Сердце демона тоже бьётся

      Пустота.               Одна-единственная фраза вырвала все другие мысли с корнем, оставляя на их месте зияющую дыру.               Одна фраза.               Она смотрелась, как пустая тарелка на огромном столе, как одинокий старый табурет посреди залы, как пыльная паутина под потолком заброшенного дома.               Дома, чьи стены наполовину проломлены, а мебель сожжена.               В нём ведь когда-то было всё: семья, уют, тепло, любовь…               Счастье.               Ныне пеплом осыпались воспоминания, их собрали и забросили в урну, подписав: «Не доставать, светлая память». А память сера, как мир вокруг. Чувства стёрты, только пустота властвует над холодной головой.               Что такое счастье?               Перед глазами Хуа Бинаня плывёт картинка. И вместо Лао Мэйсю сидит Хуа Гуй.               Она улыбается.               Она шевелит губами.               Дождь заглушает её голос.               Но Хуа Бинань читает по губам.               «Я хочу, чтобы ты был счастлив».               Он жмурится. Всё сливается в одну мокрую картинку. Держаться сил не остаётся.               Что-то рвётся внутри. Резко, отзываясь болезненным уколом в груди. Сжимается и взрывается. Этот взрыв куда мощнее, чем прогремевший в подвале дома Лао. Волна его убийственна, несравнима ни с чем. Он поглощает и убивает всё, что с таким усердием строилось. Почти полвека, два мира, бесконечные маски и ни единой слезы.               Счастлив ли тот, кто никогда не плакал?               Почему сейчас он плачет?               Он ведь думал, что счастлив. Точнее, что станет счастлив, как только спасёт всех. Как только его народ будет в безопасности. Как только исполнится цель. Он будет счастлив. Обязательно будет. Ведь так хотела мать. И нельзя отвлекаться, нельзя думать о себе, нельзя показывать эмоции, нельзя быть собой, нельзя перечить, нельзя громко смеяться, нельзя плакать, нельзя ничего испытывать.               Нельзя.               Жить.               Ему не дозволено быть счастливым.               Он думал, что сам это выбрал, что это — его путь к счастью.               Только вот счастье всегда доставалось другим.               — Я… — голос Хуа Бинаня дрожал, прерываясь сдерживаемыми всхлипываниями, — я не умею.               Лао Мэйсю… нет… Хуа Гуй качает головой.               — Умеешь. Просто не разрешаешь себе. Ты так долго боролся за прекрасных костяных бабочек… их никогда не принимали в человеческом мире, разве тебя это не беспокоило? Так почему ты провёл грань между собой и всеми другими живыми существами? Почему ты перестал быть живым? Зачем ты сделал с собой то, что пытались сделать с нами люди? Зачем ты превратил себя… в вещь? В инструмент, нужный лишь для достижения цели…               Её голос затих, шум дождя заполнял мысли, в которых до сих пор сухим эхом разносились слова…               «Счастлив».               — А-Нань… тебе можно. Можно всё то же, что и другим.               Лао Мэйсю молчала.               Говорила не она.               Говорил совершенно другой голос, совершенно неизвестные этой даме вещи. Говорило что-то внутри Хуа Бинаня. То, чему он не давал вырваться все эти годы.               Говорила боль, слова свои взращивая через пустоту, прорываясь светом сквозь бесконечную тьму его сердца.               Говорили его золотые слёзы, темнеющие под затянутым тучами ночным небом, размываемые дождём.               Золото есть отражение солнца.               Но любое солнце когда-то терпит затмение. И, спрятавшись за тьмой, Хуа Бинань не позволял ни одному лучику вырваться из своей души. Ведь это слабость.               В этом мире всё, что исполнено добром, терпит неминуемую гибель. Только ненависть выживает, только злость. Они губят изнутри, но помогают жить снаружи.               Живёт тело, а душа умирает.                       Несколько долгих мгновений минуло перед тем, как Хуа Бинань наконец вернулся в реальность, затягиваемый туда голосом Лао Мэйсю. Возможно, она что-то говорила и до этого, но всё заглушалось словами боли, сходящими с материнских уст.               — Хочешь побыть один? — спросила дама.               Он не знал, чего хотел, но кивнул.               Лао Мэйсю поднялась с места, забрала свою обувь и по мокрой траве отправилась обратно в дом.               Хуа Бинань остался с глазу на глаз со своим одиночеством. Тонкими пальцами он коснулся щеки, с которой исчезло тёплое прикосновение то ли матери, то ли незнакомки. Хотелось поймать его, не дать раствориться, защитить от дождя, запереть в сердце, согревая томящимся там солнцем.               Кого ему ещё греть, если не призрак прошлого?               Возможно, себя.               Ливень продолжал нещадно хлестать, стараясь, казалось, потушить разгорающийся огонь, скрыть солнце за тучами, отдать царствование ночи, что повисла над миром. Но солнце вновь поднимется, когда настанет рассвет, ведь затмения больше нет, а тучи скоро унесёт ветер. Лишь бы дождаться утра.               Хуа Бинань не знал, сколько просидел, стараясь успокоиться, и наконец поднялся, захватил обувь и, стирая остатки слёз с щёк, одна из которых уже остыла, позабыла родное прикосновение, медленно вернулся в дом. Одежду и волосы пришлось выжимать, чтоб не затопить пару комнат. Ещё с порога послышались счастливые голоса и радостный смех что-то обсуждающих, уже изрядно пьяных гостей дома Бао.              Хуа Бинань бесшумно дошёл до нужной комнаты, поглядывая на веселье из коридора. Он попытался выдавить из себя улыбку и зайти.               Но не сделал ни шага.               Улыбка растаяла на губах.               Его силуэт в темени коридора так никто и не заметил. Не стоит несчастному нарушать покой счастливых. Без единого прощания Хуа Бинань покинул дом Бао, перемахнув через стену там, где его не заметит механическая птица и писком не оповестит о безмолвно уходящем. Одежды вновь тяжелели от воды, но сердце было легко, как в детстве. Беззаботное, слабое, не видевшее горя, разбившееся от него и собранное по осколкам. Те нити, что держали их вместе, заставляя жить дальше во лжи и притворстве, растворились, разрубленные одной фразой. Сердце опало осколками на дно души, ему предстояло воскреснуть, срастись, взмахнуть крыльями и взлететь выше, чем оно когда-либо было.               Бабочки всегда символизировали бессмертие.              Будда читал предсмертную проповедь бабочке.              Люди исказили даже этот смысл, опорочив от роду божественное создание, державшее на своих хрупких крыльях тяжкую ношу вечной жизни, сопровождаемой любовью, цикл перерождений во что-то прекрасное, отражающее истинный смысл Красоты.               Есть ли шанс переродиться у сердца, прошедшего путь, устланный костями и залитый кровью, пропитавшегося ненавистью и раздробленного болью?               Есть ли у него шанс стать вновь красивым?               Хуа Бинань ступал по безлюдным улицам так, как делает первые шаги ребёнок, не знающий, что ждёт его впереди. Внешняя сила встретилась с внутренним бессилием, столкновение это произошло настолько внезапно, что Хуа Бинань и его внутренний А-Нань, отзывавшийся на материнский голос, ещё звучавший в голове, оказались совершенно не готовы к такому удару. Они оба замолкли, не зная, что и думать. Заворожённо слушали угасающий голос Хуа Гуй, понимая, что более никогда не представится возможности почувствовать её руки, внимать словам, улыбаться в ответ на смех, засыпать под тихое пение и сказки вечерами.               Детство для них кончилось слишком быстро. И никто до сих пор не удосужился показать и рассказать, как отыскать это счастье, с годами становившееся всё дальше и дальше, застывшее за пеленой забвения. Чему может научиться ребёнок, вырванный с прямой и светлой дороги, судьбой засунутый в яму, кишащую голодным зверьём, готовым проглотить дитя, не пережёвывая?               Сердце полнилось лишь тем, что его окружало.               А окружала его выкашивающая жизни несправедливость.               Дорога представала нереальной, лужи отражали тучи, смешиваясь в одну сплошную чёрную картинку. Хуа Бинань не видел ни единого светящегося в ночи окна. Только тьма и холод, окружившие, но уже неспособные сломать и так раскрошившееся на осколки сердце.              Он даже не задумался о том, чтоб спрятать лицо. Так никем и не увиденный путник, всегда старавшийся не выходить из тени, теперь спешил прочь, рассекая её глубины, устремляясь к рассвету. Мысли восстановились уже где-то в небе, на подлёте к ордену Гуюэе; меч рассекал воздух и сбивал капли дождя, будто повисшие на пути. Хуа Бинань вспомнил про надобность маскировки и всё же натянул мокрые ткани, временно вновь прячась и морщась то ли от осознания этого бегства, то ли от холода.               Орден встретил его столь же пустыми тропинками и захлопнутыми створками окон. Люди боялись холода и дождя. Люди много чего боялись. Даже целители Гуюэе страшились заболеть. Можно было догадаться и не прятаться, но привычка сводить все риски к минимуму давала о себе знать, даже когда думать сил не оставалось. Хуа Бинань спустился прямо к двери нужного домика, встал на порог и вновь выжал намокшую одежду, за ней волосы, но выглядел всё ещё потрёпанным, слегка нелепым. Отправившийся на ночной рынок Старейшина Ханьлинь уж точно не должен был вернуться в таком виде, будто только вышел с поля боя единственным выжившим, не пострадавшим физически, но разрушенным изнутри. Взгляд его полнился болью и усталостью.                 Дверь тихо отворилась. Мягкий свет пролился в темноту ночи. Запах благовоний и трав захлестнул волной долгожданного спокойствия. Дверь закрылась. Хуа Бинань выпустил воздух из лёгких до жжения в груди, а после резко набрал столько, что почти закашлялся. Запахи, разливающиеся по домику, хотелось только вбирать в себя быстрыми короткими вдохами через нос, наслаждаясь каждым отдельным ароматом и их смесью. Он задержал это мгновение. Почувствовал, как мимолётное удовлетворение разливается по венам.               Запахи были слишком приятными.               Что-то в этой жизни всё-таки приносило ему обычное, банальное удовольствие.               Хуа Бинань не смог улыбнуться, но пустоту медленно выскабливали по частичкам другие ощущения, наполняющие, осознанные. Он больше не желал их отвергать, он хотел принять их полностью, наконец поняв, что для него лично это — «счастье», пропускал каждую зыбкую эмоцию сквозь пальцы, позволяя ей утекать, а после возвращаться. Пусть лучше так. Пусть продлится недолго. Но пусть существует.               Ведь ему разрешили.               Он сам себе разрешил. А значит, сможет испытать всё вновь. Значит никто больше не отнимет у него своё-собственное Я.               Наконец избавившись от верхних одежд и холодных тканей на лице, Хуа Бинань прошёл вглубь домика и, взглядом зацепившись за больного, застыл на месте.               С кровати на него смотрела пара внимательных глаз.               Уголки губ Цзян Си чуть дёрнулись, приподнимаясь.               — Ты не спишь? — Хуа Бинань от удивления даже забыл поздороваться с уважаемым Главой.               — Нет… — тихо ответил Цзян Си, продолжая изучать взглядом вымокшего до нитки Старейшину.               Повис немой вопрос, который даже не стоило озвучивать — было понятно по глазам.               — Я ждал тебя, — пояснил Глава, чуть явственнее улыбаясь.               — Ты не спал всё это время?               Цзян Си отрицательно покачал головой.               Хуа Бинань не сдержался, чуть закатывая глаза. С кровати послышалась усмешка, а после из-под одеяла протянули руку, явно приглашающую лечь рядом.               — Тебе снова холодно?               — Очень.               С саркастичным вздохом Хуа Бинань провёл рукой по волосам, используя остатки духовной энергии, чтоб высушить их, то же проделал и с одеждой.               — Тебя что-то расстроило? — Цзян Си проследил взглядом за тем, как его Старейшина забирается в кровать и укладывается рядом.               — Нет… — интонация звучала вопросительно, — я не знаю. День выдался сложным… и ещё этот ливень… закат был красивым.               — Небо всегда прекрасно перед сильным ливнем.               — Ты видел?               — Нет. Расскажешь?               — Это нужно видеть…               — Я и хочу увидеть. Твоими глазами.