Сердце демона тоже бьётся

Хуа Бинаню пришлось приложить немало усилий, чтоб добраться в привычном темпе до стола, взять еду, на которую был накинут лёгкий купол, попробовать её, достать масло, недавно отделённое, полить несколькими каплями и отнести всё к кровати. — Тебе нужно это съесть. — Хуа Бинань протянул больному плошку вместе с палочками, а как освободились руки, помог ему принять сидячее положение. — Точно? — Цзян Си окинул пресную кашу очень презрительным взглядом. — Абсолютно точно. — И у нас нет никаких других вариантов? — Совершенно никаких… Уважаемый Глава Цзян, не выпендривайтесь, Вам будет крайне сложно переваривать другую пищу. — М-м-м… — больной нахмурился, продолжая разглядывать содержимое своей тарелки, — выгони из ордена повара, который это готовил. — А если я это готовил, мне по собственной воле уйти? — Хуа Бинань наконец обессиленно опустился на пол, тратя оставшиеся силы, чтоб не рухнуть, а плавно сесть. — Никогда не поверю, что ты мог приготовить… настолько… ужасное блюдо. Да мне даже стыдно называть ЭТО «блюдом». — Благодарю за такую веру в мои кулинарные навыки, но тебе нужно это съесть, чем бы ты ни хотел его назвать… Цзян Си протяжно выдохнул, практически обречённо, и принялся медленно жевать кашу, но делал это с таким лицом, будто его кормят чьими-то фекалиями. — Ты долго меня ждал? — раздался посреди пренеприятнейшей трапезы голос Хуа Бинаня, заставляя Цзян Си тут же измениться в лице. — Не особо… не помню, когда проснулся. Позвал тебя, а ответа не последовало… потом ещё раз… думал, вдруг ты снаружи, но сил крикнуть не хватило. У Хуа Бинаня в голове промелькнули сотни вероятностей, что могло произойти, если бы кто-то услышал крик «Ханьлинь» из домика Главы. Его взгляд потемнел, а всё внутри сжалось. В обратной съёмке прокрутились события, что предшествовали этому крику… как Цзян Си зовёт его, проснувшийся в одиночестве. Он очнулся, а Хуа Бинаня не было рядом. А что было бы, если бы Цзян Си стало плохо? Ему бы никто не помог. Никого бы не оказалось рядом. Хуа Бинань не заметил, как уронил голову на кровать, тело отказывалось держаться дальше, даже не собираясь спрашивать у своего хозяина, чего ему хочется. А единственное, чего ему сейчас хотелось, — упасть в то забытье, провалиться в тёмную пропасть отсутствия мыслей, перестать думать и чувствовать. Хотя бы на несколько коротких часов… — Ханьлинь, — рука Цзян Си легла на чужую голову и медленно перетекла с макушки на лоб, — что с тобой? — Просто устал… — Хуа Бинань поднял взгляд, встречаясь с чужим, неожиданно обеспокоенным. — Я же уже говорил: тебе нужно отдыхать. Ты слишком много на себя взвалил… поспи немного. Я никуда не денусь, дела тоже… — Лучше бы дела куда-нибудь делись. Из-за них я не могу спать, вечером важный разговор, у них что-то опять случилось… Хуа Бинань всегда говорил «у них», вне зависимости, о ком именно он говорит. Это могли быть Старейшины Гуюэе, ученики, другие ордены или вовсе какие-то неизвестные Цзян Си люди. А Глава давно уже для себя запомнил, что если уж Ханьлиню нужно там быть, то нет смысла выяснять подробности: главное, что это дело и правда является важным, раз уж Хуа Бинань решил туда явиться лично. — Сколько есть времени до вечера? — Сейчас ночь. — Неужели ты не успеешь выспаться? — Есть ещё дела… Цзян Си принялся вновь жевать ненавистную кашу, хотя там и жевать особо нечего было. — Пусть сделают другие. — Для такого умозаключения Главе понадобилось несколько минут. — Боюсь, что кроме меня, никто не сможет закончить этот отвар… — Хуа Бинань чуть приподнял голову, поворачиваясь в сторону стола. Больной поковырял палочками в остатках еды, проследил чужой взгляд и усмехнулся: — А я вот боюсь другого… — Чего же? — Хуа Бинань резко повернулся обратно, впечатываясь носом в чужую ладонь, зажмурился и тут же отпрянул. Цзян Си тихо рассмеялся, тут же начиная кашлять: — Ты похож на маленького несмышлёного котёнка. — Я сплю каждый раз, когда моргаю… — Тогда моргай почаще. Хуа Бинань кинул в ответ один очень осуждающий взгляд и уложил голову обратно на кровать. — Так что там… или ты боишься несмышлёных котят? — Нет, — Цзян Си снова прокашлялся, — боюсь, что в отсутствие нас и Линь Линьюя никто ничего не может сделать… — Ты только сейчас это понял? — Нет, но, кажется, скоро у меня уже разовьётся фобия… — Не волнуйся, всё под контролем, — Хуа Бинань прикрыл глаза и тут же распахнул их, несколько раз моргнув. Он окончательно терял контроль над своим телом, рискуя отключиться в любой момент. — Заканчивай это показательное выступление… — Цзян Си легонько стукнул пальцами по голове своего Старейшины, — ложись спать. Я верю в твоё умение просыпаться к нужному моменту не меньше, чем в твои кулинарные навыки. — Ты доел? — Давай сделаем вид, что да. Хуа Бинань тихо рассмеялся, поднялся, забрал тарелку и отнёс её на стол, после чего улёгся на пол и уже готов был провалиться в ту пустоту, которую так жаждал, как его вновь позвали: — Ханьлинь… ты издеваешься? Только не говори мне, что собрался спать там. — Цзян Си вновь звучал непривычно, слишком обеспокоенно. Болезнь очень сильно косила выдержку этого вечно серьёзного человека. — А есть другие варианты? — Хуа Бинань лишь хмыкнул, даже не открыв глаз: хотелось побыстрее уснуть. — Ты ведь уже спал рядом со мной, в чём проблема? Тебе нужен нормальный отдых. — Ты что-то себе напридумывал… — Нет. Прекрати, я помню… когда мне снились кошмары, я помню, что ты был рядом. Помню, что с тобой было теплее. — Тогда мне нужно было непрерывно знать, что с тобой. — А сейчас? — Сейчас тебе лучше… — Неправда. Мне так холодно… мне никогда ещё не было так холодно, будто все метели этого мира одним бураном обрушились прямо на меня и… — Всё-всё! Хватит. Замолчи. — Хуа Бинань медленно сел, открыл глаза и глянул в сторону кровати. — А после этого взгляда метель и вовсе прошла сквозь все мои души… я замерзаю, видишь? Уже почти замёрз насмерть. — И откуда внезапно взялась в тебе подобная поэтичность? — Уж чего не знаю, того не знаю… ты идёшь? — Да. Хуа Бинань прекрасно понимал, что если пойдёт в отказ, то ему просто не дадут уснуть. Упрямству Главы Гуюэе можно было позавидовать: если уж он что-то для себя решил, разубедить его в том было смерти подобно. Пришлось добраться до кровати, помочь Цзян Си немного отодвинуться и лечь с ним рядом. — Надеюсь, согревать тебя не нужно. — Хуа Бинань укутался в утащенное с пола одеяло и зевнул, прикрывая рот рукой. — Мне и правда бывает немного холодно… Хуа Бинань распахнул вновь глаза, теперь уже стреляя не просто осуждающим, а грозным взглядом: — Спи, страдалец, — и ткнул уважаемого Главу в лоб. Утро не заставило себя долго ждать, часы сна пролетели незаметно, но подарили время, полное спокойствия, которого так не хватало. К собственному удивлению, Хуа Бинань даже смог выспаться и набраться сил. Первым делом он, накинув одежды, скрывающие лицо, выглянул на улицу. Погода стояла чудесная. Впервые за долгое время он вообще обратил на это внимание. Прикрыв за собой дверь, Хуа Бинань простоял несколько минут на свежем воздухе. Домик, в котором находился больной Глава, был на достаточном отдалении от учебных помещений, тренировочных и уж тем более рабочих. Это не был основной дом Цзян Си — тот находился ближе к центральным зданиям ордена, — здесь же располагались места для уединённой тихой работы, чаще всего с травами или какими-либо письменами, требовавшими полной концентрации и минимума отвлекающих факторов. Идеальное место, чтоб ничто не потревожило больного. Но в это утро даже до сюда доносились звуки какого-то празднества, точнее сказать — слышно было одну разливающуюся повсеместно мелодию. Музыка не была редкостью для Гуюэе, наоборот — изучение хоть одного музыкального инструмента входило в процесс обучения. На самом деле звуки, что может воспринимать человек, могли использоваться не только в развлекательных и сакральных целях. Музыка способна была успокоить и привести в порядок мысли, усыпить, очистить разум либо же взбудоражить его. Некоторые мелодии имели гипнотический характер. Да и всем подавно было известно, что если влить в игру на музыкальном инструменте энергию Ци, то любой звук превращался в орудие, а в Гуюэе научились использовать подобные техники и в лечебных целях. Потому нередко, прогуливаясь по ордену, можно было услышать, как кто-либо оттачивает мастерство игры, или даже стать свидетелем применения подобных навыков на практике. Только вот подобный размах, когда играло сразу множество инструментов, сливаясь воедино и долетая до самых отдалённых уголков ордена, редко удавалось застать. Примечательно, что услышать мелодию можно было практически везде, а вот чтоб увидеть всех исполнителей — пришлось бы обойти по меньшей мере весь орден, а то и его окрестности. Всё дело было в достаточно большой площади и погодных условиях. День выбирался ясный, но ветреный, всех музыкантов рассаживали строго в соответствии с подготовленным незадолго планом, чтоб звуки шли с самой высокой точки ордена, учитывая направление ветра, и спускались в самый низ. Самые далёкие инструменты угасали на половине пути, поэтому их повторяли, задействуя других музыкантов. Такая расстановка позволяла найти места, где не всю мелодию слышно целиком, довести до идеала редко получалось, но в этом была своя прелесть — проходя сквозь такие «дыры» композиции, мелодия звучала по-новому, появлялась возможность услышать отдельные её составляющие, а пройдя чуть дальше, вновь оказаться среди целостного звучания. На праздники и важные события в местах рядом с «дырами» ставили заклинателей, создававших потоки воздуха, способные донести звук в пространство, где он отсутствовал. Наверняка тот Старейшина просто разболтал всем, что уважаемому Главе Цзян стало лучше, и они решили отпраздновать такое событие. Но стоило отдать должное: мелодия и правда способствовала успокоению и возвращала все эмоции в равновесие. Принято было считать: чем спокойнее человек относится к жизни, насколько просто встречает невзгоды и принимает счастье, тем дольше он будет жить, ведь каждое чувство выматывает и приближает к смерти. Хуа Бинань всё время видел, как люди противоречат сами себе. Стремясь к вечной жизни и надевая маски святых, они не пренебрегают никакого рода удовольствиями, сколь бы низкими те ни были. Орден целителей полнился жадными до денег и власти людишками, что скрывали свой настоящий облик за тысячами пилюль, обставляясь ими, словно стеной, глотая вместо завтрака, обеда и ужина, употребляя во время соития и сбора трав, за чаепитием, в приветственных поклонах успевали закинуть что-нибудь в рот, лишь бы на лице не появилась лишняя морщинка, глаза не потускнели от прожитых лет, а румянец продолжал красить их лица, будто они только вышли из чрева матери. И слёзы их были так же чисты, как слёзы младенцев, а смех столь же звонок, сколь у девственной проститутки. А внутри они все давно уже сгнили. Хуа Бинань лучше всех знал, сколько в ордене было шарлатанов. Лекарей, знающих своё дело, сложно было отыскать даже с десяток. Остальные просто копировали записанное в древних книгах, вызубривали их до единого словечка и кичились навыками лепить из собранной простолюдинами, обработанной младшими учениками и подготовленной к работе старшими травы разные пилюли. Как же они оставались в ордене? Всё до банальности просто. Если кому-то удавалось пробиться в Старейшины, у него появлялась власть. Что-то они да умели: кто-то и правда разбирался в медицине, другие — в финансах, третьи — в людях, четвёртые как-то договорились с первыми тремя, кто-то заплатил, кто-то подмазался через родственные связи. В итоге не орден, а скотный двор. Способных учеников редко пропускали чего-то добиться: проще было запереть их где-нибудь в подвале под любым предлогом, чтоб они без продыху муштровали все известные письмена, а когда какой-нибудь способный ученик внезапно выдавал гениальную идею, старейшина, что над ним покровительствовал, невзначай выдавал изобретение за своё, а ученика записывал мелким шрифтом, как помощника, подносящего чай в процессе мучительных и длительных раздумий. В итоге, если ученик не обладал умением идти по головам и продавливать своё мнение, добиться ему чего-либо в стенах ордена было крайне сложно. Хуа Бинань лично видел, как многие ломались на этом пути. У лекарей не было особых соревнований с другими заклинателями, силой и навыками боя они не отличались, а значит, и особых возможностей показать себя вне ордена не находилось. До Цзян Си же доходили лишь осколки таких историй. Павлин восседал на троне, а за собственными величественными перьями и их красотой не видел того уродства, что творили свиньи, находящиеся в подчинении. Никто не готов был выпустить власть из своих грязных по локоть рук, а отмыть те уже никогда не выйдет. Вернуться в сердце этого свинарника было подобно спуску в самую глубокую и холодную яму, которую заколотили и присыпали землёй, а после стали медленно наполнять водой. И вот ты уже барахтаешься в этой грязи, считая секунды до тех пор, пока вместе со вдохом лёгкие не наполнятся жидкостью, мешающейся с испражнениями. Раньше он возвышался над ними, даже не чувствуя запаха гнили, которым несло от каждой души, занимавшей хоть немного значимый пост. Хуа Бинань змеёй оплетал жёрдочку, на которой восседал павлин. И свысока, не моргая, наблюдал, как свиньи втаптывают друг друга в землю ради редко упавшего к ним сверху пёрышка — единственной милости Цзян Си, отбросившего лишь то, в чём ему самому надобности более не было. Сейчас же Хуа Бинань был ниже всех. По крайней мере, они так думали. Хотели использовать его, как способного ученика, а после присвоить себе все заслуги, выслужиться перед Цзян Си. Никто из них понятия не имел, кому именно благодарен Глава, кого он зовёт при пробуждении и кому доверяет. Мелодия, что достигала ушей Хуа Бинаня, не была их праздником. Она была его триумфом. Только он праздновал победу. Сколько бы ни потерял, сколько бы раз ему ни приходилось ломать себя ради цели, он всё ещё твёрдо стоял на ногах и не собирался сдаваться. Не сейчас. Никогда.