Сердце демона тоже бьётся

Чу Ваньнин лежит без единого движения. Прекрасный увядающий цветок. Он не дрожит, не шевелится, только тихо угасает прямо на глазах. Лекарей это ничуть же не пугает. Они действуют слаженно: щупают, измеряют пульс, приоткрывают раненому глаза и с интересом разглядывают его зрачки. Пань Эйнгуо вполголоса всё говорил что-то Хуа Бинаню, и говорил он так монотонно, будто произносит эту речь не в первый и далеко не в десятый раз. Голову Чу Ваньнина заранее поместили на твёрдую подставку из нефрита — об этом распорядился ещё Цзян Си. Мо Жань точно помнит, что видел учителя уже с приподнятой головой. Происходящее с ним неимоверно пугает. Вслушиваться в слова Пань Эйнгуо Мо Вэйюй никак не может: старик говорит так тихо, что отчётливо слышит его лишь Хуа Бинань, да и даже те части монолога, что удаётся уловить из общего шума, понять невозможно. Пань Эйнгуо как будто изъясняется на совершенно неизвестном Мо Жаню языке: столько среди его слов разнообразных терминов и деталей, которые обычному человеку ничего не предоставляют. — Скажите уже наконец… Что с Учителем? Он… Мо Жань фразу не закончил. Пару раз шагнул, не позволяя лекарям, заинтересовавшимся процессом, его оттеснить, — вокруг Чу Ваньнина собиралась толпа зевак. Пань Эйнгуо отвлёкся, поднял на Мо Вэйюя голову и мягко улыбнулся: — Не волнуйтесь, молодой человек. Ваш учитель будет жить… но Вам бы лучше не смотреть. — Это ещё почему? Что вы собрались делать?! Отвлёкся и Хуа Бинань, отвечая раздражённым, чуть повышенным тоном, но даже не оборачиваясь: — То, чему твоё волнение сильно помешает. — Я должен знать. Хуа Бинань нервно дёрнулся и резко повернул голову, чтоб схлестнуться взглядами с Мо Вэйюем. — Ему сильно сдавили голову. Повреждён череп, а внутри… — Хуа Бинань коснулся указательным пальцем своего виска, щурясь, — изнутри мозг расширяется. У Мо Жаня округлились глаза. В стороне тихо ахнула Сан Латан: — У него может взорваться голова?! Обернулись другие лекари, отвлекаясь от дел и спеша пройти к месту таких занимательных действий. — Конечно, нет… — Хуа Бинань устало растёр переносицу, — но он может умереть из-за этого. Придётся раскрывать череп… — Что?! — Мо Вэйюй еле сдержался, чтоб не закричать на всю округу. — А можно его кто-нибудь уберёт отсюда? — прошептал Хуа Бинань, возвращаясь к осмотру Чу Ваньнина. Пань Эйнгуо встал и любезно отвёл Мо Жаня в сторону, стараясь по-человечески объяснить, что же происходит с Чу Ваньнином и что именно планирует сделать Хуа Бинань. Пока с языка лекарей переводили на общепонятный язык, продолжалась подготовка к операции. Сан Латан принесла всё, что ей озвучили, осторожно разложила это на чистые ткани и стала ждать следующих поручений. Хуа Бинань по-прежнему напряжённо молчал, уже не тратя ни секунды на отвлекающего всех Мо Жаня, глупые перешёптывания повсюду и замершую Сан Латан. Девушка так буравит Ханьлиня внимательными глазами, что в нём что-то начинает скрежетать. Внутри селится скопление цикад, всё не перестающих петь. Эти маленькие твари быстро разлетаются по телу, сокращения их тимпан отзываются вибрацией в мышцах. Хуа Бинаню приходится сдерживать дрожь в пальцах, сгибах рук, и почему-то начинает жечь даже в ногах. До того он по привычке сидел прямо, на коленях, но теперь, когда тело отвергает привычные позы, заклинатель устраивается чуть удобнее, свободно скрестив ноги в небрежном треугольнике. Дрожь пробирается в мысли. Хуа Бинань чувствует, как цикады откладывают в его голове личинки. Но, что удивительнее всего, сам он ни в чём не сомневается. Он прекрасно понимает, что ему стоит сейчас делать: с чего начать, как удерживать стабильное состояние Чу Ваньнина, как снизить риски осложнений, снять отёк, убрать образовавшуюся гематому и уже обнаруженный осколок. В этот раз Хуа Бинань сомневается не внутри, а снаружи. Его тело, привыкшее работать, как точный механизм, даёт сбой. То ли шестерёнка какая сломалась, то ли заржавело всё внутри настолько, что уже и не работало вовсе… — Причина промедления? — Сзади подошёл Пань Эйнгуо. Его большая ладонь легла Хуа Бинаню на плечо и чуть сжала. — Не могу начать. — Сомневаешься? — Нет… — Не волнуйся. Сейчас ты — лекарь, а он — обычный пациент. На ближайшее время между вами больше не существует ничего, кроме этого. «На ближайшее время», — повторяет про себя Хуа Бинань, понимая, что «ближайшее» — это всё, что сейчас, и всё, что будет потом, далеко потом, всегда. Теперь всегда. Хуа Бинань спасёт эту жизнь, как лекарь спасает жизнь своего пациента. Человека, что ничего не значил, да и ничем большим не становился после лечения. И после всё останется так же. Со стороны наблюдал немного успокоившийся Мо Жань. Хуа Бинань чувствует его взгляд — взволнованный, чуткий и почти трепетный. Будь у него выбор, он бы никого не подпустил к своему Учителю. Вот только выбора нет ни у кого. Сам Хуа Бинань бы, наверное, не выбрал заниматься этим лечением. А чем, по сути, Чу Ваньнин сейчас отличается от Цзян Си? Чу Ваньнину Хуа Бинань тоже не желает смерти. Он набирает полные лёгкие воздуха и прикрывает глаза лишь на секунду, чтоб вновь открыть их. Первый шаг — самый сложный. Легче было бы и правда действовать в спешке, когда тело само всё выполняет, когда не нужно ничего обдумывать и осознанно давать рукам команду двигаться, резать или сшивать. — Разберётесь с иглой? — Хуа Бинань посмотрел на дядю. — Мне может не хватить энергии. Пустая отговорка. Первый шаг не хочется делать самому. Пусть второй и все последующие придётся, но начнёт кто-то другой. Ведь когда положено начало, отступать уже некуда. А сейчас ещё есть этот туманный вариант — сбежать, сдаться, признать в себе больше демонического, чем человеческого. Отступить и сказать, что спасать не хочешь никого, даже если не желаешь им смерти. Пань Эйнгуо прервал размышления своего племянника, отходя и подводя поближе Мо Вэйюя: — А у нас есть кому с ней разобраться… — Издеваетесь? — Хуа Бинань даже не может разозлиться. Вся его уверенность просто рухнула. — Нет. Почему это? Энергии в юноше предостаточно, а с иглой и ребёнок разберётся. В Мо Жане и правда хватает энергии, чтоб справиться с поставленной задачей. Но знания в нём не находятся. — Вы тоже лекарь? — в разговор вторглась Сан Латан, улыбнувшись Мо Вэйюю. — Конечно, — за юношу быстро ответил старик, ещё шире расплываясь в улыбке, — он проходил практику. Мо Жань, конечно же, не проходил никакой практики ни в Гуюэе, ни просто среди лекарей. Да и о какой игле шла речь, он тоже не понимает. Последнее очень быстро исправляют. Сан Латан принесла довольно большую золотую иглу с наконечником в виде рукояти и передала её старику. — Ручки чистые? — дознался Пань Эйнгуо. Мо Жань медленно перевёл глаза на свои ладони, осмотрел их, повнимательнее вгляделся в подушечки пальцев. Почему-то ему показалось, что руки выглядят вполне чистыми, привычно чистыми. Именно так, как и должны выглядеть его руки. Сан Латан поставила рядом с ним большую плошку с пенистой водой. Мо Жань опустил руки в жидкость, и та мгновенно окрасилась в красный. Он трёт пальцы о другие пальцы, тянет кожу, скребёт её ногтями, до жжения и покраснений оттирает чем-то с рук засохшую слоями кровь. Вода вбирает её, словно хлопок. И с каждым движением становится всё темнее. Плошку меняют. Мо Вэйюй опускает руки в чистую пенистую жидкость. Вода идёт рябью, но не становится красной. Правда, ему всё кажется, что, если ещё немного потереть, он наконец ототрёт… — Молодой человек, — старик тронул Мо Жаня за плечо, — всё, всё, достаточно… не переусердствуйте. Вот. И ему протянули иглу, снабдив пояснением, которого не хватало: — Её нужно воткнуть в сердце. Этого ведь не может хватить, правда? Ни один разумный, здравомыслящий человек не сможет даже предположить, зачем втыкать кому-то в сердце золотую иглу. Вокруг Мо Жаня все так спокойны, будто каждый день втыкают что-то кому-то в сердце. Не мог же он быть единственным, кто не знает об этой процедуре? Мо Вэйюй, сам не осознавая степени своего отчаяния, взглядом ухватывается за сведённые к переносице брови Хуа Бинаня и стекает к его глазам, вниз, к земле, и сжимает в руке холодную длинную иглу. Еще немного, и она разрежет его ладонь не как лезвие, а по всей плоскости сразу. Снимет с ладони слой кожи, который почти удалось оттереть. Пань Эйнгуо медленно, слой за слоем раскрывал одежды Чу Ваньнина, оголяя его грудь. Учителю, наверное, так холодно. Хуа Бинань подался корпусом чуть вперёд, привстал и сместился к Мо Жаню. — Левую руку. Ну? Мо Вэйюй зачем-то вытянул левую руку, демон схватил его за запястье и положил ладонью прямо на грудь Чу Ваньнина. Холодную грудь. Словно промёрзшая почва, из которой уже не суждено ничему взойти. Хуа Бинань что-то прощупывал, добела продавливая и так бледную кожу. Наконец уткнул в неё два пальца. — Сюда. Указательный и средний. Мо Вэйюй состыковал свои пальцы с пальцами демона. — Увереннее, — скомандовал тот. — Зачем это всё? Мо Жань сдаётся. Не может вынести. На него смотрят с долей презрения, разочарования и отдалённого мутного понимания. — Игла поможет удержать души в теле. Если вдруг… — Хуа Бинань осёкся на полуслове, — без вдруг. Это стандартная процедура. Её делают при любых особо опасных травмах, чтобы не дать пострадавшему умереть, пока мы боремся за его жизнь. — Значит, он не умрёт. — Не умрёт. — Ты обещаешь? Мо Жань поднимает глаза и встречается с демоном взглядом. Это не столкновение, не сражение, не удар клинков. Это — протянутая рука, ожидающая, что её пожмут. — Да. Взгляд Хуа Бинаня дрожит. Через его глаза доносятся крики цикад уже не песнью, а воем. Словно соки из растений они, эти внутренние цикады, не живущие в реальном мире, а обитающие только в человеческой душе, способны высасывать жизнь. Из взгляда, действий, мыслей и голоса. И Хуа Бинань полностью отрешённо, будто и не самостоятельно это произнося, вновь скомандовал: — Пронзай. Влей в иглу энергию и пронзи сердце между точками, на которых стоят твои пальцы. Первый шаг обязательно нужно сделать. Неотъемлемый шаг. Даже со знанием, что Чу Ваньнин не умрёт, иглу обязательно нужно воткнуть. Это не перестраховка, это такое же необходимое действие, как и мытьё рук, как вежливость или приём пищи. Ты делаешь это каждый раз, зная, что ничего не случится, если один раз пропустишь. Но чем больше раз пропустишь, тем скорее и внезапнее могут оказаться для тебя последствия. Дело случая, удачи или, если угодно, судьбы. Хуа Бинань в судьбу не верит. Мо Вэйюй упёр конец иглы в кожу прямо между его пальцами. Хуа Бинань чуть поменял наклон: игла должна входить под прямым углом, никак иначе. — Согни руку в локте, чтоб игла была продолжением твоей руки, крепко обхвати рукоять. Или привстань. По-другому ты не сможешь или плохо сделаешь. Мо Жань приподнялся, становясь на колени. Теперь он может вытянуть руку, в которой держит иглу. Хуа Бинань вернулся на прежнее место и аккуратно завёл руки под голову Чу Ваньнина, держа её так, как придерживают обычно у новорождённых детей, у которых шея ещё не окрепла достаточно. — Давай. Мо Жань не слышит. Он чувствует это. Чувствует, как дрожь проходит от Хуа Бинаня через всё тело, вены, артерии, мышцы и нервы Чу Ваньнина прямо к игле, концентрируется на ней и въедается под кожу Мо Вэйюя. Этот импульс нужно остановить. Одним-единственным шагом, первым и для самого Мо Жаня последним. Дальнейшее от него не зависит. Да. От него зависит только то, выживет ли Чу Ваньнин. Это ему так передали всю ответственность? Мол, ты неправильно пронзил сердце своего Учителя иглой, потому мы ничего не смогли сделать. Его душа вылетела из тела, её не остановили, не задержали. В этот раз ты не сможешь спуститься в Ад, ничего не исправишь, Мо Вэйюй. Именно от тебя сейчас зависит, умрёт ли Чу Ваньнин или останется жить. У тебя нет права на ошибку. Ты слишком часто ошибался. Белеет кожа на костяшках. Никто не говорил, как именно пронзать — мягко и медленно или наоборот? Мо Жаню в целом никогда не давали разъяснение ни к чему в жизни. Приходилось как-то самому со всем разбираться. Чу Ваньнин был тем, кто готов тратить время на каждую ошибку Мо Жаня, терпеть каждую жалкую попытку до того мига, пока не начнёт получаться. Может, он и был где-то чересчур строгим, но строгость эта всегда справедлива. И сейчас этот сильный возвышенный человек перенесёт всё то, что делает его глупый ученик. Такому ведь Учитель не учил. А теперь он заперт в тюрьме собственного бессознательного тела и не может как-то помочь или направить. Мо Вэйюй давит на наконечник иглы, та входит в тело, словно под кожей совершенно ничего нет — свободно, почти падая. Страшно надавить на неё — внутри нет никакой опоры. И вот несколько мгновений спустя игла что-то протыкает уже внутри. Но что-то не совсем естественное. Что-то, до чего не так-то просто достать руками. Игла проходит сквозь это нечто, будто через скопление молний, бьющих в разные стороны, но всегда проходящих через иглу. Игла дрожит под их напором, Мо Жань сжимает рукоять сильнее, боясь отпустить её. Боясь, что она сейчас выскочит из груди Чу Ваньнина, а затем вылетит и его душа. Давно Мо Вэйюй не чувствовал такого страха. Сейчас же состоит из него полностью. И нет времени на раздумья, Мо Вэйюя ведь даже не спросили. Ему всучили эту иглу так, будто он только за этим здесь и был. Сквозь пелену навязчивых мыслей, заглушающих внешний шум, Мо Жань различает самый близкий к нему голос. — Зачем? — спрашивает Хуа Бинань. Ему из-за спины Мо Жаня отвечает старческий голос: — Не всё имеет простое объяснение. Но душе всегда проще, когда её держит тот, ради кого она готова и сама держаться… Ну всё, всё… — Пань Эйнгуо ласково похлопывает Мо Жаня по плечам, — отпустите иглу, молодой человек. Вы хорошо справились. Хорошо справились…