягче, а пол прогибался под весом лекаря, предлагая прилечь, становился всё более хрупким, грозился вскоре сломаться под Хуа Бинанем и проглотить его целиком, затащить куда-то под землю и ещё ниже, в самый Ад, где его никто не ждал. Правда, и в других местах его тоже не ждали, но туда точно была дорога заказана. Горькая правда заключалась в том, что после всего случившегося у Хуа Бинаня не было ни единой цели: всё, что было ему нужно, он уже сделал; добился всего, о чём мечтал, разве что кроме Чу Ваньнина. Только вот сейчас осознание, насколько они были разными, настигало с каждым днём всё больше. Они были абсолютно разными. И совершенно друг друга не понимали. И не поняли бы никогда. Лишь тени воспоминаний тронули мысли изрядно опьяневшего Хуа Бинаня, он тут же взмахнул рукой в воздухе, разгоняя облако дыма, вместе с которым рассыпались и картинки давно минувших дней. Ещё один вдох через трубку, руки опускаются, шарик опиума остывает, волна усталости проходит по пространству и топит Хуа Бинаня всё ниже, он укладывает трубку на подставку и раскидывается на подушках, прикрывая глаза лишь на одну секунду. Секунду длиной в целую жизнь. Мир снов приоткрывает свои двери, и уже некуда деться, глаз не открыть, не удержаться и выхода не увидать. Безмолвным наблюдателем Хуа Бинань опускается на дно собственного подсознания. Он вновь там, в самом страшном дне его жизни. Он снова видит матушку, его снова охватывает непостижимый ужас, вырваться из пут воспоминаний не представляется возможным. Раз за разом он слышит крик своей матери и ничего не может сделать. Хочется бежать. Бежать к ней, пытаться спасти, но Хуа Бинань из воспоминаний бежит в обратном направлении, неспособный никак помочь, неспособный справиться со страхом. Слабый и беспомощный. Слабый. Он всегда был недостаточно сильным, недостаточно способным. После того дня он всегда делал куда больше, чем способен был. Он сделал всё, на что был и не был способен. Не имея достаточно сил, способностей, поддержки, возможностей, не имея абсолютно ничего, он прошёл этот путь практически в одиночестве, потеряв в итоге последнее, что у него было, разочаровавшись даже в самом себе, познав предательство, бессилие и боль в той мере, которую бы мало кто смог вынести. Беспомощный… Хуа Бинань спас свой народ, но не сберёг семью. За всю свою жизнь он не познал ни любви, ни счастья, ни покоя. Гнавшись за целью, оставшейся после матери, он никогда не действовал в собственных интересах, а единственную провалившуюся в итоге возможность воспользоваться ситуацией отпустил практически мгновенно, не отступившись от изначального плана ни на фэнь. Спасти других было превыше его самого. Хуа Бинань толком никогда и не знал, чего он хотел бы сам, никогда не ставил своих собственных целей, никогда не задумывался, как хотел бы прожить жизнь. Его жизнь в конечном итоге ему никогда и не принадлежала. А сейчас он был в том месте, которое презирал всей душой, рядом с человеком, чьей смерти не желал. Возможно, у него не было понимания, чего он хочет, но теперь он точно знал, чего не хочет и не посмеет допустить, что своего рода стало его первым сугубо личным, до глубины души эгоистичным желанием. Вне зависимости от обстоятельств, чужих слов и даже мнения самого главы ордена Гуюэе, Хуа Бинань не позволит умереть Цзян Си, чего бы ему это ни стоило. Потому что это его желание. И если ему закричат «Беги», он будет бежать навстречу этому желанию, стараться спасти, не отвернётся и не испугается. Он больше никогда не будет слабым и беспомощным, потому что сейчас только он может помочь. Потому что сейчас он сильный, и помощь нужна не ему. — Ханьлинь? — голос разрезает завесу сновидений. Хуа Бинань не сразу понимает, откуда он доносится: из реальности или же его перекидывает в какое-то другое воспоминание, где Цзян Си здоров, а сам Хуа Бинань всё ещё является старейшиной и правой рукой главы Гуюэе. Голос такой слабый, что, продравшись сквозь туман опиума и стену из страхов и переживаний, еле-еле достигает слуха уснувшего лекаря. Обращение повторяется, Хуа Бинань нервно оглядывается во сне, стараясь найти хозяина голоса и пойти навстречу, найти, убедиться, что с ним всё в порядке, но никого не обнаруживает — всё окутывает тьма. И только эхо, слишком знакомое и настолько же далёкое, окружает его со всех сторон, не давая собраться и решить, в каком направлении бежать, наугад, сквозь мутные образы подсознания, чтоб найти один лишь чёткий, желанный образ. Хуа Бинань хватается за это обращение, потерявшееся где-то в прошлом, выходит на голос из тьмы и распахивает глаза. В комнате повисла духота, сплетённая из аромата трав, отсутствия свежего воздуха и дыма, не имеющего даже специфического запаха. Пол вновь твёрдый, а подушки колются даже сквозь несколько слоёв одеяний. Эффект опиума спадает как нельзя кстати. Хуа Бинань медленно принимает сидячее положение, восстанавливая понимание поверхностей, осознавая, где находится и чем был занят. Взгляд падает на кровать. Цзян Си сидит, свесив ноги и укутавшись в ворох одеял, смотрит снизу вверх, стараясь сконцентрировать на чём-то определённом абсолютно потерянный взгляд. Редко по его лицу можно так чётко проследить каждую эмоцию, что преследует мысли главы. — Мне снился такой странный сон… — тянет Цзян Си совсем тихим голосом, — почему ты на полу? — Мне тоже. — Хуа Бинань и не осознаёт всей абсурдности происходящего до конца, осторожно поднимается, стараясь удержаться на ногах. Остатки опьянения тянут его вниз, но он упорно шагает в сторону кровати и опускается рядом с Главой: — Я отключился под действием опиума… — Что с твоим лицом? — Что? Наконец становится понятно, на чём именно так усердно концентрировал взгляд Цзян Си. Конечно, Хуа Бинань ведь всегда прятал ненастоящее лицо за вуалью, а осознание, как сильно он ошибся, не успевши подготовиться к первому пробуждению Главы, приходит слишком поздно. — Серебряный сон небожителей, — Хуа Бинань шепчет первое, что приходит на ум, на другие отговорки не хватает времени, — я собрал его для Главы Цзян, но трав оказалось настолько много, что я позволил себе использовать часть на собственные нужды. Цзян Си слишком спокоен и думает явно не о тех вещах, о которых стоило бы думать, находясь лицом к лицу с тем, кто чуть не уничтожил два мира. — Что последним помнит Глава Цзян? Травы довольно сильно действуют на подсознание, тем более Глава находился в крайне сложном состоянии, чем всех очень обеспокоил… возможны последствия в виде разного рода бредовых мыслей; сны, о которых говорит Глава, подходят под подобное описание? Если Цзян Си что-то сейчас и вспомнит, то проще всего как можно быстрее убедить его, что всё это — лишь выдумки его подсознания под воздействием сильнейшего известного миру совершенствующихся лекарства. — Прекрати это притворство… — Цзян Си хмурится и прикрывает глаза. Хуа Бинань медленно перемещает руку ближе к кинжалу, собираясь с силами и готовясь защищаться. Сейчас у него будет возможность отбиться и сбежать, даже подбитый усталостью и опиумом он всё же сильнее болеющего Цзян Си. — О чём говорит Глава Цзян? — Вот что я прекрасно помню, так это то, что тебя тошнит от этого обращения. — Цзян Си не открывает глаз, только совсем тихо и слабо усмехается. Хуа Бинань отвечает столь же тихим смешком: — Будь по-твоему. А теперь ложись, нечего тратить силы на пустые разговоры… — Пустые разговоры… — скандирует Цзян Си, укладываясь вновь в кровати, — ты собрал для меня «серебряный сон небожителей», но даже не желаешь отвлечь меня разговором? — Травы что, пробудили в тебе болтливость? Я начинаю сомневаться в их истинных свойствах, — Хуа Бинань поднимается, поправляя на больном одеяла, — я сделаю чай. — Я не хочу чай. — Когда это я спрашивал, хочешь ли ты его? — Значит, сам его будешь пить, — Цзян Си переворачивается на бок, лицом к стене и спиной к Хуа Бинаню, — я долго спал? — Достаточно. Ты долгое время провёл в бессознательном состоянии, приходил иногда в себя, но продолжал бредить… — Хуа Бинань даже практически не соврал, ведь состояние Цзян Си было именно таким в последние месяцы, только вот было принято решение увеличить продолжительность и выставить всё так, будто Цзян Си болен уже столько, что в мире поменялись некоторые вещи. — Что успело произойти, пока я был не в себе? — Кто бы сомневался, что он задаст этот вопрос прежде, чем окончательно придёт «в себя». — Много чего. Ты правда собираешься сейчас забивать этим голову? Мне незачем объяснять тебе, как именно работает «серебряный сон небожителей», чем меньше ты будешь спать, тем на дольше растянется процесс лечения… Хуа Бинань уже взял нужные травы, перемешал их в привычных пропорциях с чаем, чтоб не утратить его вкуса, но суметь добиться усиления полезных свойств. Засыпав смесь в гайвань и подогрев воду, он стал дожидаться, когда та слегка остынет до температуры, приемлемой для заваривания. — А какие-нибудь хорошие новости? Из последних, — устало поинтересовался Цзян Си, переворачиваясь на другой бок и теперь вместо стены начав разглядывать спину «старейшины Ханьлиня». — Тебе стало лучше, — отрезал Хуа Бинань, даже ни на секунду не задумавшись. Цзян Си захотелось рассмеяться, но он смог выдавить из себя только тихий кашель, чем заставил Хуа Бинаня тут же обернуться и подойти к кровати, забыв о чае. — Спорная новость, — сквозь новый прилив кашля пробормотал Глава. — Язвишь — значит, явно поправляешься, — Хуа Бинань сложил руки на груди, выдавливая из себя самое недовольное и строгое выражение лица, на которое только был способен, — прекращай, я не собираюсь делать тебе ещё и отвар от кашля. Прокашлявшись, Цзян Си решил, что прекращать он не намерен: — От твоего взгляда можно замёрзнуть насмерть. — Могу облить тебя кипятком. — Просто смени выражение лица… — Сразу же после того, как Глава Цзян сменит хамскую манеру общаться. — Это я-то?!. — Цзян Си не успел договорить, вновь закашлявшись, и Хуа Бинань не выдержал, приложил ладонь к чужому лбу. — Молчи уж, тебе противопоказаны сейчас такие разговоры… — Лекарь тяжело вздохнул и вернулся к воде, которая уже успела подостыть. Заварив чай, он перелил его в чахай, разлил по пиалам и поднёс одну Цзян Си, помог тому вновь принять сидячее положение и придержал одеяла, пока Глава наслаждался тёплым напитком, от которого чуть ранее сам же отказался. После первой испитой Цзян Си пиалы Хуа Бинань переместил чайную церемонию поближе к кровати, чтоб не отходить каждый раз к столу. Они распили несколько проливов в полной тишине, но, на удивление, ни одному она не была в тягость. Цзян Си постепенно осознавал плачевность своего состояния, переставая удивляться столь открытому беспокойству своего старейшины. А Хуа Бинань не желал лишний раз тревожить Главу разговорами, безмолвно и скрытно радовался, что больной медленно, но шёл на поправку. И даже видеть его в сознании, хоть и слабым, и молчаливым, неожиданно, но совершенно точно было для Бинаня словно глоток свежего воздуха после длительного и почти смертельного погружения в холодную, острую прорубь.