Сердце демона тоже бьётся

Поле растягивалось. Ветер волнами ходил по траве, пригибая её. Поле бушевало. Поднимался шторм, не меньше. Мэй Ханьсюэ двигались медленнее, чем им следовало бы. Младший обгонял брата на несколько шагов, уходил большой петлёй вправо и возвращался к прямой дорожке ровно, встречаясь со старшим. Потом ещё одно ответвление влево. Он создавал волны среди волн, заставляя поле гневаться больше, сильнее, сопротивляться, врезаясь в юношу своими воинами, тонкими, резкими, потемневшими, слившимися в одно сплочённое племя, хлеставшими его по рукам и ногам. Ветер дул прямо в спины близнецов, но ходящему из стороны в сторону доставалось сильнее. Другой шёл прямо, наплевав на предостережения, прижимал к себе ребёнка, бережно укрывая своим телом, гнулся, подобно серпу, холодные природные порывы его огибали, трава расходилась в стороны. Вдалеке гремели тучи, дождь подбирался медленно, устремляясь от большой воды к острову, занимал земли тихо, но бесповоротно. Находясь в одном из самых открытых и одновременно, как выяснилось, наиболее охраняемых мест среди тонкого кусочка земли, окружённого водой и вечно терпящего нападки от этой стихии, Мэй Ханьсюэ внезапно почувствовали себя настолько жалкими, какими им никогда не приходилось быть. Никогда ещё их так не пугали какие-то змеи, никогда им не приходилось защищаться от травы, и никогда надвигающийся ливень не вызывал столько внутренней тревоги, необоснованной, но немыслимо жгучей, пробуждающей желание торопиться. Только нет сил идти быстрее, да и нельзя было. — Далеко ещё? — То стала первая фраза, произнесённая старшим Мэй Ханьсюэ. — Не знаю. — Макушка младшего вырвалась из травы, проплыла мимо другого близнеца и исчезла в зарослях. — Скоро дойдём… тебя осмотрят. — Теперь старший обращался к мальчику, которого нёс. Ребёнок в его руках встрепенулся, вытягивая шею. Показалось даже — пытался что-то сказать: горло низко завибрировало, но изо рта так и не вырвалось ни звука, только челюсти сомкнул с новым упорством, приподнимая вместе с тем плечи и сжимаясь всем маленьким тельцем. Мэй Ханьсюэ приобнял мальчика чуть крепче, замечая его напряжение. — Всё хорошо… — сорвалось с губ юноши. Ничего не было хорошо, и он это понимал, но ведь не скажешь ребёнку, что они здесь застряли, что они не понимают происходящего, что они запутались и угодили в ловушку демона? Или, что ещё хуже, угодили в ловушку с демоном. Почему-то Мэй Ханьсюэ куда более страшило осознание, что Хуа Бинань, как и они, понятия не имеет, что дальше делать. Если бы это был его план, с самого начала всё оказалось бы предрешено, каждое событие имело бы за собой логическую цепочку, а все последующие выстраивались по ней, как по линии. Структура. Вот что смущало Мэй Ханьсюэ. Не было никакой структуры: действия Хуа Бинаня оказывались резкими, непродуманными, чёткими, но рискованными. Он рисковал на каждом шагу с того самого момента, когда они только встретились у дома Главы Цзян. Лекарь не ушёл — остался их ждать, после послушно исполнил требование идти за ними, практически не перечил, сам предложил его убить… а потом прибежал ученик. Если это было продумано заранее, от Мэй Ханьсюэ бы давно избавились — они оба это понимали. У Хуа Бинаня нет ни единой причины оставлять их в живых. А способов убить в поле находилось так много, что демон ещё и успел бы поизмываться. Притом среди враждебно настроенных рептилий, птиц и других существ — о наличии коих Мэй Ханьсюэ не сомневались ни секунды — были дети, не один ребёнок — уже целых шестеро, а остальных пока только предстояло найти. Детей сложно заставить врать — они делают это лишь из собственной прихоти, внутренних неясных страхов или интереса, сродни: «А что будет, если...», — частенько притом не преуспевая в своей лжи. Для детей научиться врать — один из этапов взросления, способ преодолевать им одним известные трудности, защита собственная, личная, принадлежащая только им и никому более. Гарантия, что они сами что-то могут, даже против взрослых, и неважно, незнакомцы то или родители. И если предположение о подкупленных, запуганных или одураченных Старейшинах и других служащих ордена возникало в голове, то чем Хуа Бинань взял детей, оставалось неясно, ведь для них использовать свой только формирующийся щит во благо другим — неестественно. Они врут, чтоб научиться защищаться, а не защищать. Тропинка не кончалась. — Тебе не кажется… — из травы вновь вырвался младший Мэй Ханьсюэ, — что, когда мы шли в ту сторону… путь был короче? — Выглянуть бы… — только и ответил старший. Его брат понимающе вздохнул и протиснулся обратно в поле, заставляя зелёные волны зарябить, почти возмущённо двинувшись из стороны в сторону, и нахлынуть с новой силой на фигуру петляющего меж ними Мэй Ханьсюэ. Стена ливня подступала. Медленно. Неминуемо. В этом был определённый ужас. Тот же самый, что крылся в невиновности Хуа Бинаня. Осознание подбиралось тихонько, на цыпочках, чтоб накрыть с головой, захватить её, водой вымочить до нитки и лить, лить, лить, пока лёгкие не наполнятся до краёв. Пока не лопнут, а мысли не разлетятся в клочья. Хуа Бинань не виновен хотя бы в том, что творилось прямо сейчас. Мэй Ханьсюэ зациклились на его персоне, и это не позволило им мыслить здраво и увидеть всю серьёзность ситуации. Дело было плохо. И надвигалось что-то хуже. Они оба это понимали, но один отказывался принимать очевидное, а другой вступал с самим собой в спор — почему принял. Верить демону нельзя. Не менее очевидной вещью было и то, что он врал. Но вот ни один из близнецов не мог понять, в чём именно. Решить уже стоило бы, причём чем раньше, тем лучше. Разногласия даже в этих размышлениях грозились привести Мэй Ханьсюэ к катастрофе. Их сплочённость и взаимопонимание рушились с каждым новым разговором. А Хуа Бинань горазд поболтать. Возможно, на это и был его расчёт — они не знали. Он не пытался рассорить братьев намеренно, ничего даже такого не произнёс, что вообще бы касалось их взаимоотношений, а всё равно влиял. Косвенно, отбрасывая разнообразные тени на размышления близнецов, он говорил, а они — впитывали, заключали в себе те образы, что он создавал. Сейчас он был и демоном, забравшим море жизней; и лекарем, спасшим неизвестно сколько, продолжающим наставлять и защищать детей, а что главное — лечить. Лечить Цзян Си. Он был и беззащитным, готовым сдать оружие, упасть на колени и оказаться убитым. Он был и опасным, когда стремительно бросался в атаку. Никак непонятно, почему бросился в атаку не на Мэй Ханьсюэ. И почему атака по итогу превратилась в защиту, неожиданное спасение. Он был одновременно и умным, и глупым до той степени, что из ордена не ушёл, но смог убедить близнецов дать ему время окончить лечение… Вот оно. Тот ответ, к которому стремились оба. Младший Мэй Ханьсюэ скорым шагом выбрался на прямую тропинку и лицом к лицу встретился с братом, остановившимся, чтоб высказать ту же самую мысль. — Он… — Он убедил нас ещё. — Значит, в этом всём нет смысла… — Нет. Только один. Прикончить нас. Но если хотел бы… — Уже бы сделал. Или… Братья переглянулись, на мгновение оба оказались неимоверно счастливы: они вновь сходятся во мнениях. Снова думают об одном и том же. Возможно, совершенно по-разному, но приходя к одинаковым выводам. Эта секунда понимания велика, она их переполнила, они в ней нуждались. В одной секунде, расставившей всё по своим местам. На самом деле их не пугало поле, не пугал дождь, и даже Хуа Бинань не пугал. Ужас таился глубже: в них самих. В разрушенном щите, с детства являвшемся той самой ложью, сплочённой, вызубренной, до которой никого не пускают. А они допустили друг друга, слились практически воедино, мыслили, как один, говорили, как один, двигались — как один. Мнения разнились редко, и всегда быстро находился компромисс. Теперь они не нуждались в том, чтоб договаривать или договариваться. Оба поняли, что хочет один сказать другому. И двинулись чуть быстрее, чтоб проверить последнюю догадку. Вариантов всего два. Хуа Бинань либо был всё на той небольшой полянке и разбирался с детьми, либо исчез, тут уж не имело смысла, с детьми или без них. Трава звучала громче и громче, Мэй Ханьсюэ, ускоряя шаг, вышли к правильному месту. Всё разительно отличалось, но Хуа Бинань был там: сидел на коленях рядом с одним из мальчишек, за его спиной, уложив руки на плечи и прикрыв глаза. Ребёнок отреагировал быстрее лекаря, посмотрев в сторону вернувшихся близнецов, губы его расползлись в улыбке, но скоро расслабились, взгляд стал испуганным: — А это кто? — Первая часть фразы вышла совсем тихо, будто он заговорил впервые за долгое время, а вторая — громко и звонко. Ребёнок на руках Мэй Ханьсюэ снова встрепенулся всем телом, взгляд его устремился в сторону двух фигур, сидящих на траве. Другие дети подошли к ним ближе, Хуа Бинань же медленно открыл глаза, убирая руки с тонких плеч, чуть прищурился. — Мы нашли его в поле… — неуверенно пояснил один из братьев, — разве… таких маленьких… должны допускать к экзаменам? — Нет, — отрезал Хуа Бинань, что-то в его взгляде заставило Мэй Ханьсюэ внутренне поёжиться, оба напряглись, но виду не подали. — Старейшины даже на такое способны? Лекарь не ответил на вопрос, вздохнул и поднялся, поправляя полы одежд: — Он ранен? Опустите его. Старший поставил ребёнка на землю, сделав пару шагов к демону, что уже не казался тем, кто мог бы причинить им боль. Изменилось не только состояние детей, которые уже были вполне здоровы и бодры, — изменился сам Хуа Бинань. В глазах Мэй Ханьсюэ на эти часы, пока они заперты в поле, пока спасают учеников Гуюэе, он стал просто лекарем, тем самым шэншоу Ханьлинем, которого они когда-то уважали, которого так ценил Глава Цзян и почитали люди. Конечно, всё изменится, как только получится выбраться из ловушки, но был ли смысл до этих пор бросаться колкими фразами, ненавидеть и враждовать? Если сейчас этот то ли человек, то ли демон выбрал сторону людей, выбрал сострадание и предпочёл собственной безопасности спасение других, не стоит ли устроить перемирие? Мэй Ханьсюэ не готовы были простить его, не готовы были заглушить ненависть за всех убитых им людей, не готовы были забыть произошедшее. Но могли дать шанс. Блёклый, слабый, еле продирающийся сквозь их насторожённые взгляды. Если демон обрёл человечность и пришёл, чтоб исправить свои ошибки, почему не дать ему шанс этого сделать? Ведь убить того, кто сам не желает жить, — действие, лишённое смысла. Это не принесёт ни наслаждения в отмщении, ни страданий. Словом — ничего. Лишь на одну пропавшую жизнь больше, чего Мэй Ханьсюэ, в конце концов, совершенно не хотелось. Им с детства прививали способность к состраданию, они взращивали внутреннее спокойствие, жизнь сделала их сильными и практически в любой ситуации невозмутимыми. Старший из близнецов вымученно улыбнулся, наблюдая, как Хуа Бинань лишний раз протирает руки, успевшие на мгновение коснуться земли и испачканного ею же ханьфу, после чего только начинает осмотр. — С ним всё в порядке? Он очень напуган… — произносит Мэй Ханьсюэ. — Не знаю, — отвечает лекарь, прощупывая точки на детском теле, пальцы быстро перемещаются, нажимают в разных местах, взгляд на мгновение пустеет в рассуждении, затем обретает присущую ему внимательность вновь. Мальчик не шевелится, еле дышит. Носом медленно тянет воздух. Хуа Бинань доходит до его шеи и немного оттягивает воротник, пальцами находит на ощупь нужное место, касается кожи и отдёргивает руку. — Больно? — Голос лекаря приобретает обеспокоенность. — Сможешь снять одежды, мне нужно осмотреть раны?.. Мальчик поворачивает голову, но взгляд его никак не встречается со взглядом Хуа Бинаня. Только сейчас, с такого расстояния, можно заметить: глаза ребёнка не фокусируются на объекте перед ним. Они недвижимы, зрачки направлены ровно, прямо, будто огибают всё, что расположено так близко, как сейчас Хуа Бинань. Лекарь смещается, корпусом подаётся немного в сторону, наклоняясь и предположительно попадая под угол обозрения. Зрачок дёргается. Один. Хуа Бинань щурится, стараясь рассмотреть что-то внутри глаза. Припоминает ощущение, задержавшееся на пальцах. Сглатывает. Зрачок дёргается ещё раз. Мальчик втягивает носом воздух и издаёт звук. Тихий. Скрежещущий. Хуа Бинань видит, как глаз, к которому так приковано его внимание, сплющивается и разъезжается, уголки губ тянутся, лицо ребёнка распадается надвое. Шея его отдельно от всего тела увеличивается и подаётся вперёд, кожа рвётся. Нижняя челюсть отделяется от верхней. Лекарь только и успевает, что дёрнуться чуть левее, как цепкие клешни, разошедшиеся в стороны из слившегося ряда зубов, вытягиваются и одним резким движением, устремившись к Хуа Бинаню, впиваются в его плечо. Раздаётся крик, и Хуа Бинань, не удержав равновесия, падает на спину. Фигура ребёнка, мало чем уже похожего на человека, неестественно утягивается следом — сначала голова, а уже за ней волной всё остальное тело. — Ханьлинь! — Возглас старшего Мэй Ханьсюэ еле долетает до слуха Хуа Бинаня. Кажется, от него стараются отнять нечто, не успевшее достичь кожи второй парой показавшихся клешней, — мужчина упирается рукой, которой ещё может двигать, в грудь монстра, стараясь оттолкнуть. Кровь мочит одежды, запах ударяет в нос, Хуа Бинань чувствует, как сознание его покидает. — Учитель! Этот голос заставляет протрезветь. Клешни режут кожу, сжимаются, достигают костей. Перед глазами проносится образ, как их вырывают вместе с рукой. — Стой!.. — сквозь крик давит из себя Хуа Бинань. — Шею! — Отойдите! — разносится ещё один вскрик, следом за ним — пронзительный, обжигающий звук цитры. Тело монстра отлетает, а голова остаётся, клешни сжаты даже с новой силой. Си Линши бросается к своему учителю, не боясь, хватается за них руками и пытается расцепить. Мэй Ханьсюэ, успевший отпрыгнуть после команды младшего брата, подбегает обратно: — Вместе. Девочка тянет на себя одну из клешней, гнётся назад, стоя на коленях. Раздаётся тихий щелчок, с которым удаётся отсоединить голову монстра и отбросить в траву. Хуа Бинань смотрит в небо. Обессиленно. Он дышит, унимая внутри себя животный ужас, боль сводит тело. То ли в глазах темнеет, то ли тучи над ними столь черны. Дождь лихо накрывает всё вокруг. Ничего не слышно. Вода заливает лицо, заставляя закрыть глаза, спускается в уши. Он не может перевернуться, не может двинуться, даже рукой пошевелить. Пальцы разве что подрагивают, и то лишь на одной. Голова поворачивается в сторону, усилием воли размыкаются глаза, нутро мгновенно взвывает. Хуа Бинань делает вдох, плечо отдаётся уколом, расходится болью по всему телу. Нужно подняться. Встать на ноги, оттолкнуться от земли. Пальцы сжимаются. Воздух выпускают сквозь зубы. Ничего не слышно. В ушах звон. Повсюду хаос. Мэй Ханьсюэ отбиваются от птиц, слетевшихся на звук цитры. Вспышками из тумана те нескончаемо атакуют, внезапно появляясь с разных сторон сразу по несколько. Хуа Бинань косит взглядом — рядом с ним Си Линши. Она пытается что-то сказать, в одной руке сжимает кинжал старшего из близнецов, другой — тратит бесценные остатки сил, чтоб излечить учителя, вечно оглядывается, готовая защищаться и защищать раненого мужчину до конца, боясь единственно, что первым будет не её конец. Хуа Бинань истекает кровью, раны не затягиваются, а никакие целебные заговоры не работают. Девочка истощена не меньше остальных, её опыта и сил не хватает. Хуа Бинань хочет закричать, но губы не размыкаются. Он закрывает глаза. Нужно было предупредить их. Нужно было сказать обо всём, что скрывалось в глубинах поля. Обо всех экспериментах ордена Гуюэе, о теряющихся учениках, о дожде, о тумане, о возможностях птиц, о земле, а также о том, что находилось под ней. Нельзя было столь наплевательски отнестись к этому, нельзя было дать им уйти без точных инструкций, нельзя было заходить в это место без готового к битве отряда. Столько ошибок, столько сил… и ради чего? Чтоб погибнуть, оказавшись в строках пропавших без вести? Иногда нужно верить в других, иногда нужно признаться себе, что один не справишься. Хоть иногда.