Сердце демона тоже бьётся

На губах Хуа Бинаня застыла лёгкая, противоречивая улыбка. Вряд ли кто-то ещё стал бы улыбаться мысли, что ему не верят, но лишь от этого в сердце демона селилась неосязаемая странная надежда. Цзян Си незаметно пробирался по лабиринтам всей лжи, построенной вокруг его Старейшины, шаг за шагом, обходил все тупики и пролезал сквозь дебри путаницы. Хуа Бинань умело врал. А теперь кто-то, причём уже не в первый раз, прямо говорил ему, что замечает это. — Я расскажу, если пообещаешь не волноваться. — Улыбка стала чуть мягче, но взгляд лекарь отвёл в сторону, стараясь не фокусироваться на чём-то определённом. — Раз просишь не волноваться, значит, есть о чём… и ты молчал. Это ты так подготавливаешь меня к рассказу о «мелочах»? — Нет… — Голос просел, срываясь на шёпот. Цзян Си слабо похлопал по кровати в пригласительном жесте, но Хуа Бинань вместо того отошёл к столу и решил приготовить чай с травами. Лишь бы отвернуться и не смотреть в глаза. Он начал говорить. Тихо, заставляя Уважаемого Главу Цзян прислушиваться и дышать потише. Цзян Си не любил переспрашивать, а когда говорил Ханьлинь — и перебивать тоже, поэтому старался сразу уловить каждое слово, но голос становился всё тише, и тише, и тише… и Хуа Бинань замолчал. Ровно на том месте повествования, когда Мэй Ханьсюэ привели маленького ребёнка. Чай поднесли к столику у кровати, медленно опустили, согнувшись, сделали первый пролив, потом второй, разлили по пиалам. Одну подали в руки Цзян Си. Хуа Бинань присел на пол и поднял свою пиалу к губам, но не отпил, только втянул носом терпкий запах. — Знаешь, я… Цзян Си тоже не стал пробовать чай, лишь грел о посуду руки, внимательно смотрев на Старейшину, что всё не поднимал на него глаз. — М-м? Хуа Бинань поставил пиалу обратно на чабань. — Мне пришлось… — Что? — Моё ядро расколото. Пиала падает на кровать, разливая горячий напиток, скатывается и разлетается на осколки, ударившись о пол. Хуа Бинань поднимает глаза ровно в тот момент, когда Цзян Си, резко спрыгнувший с кровати, опускается коленями на осколки. Тухнувших под усталостью остатков реакции хватает, чтоб подхватить его и перетянуть на себя, не позволив сильно пораниться. Оба падают на пол, хотя Цзян Си больше валится на Хуа Бинаня. Его рука до боли вжимается в грудь последнего, пальцы впиваются в кожу даже через одежду до лёгкого жжения. Энергии проникают под неё, и по телу молниями разливается боль. По обоим телам. — Что ты творишь… — хрипит Хуа Бинань, пытаясь убрать чужую руку. — А ты?! — Цзян Си вскипает, чувствуя, как злость клокочет и подступает ураганными порывами, зубы скрипят и еле позволяют рту вновь открыться, чтоб задать другой вопрос: — Почему ты себя не бережёшь?! — А ты? — обречённо посмеиваясь, передразнивает Хуа Бинань. — Ханьлинь! — Пальцы сжимаются, тянут кожу, заставляя и так пострадавшего лекаря прошипеть от не такой сильной, но внезапной боли. Руку убирают. — Прости… у меня не было выбора. — Был. Ты мог обо всём доложить мне. — А на это не было времени… — Я хочу видеть их всех. Всех, кто бездействовал, пока ты себя истязал. Хуа Бинань не отвечает. Если бы он и правда привёл к Цзян Си всех, кто виновен в годах боли и страданий, орден Гуюэе просто-напросто не вместил бы такого количества «гостей». Слишком много лиц, глаз, рук и ног, неспособных двинуться навстречу кому-то, нуждающемуся в помощи. Оба мужчины обессиленно лежат на полу, в молчании обдумывая каждый своё. Только вот в настигшей их ситуации мысли хороши, но ничего не исправят. Ядро расколото. Дети спасены. Что делать дальше — наказать виновных? Ничего не исправит. Убить их? Ничего не исправит. Принести извинения всем пострадавшим и отменить экзамены? Ничего не исправит. Время неумолимо летит вперёд, и сделанного уже никак не отменить. Разве что принять положение дел и забыть, скрепя сердце. — Иногда ты должен думать о себе, — тихо шепчет Цзян Си, — особенно когда меня нет рядом. — Да, когда ты рядом, я должен думать о тебе… хотя, наверное, только из-за тебя я это и сделал. Цзян Си подрывается, упираясь руками в пол, приподнимается и нависает над Хуа Бинанем: — Что это значит?! — Если бы не ты… я бы просто сдался. Там, в поле… я бы, наверное, погиб. Они долго смотрят друг другу в глаза, злость стирается с лица Цзян Си, заменяется тревогой. Что-то в его взгляде отдаёт мольбой, но неизвестно о чём. Он смотрит так, как люди плачут, надрывно и безутешно. Воет и кричит разрывающим на части горем. И всё через глаза, без единой слезы и звука. Хуа Бинань не выдерживает этого взгляда и отворачивает голову. Смотрит на расплывающуюся картинку. У Цзян Си блёкло трясутся руки. Хуа Бинань закрывает глаза, а когда, наконец, чувствует какое-то шевеление, открывает: — Постой… я помогу тебе лечь. — Нет, — отрезает Глава, — мы идём к ним. — Ты никуда сейчас не сможешь идти… Слова повисают в воздухе. Цзян Си поднимается на ноги. Хуа Бинань встаёт за ним и ловит почти сразу, как тот после первого же шага почти падает. Руки обвивают талию и плотно сцепляются, грозясь не выпустить. — Я же сказал, что ты не сможешь… — Всё я смогу, отпусти меня. — Не нужно туда идти… не сегодня. Там дождь. И ночь. Все устали, я в том числе… Если ты не думаешь о себе, то хотя бы… — Это я о себе не думаю?! Ты поступил безответственно, совершенно не озаботившись последствиями, глупо, безрассудно, как маленький ребёнок. А не думаю о себе _я_?! Ханьлинь! Уж от кого, а от тебя я такого… Руки на талии Цзян Си усиливают хватку, Хуа Бинань падает головой ему на плечо: — Пожалуйста, не иди туда сейчас… Цзян Си замолкает, плотно сжимая челюсть. Он чувствует, как слабо и практически безнадёжно озвучивают эту просьбу. Внутри эмоции сжимаются в комочки, прокатываются по нервам и врезаются в голову колкими ударами. — Ладно, — он сдаётся, подавшись назад и обессиленно свалившись в объятия, — тогда завтра. Хуа Бинань выдыхает. На следующий день никто никуда не идёт. Теперь в планы по скрытию личности добавляется пункт практически неудержимой ярости Цзян Си, которая, если отпустить, уничтожит всю легенду в считаные мгновения. Хуа Бинань не мог допустить, чтоб Старейшинам сделали выговор из-за него, а значит, любые разговоры исключены. Цзян Си никак не должен покинуть домик. И никто, кроме Мэй Ханьсюэ и Линь Линьюя, не должен к нему попасть. Только вот контролировать это оказывается всё сложнее. С первыми свободными шагами Главы по крупицам рушится власть над происходящим, находившаяся в руках Хуа Бинаня. Ещё несколько дней, и неминуемо случится то, чего он так долго боялся. Цзян Си узнает правду. И чем раньше это случится, тем хуже. Лечение не окончено: отвары лишь начали действовать на тело, но не излечили все меридианы и уж тем более не восстановили здоровое течение энергии Ци по ним. Дни тянулись медленно. Цзян Си всё меньше спал, а значит, всё больше наблюдал. Через приёмного сына он получал более информативную сводку о произошедшем, виновниках, помощниках и даже некоторых учениках, бывших в курсе дела, но ничего никому не сказавших. Многие в ордене оказались замешаны в грандиозном саботаже. Хуа Бинань подозревал, что дело было в личной выгоде. Часто Старейшины пытались выгнать некоторых детей из ордена, чтоб их места заняли родственники, друзья, родственники друзей или просто те, чьи семьи готовы побольше заплатить. Но в этот раз размах оказался и правда поражающим воображение. Кроме тех, кто сдавал экзамен под присмотром Линь Линьюя, почти все пострадали, косвенно или напрямую. Догадка частично подтвердилась: личная выгода играла роль, но, на удивление, самую последнюю. После длительных расследований, перетёкших в допросы, выяснилось многое, но, как подозревали Мэй Ханьсюэ, продолжавшие давить на Старейшин, да и Хуа Бинань, которому лишь докладывали по кусочкам информацию, всего так и не узнали. И всё же один план раскрыть удалось. Он оказался куда коварнее и бесчеловечнее, чем можно было догадаться. Все с предвкушением ждали смерти Цзян Ечэня и готовились разом разобраться с Линь Линьюем. Юношу нарочно отодвинули подальше от эпицентра действия, закрыли в павильоне, где нельзя было сводить глаз с учеников, зная, что он-то проведёт экзамен честно. И это сыграет им на руку. Сдать экзамен должны были только те ученики, которые находились с приёмным сыном Главы, что вызвало бы множество вопросов. Первый — как так вышло, что в ордене Гуюэе внезапно разом все отупели? Второй — почему тогда лишь одна группа оказалась умной? Из двух вопросов вытекает третий, более риторический, — не помог ли детям Линь Линьюй? Если же возник бы домысел, что экзамен проводился нечестно, то это быстро обратили бы против приёмного сына Главы: все вопросы, задания и каждый шаг проведения экзамена согласовывались с ним. Почему же он не проконтролировал всё? Времени было предостаточно. Убедившись, что гладко проходит экзамен у одной группы, он мог и о других дознаться. Целого дня вполне хватило бы, чтоб обойти остров и посмотреть на всех хотя бы издалека. И последний пункт, самый отвратительный. Если бы Линь Линьюй сумел перебороть свою честность и достоинство, соврав, что контролировал ситуацию, то эти слова обрекли бы его на погибель. Возможно, по плану, он сказал бы так, не знав ещё, что почти все провалили экзамен. Возможно, его бы запутали. Но факт оставался фактом. Если Линь Линьюй всё контролировал, то как он допустил, что несколько десятков детей погибли в поле? На этом с ним было бы покончено. Старейшинам осталось бы избавиться от незнамо откуда взявшегося «Уважаемого Наставника Чу», а после него добить Главу Цзян, что только пошёл на поправку. И орден со всеми богатствами, тайнами и возможностями пал бы в руки кучки самовлюблённых стариков, жаждущих облапать грязными пальцами власть, запятнать её и присвоить. Решения об изгнании из ордена и суде над всеми зачинщиками долго ждать не пришлось. Цзян Си только изъявил желание посмотреть им всем в глаза и пообещать, что его смерти они не застанут. Больше их никто не видел. С помощниками поступили мягче: их прилюдно отчитали и выслали прочь без возможности вернуться. Испорченная репутация и слава предателей сильно подкосят им жизнь вместе с возможностью в дальнейшем заработать денег или связаться с другим орденом. Учеников пожалели, тем более те и правда раскаивались, многие и не были в курсе, насколько серьёзный проступок совершили. Но в ордене всё равно их не оставили — отправили домой, хоть и не с таким позором, но разорванные связи между Учителями и учениками точно ещё не раз им аукнутся. На том история с экзаменом благополучно закончилась. Почти благополучно. Оставался только один вопрос, о котором помнили всего несколько детей да тройка взрослых. И по рассказам знал Цзян Си. Все Старейшины замолкали, стоило поднять эту тему, а если и удавалось что-то вытянуть, то давали сбитые, разные показания, путаясь в своих же словах. А вопрос, казалось бы, банальный и совсем простой, в особенности для тех, кто работает и живёт многие годы в ордене Гуюэе. Что за монстр был в поле? Но никто так и не дал ответа. Хуа Бинань хотел уже принять любую версию, лишь бы кто-то её высказал, но ни одной полноценной не появилось. За многое время, посвященное ордену, он подобного не видел. Да и, как сказали Мэй Ханьсюэ, потребовавшие отключения всей защитной системы поля, чтобы прошерстить его от и до, — ни трупа этого монстра, ни подобных ему им больше не встретилось. Так протекла неделя. Орден молчаливо терпел нападки ливней, все сидели по домам. Занятия отменили из-за расследований, то и дело выдёргивали учеников, отвлекая их от праздного веселья в честь внезапных каникул. Старейшины друг за другом покидали орден, а на места некоторых назначали подросшее поколение. То самое, что сдавало экзамен вместе с Линь Линьюем. Орден, члены которого и так всегда выглядели молодо, помолодел ещё сильнее. Да и немного опустел. Но на том расследование не прекратилось. Кончались запасы чая, холодало. Вечно зелёное поле никло. В дом с порывами ветра ворвался Мэй Ханьсюэ, поёжился и захлопнул дверь. — Ваши дожди похлеще нашего снега… — Так уезжайте, раз Вам холод милее влаги, — фыркнул Хуа Бинань, с каждым днём выглядевший всё рассеяннее. — Новости есть? Или так, соскучились? Цзян Си покосился на пришедшего юношу, взглядом заставил его поклониться, сам же потянулся руками вперёд, округляя спину, выпрямился и прокрутил вокруг пальца перстень Главы. — На самом деле ничего интересного нет, но… — Мэй Ханьсюэ достал из-под накидки свиток, — это прятали в змеиной норе. Хуа Бинань наконец повернулся в его сторону, скептично вскинув брови: — Ага… а Вы как его нашли? — Дети сказали, что видели нескольких виновников, периодически роющихся в одном и том же месте на берегу. Он был чем-то защищён… так ещё и змеи. — Покусали? — К счастью, нет… Свиток растянули на столе, ставя по краям тяжёлые мешочки. Цзян Си поднялся с кровати и безо всякой помощи подошёл к двум фигурам, склонившимся над чертежом. — Это какая-то карта, но… смысл был им прятать карту? — Мэй Ханьсюэ разогнулся, оглядываясь на Главу. — План, — шёпотом поправил его Хуа Бинань, — это план, а не карта. — План местности… какая разница? — В условных обозначениях. — Хуа Бинань тоже оторвался от разглядывания пометок в свитке и посмотрел на Цзян Си: — Узнаёшь? — Местность — да, а вот пометки… нет, — покачал головой Цзян Си. — Всё интереснее и интереснее… Уже связались с теми, кого назвали дети? Есть какие-либо оправдания подобным… чертежам? — Нет, но за ними выслали. Даже с комментариями Главы Цзян изучение плана ни к чему не привело. Хуа Бинань прекрасно знал каждое отмеченное место, но никогда не замечал там никаких странностей. Разве что только если это всё раскинули по острову в его отсутствие, тогда появлялось хоть малейшее объяснение его непониманию. Ему хотелось пройтись по каждой чернильной чёрточке, забраться в сам чертёж и вытянуть из него хитросплетения правды, разглядеть в несуразных линиях какой-то смысл, ведь словесных пометок не было, а без них понять отмеченное могли лишь знающие о нём изначально. Оставалось только ждать объяснений со стороны предателей. Тогда Хуа Бинань решил прогуляться по маршруту всех меток, разбросанных по плану острова, а Цзян Си, не собиравшийся без дела изнывать в домике, утянулся за своим старейшиной, объяснив своё нежелание пребывать в одиночестве обыкновенной нуждой в движении и свежем воздухе. Холодный воздух колко прошёл в лёгкие, две пары ног выступили за порог дома. С захлопнувшейся дверью темнота проглотила тусклый золотистый след света. Пометки на изученном плане хаотично заполоняли весь остров; Хуа Бинань с лёгкостью по памяти находил места с их скоплениями, шагал по кругу, ощупывал деревья, раздвигал мокрую траву, вытаптывал по ней дорожки, моча обувь. Цзян Си держал над ним лёгкий, чуть мерцающий барьер и наблюдал. — Ничего, — каждый раз комментировал Хуа Бинань, и они двигались дальше. Поиски никаким успехом не увенчались. Мужчины исходили практически весь остров, ничего не обнаружив, и вернулись домой. Хуа Бинань вновь принялся изучать чертежи, сверяясь с воспоминаниями. — Странно всё это. — Пальцы проскользили по шероховатому свитку, цепляясь ногтем за почти не ощутимый слой чернил. Лекарь оторвался, перечертил написанное на отдельный клочок бумаги, сделал все пометки, как и в оригинале, а после сколупнул частичку написанного. — Давай дождёмся, что они сами нам расскажут… ложись, поздно уже. — Цзян Си подошёл к столу, чтоб затушить лампу, и искоса глянул на своего Старейшину, ковырявшего дырку в плане: — Ты чего делаешь? — Погоди… — Хуа Бинань дёрнулся в сторону, вытащил с полки шкафа тонкое лезвие без рукояти и аккуратно снял им слой бумаги, который начал поднимать ногтем. Под тончайшим наслоением прорисовалась линия, никак не вписывающаяся в общую конструкцию чертежа. Цзян Си убрал руки от лампы и принялся разглядывать свиток, пока Хуа Бинань кусочек за кусочком поднимал верхний план и обнаруживал под ним другой. — Как они это сделали… — Глава провёл пальцем по открывшимся линиям, спрятанным между двумя слоями. — А главное, зачем… Нужно переписать всё, что есть. — Сейчас? — А когда ещё? — Я схожу за Мэй Ханьсюэ… быстрее будет. — Нет, постой. Пусть проспятся, а завтра занимаются допросами. Мы быстрее распознаем ложь, если ничего не скажем про второй план… скорее всего, на случай обнаружения этого свитка уже придумана какая-нибудь версия. Спросим сразу про скрытое под верхним слоем, успеют что-нибудь придумать… а так, если уличим во лжи, у них не будет возможности в панике всё спланировать. — Их и так уже во лжи уличили, только потеряем время. — А ты торопишься куда-то? — Хуа Бинань, увлечённый отколупыванием верхнего слоя, улыбнулся своим мыслям и чуть не порезался, когда Цзян Си резко стукнул кулаком по столу. — Да, тороплюсь! Ханьлинь, разве ты не понимаешь, что происходит? За моей спиной месяцами, а то, может, и годами строили козни люди, которым я доверял, которым я дал власть и ресурсы! Разве может идти речь о промедлении? — Ты же вроде хотел сам это на завтра отложить… чего разозлился так? — Да потому что ты входишь в азарт. Не понимаю, что тебя так сильно веселит во всей ситуации, но прекрасно вижу, как у тебя чуть ли глаза не горят, если удаётся выяснить ещё какие-то далеко не приятные факты. Чему ты так радуешься?! — Тому, что мы смогли узнать об этом? — А может, стоило бы переживать, что мы так долго НЕ знали? — Цзян Си, успокойся… этого уже не изменить. Лучше, по-твоему, пребывать в неведении? — Нет. — Глава отошёл от стола, закрывая ладонью глаза и растирая их. — Заканчивай. Завтра мы обо всём скажем Мэй Ханьсюэ, а потом решим, как вести дальнейшие допросы. Лампу всё же потушили. Дом резко опустел от образов, в отсутствии света исчезали все вещи и их очертания. Хуа Бинань на ощупь добрался до кровати, прилёг рядом с Цзян Си; тот тихо кашлянул и отвернулся в сторону. — Не злись, я ведь как лучше хочу… — Знаю. Но почему-то каждый раз после твоего «как лучше» тебе самому становится только хуже… — Цзян Си ещё раз прокашлялся, стараясь почему-то сдержать порыв, сам для себя не оправдывая этого поступка. На его плечо медленно опустили руку. Под утро небо освободилось от оков туч, правда, совсем ненадолго. Привычный звук дождя стих, неожиданно разбудив одного мужчину. — Ханьлинь? — Проснувшийся Цзян Си повернулся к бледно вздрогнувшей фигуре рядом. И застыл в изумлении.