Через октаву

Ноябрь ворвался в город резким, пронизывающим ветром. Деревья окончательно сбросили листву, и теперь их черные, мокрые ветви царапали низкое серое небо, словно пытаясь вымолить у него немного солнца. В «Арт-Гармонии» вовсю шла подготовка к отчетному концерту, намеченному на конец декабря. Атмосфера накалилась до предела: бесконечные репетиции, подгонка костюмов, споры о программе. За прошедший месяц Лаура окончательно утвердилась в роли руководителя. Девочки привыкли к ее строгости и даже начали уважать — за профессионализм, за то, что она не давала поблажек никому, включая саму себя. Но одна деталь по-прежнему резала глаз всему коллективу: Лаура явно выделяла Машу. Это проявлялось во всём. Она задерживалась с Машей после репетиций, разбирая каждую ноту, каждый жест. Она приносила ей дополнительные материалы — распечатки статей о вокальной технике, записи мировых оперных див. Она критиковала ее чаще и жестче, чем остальных, но за этой критикой стояло не желание унизить, а требовательность скульптора, который видит в глыбе мрамора будущую статую. И остальные девочки, хоть и ревновали, понимали: Маша действительно талантливее. С этим трудно спорить. Но Маше от этого понимания было не легче. Она сидела на подоконнике в коридоре, болтая ногами и глядя в окно. Мимо пробегала Вика, таща за собой стойку с микрофоном. Где-то в конце коридора Соня и Алина спорили о тональности новой песни. Мари сидела рядом с Машей, листая ленту в телефоне. — Ты опять задерживаешься сегодня? — спросила Мари, не поднимая глаз от экрана. — Да, — коротко ответила Маша. — Лукина хочет разобрать третий акт арии. Говорит, я неправильно держу опору на верхних нотах. — Вы теперь каждый вечер вместе, — заметила Мари. В ее голосе не было осуждения, скорее констатация факта. — Как ты вообще выдерживаешь? Я бы уже сорвалась. Или поцеловала бы ее. Маша дернулась и чуть не свалилась с подоконника. — Мари! — А что такого? — Мари пожала плечами, невозмутимо продолжая скроллить ленту. — Ты сохнешь по ней уже месяц. Она сохнет по тебе — это даже я вижу, а у меня зрение минус три. Может, хватит ходить вокруг да около? — Никто по мне не сохнет, — сквозь зубы процедила Маша. — Она — профессионал. Она видит во мне только голос и потенциальную карьеру. И вообще, даже если бы... это невозможно. Она мой преподаватель. — Ой, да ладно, — Мари наконец оторвалась от телефона и посмотрела на подругу. — Вы обе взрослые девочки. Ты через полгода школу закончишь. Она не какая-то там старуха, ей двадцать шесть. Разница в девять лет — это вообще ни о чем. — Дело не в возрасте! — Маша спрыгнула с подоконника и нервно заходила взад-вперед. — Дело в... в том, что я боюсь. Понимаешь? Боюсь, что ошибаюсь. Что мне это кажется. Что я сделаю шаг навстречу, а она посмотрит на меня как на глупую влюбленную дуру и скажет: «Мария, вы неправильно поняли, это просто педагогика». И я тогда просто умру от стыда. Мари задумчиво покачала головой. — А что, если она скажет: «Я тоже это чувствую»? Ты не думала о таком варианте? Маша замерла у окна. Думала ли она об этом? Каждую ночь. Каждую проклятую ночь она лежала без сна и представляла себе этот разговор. Представляла, как Лаура смотрит на нее — без своих дурацких очков, без маски строгой учительницы. Представляла, как тянется к ней, как касается ее щеки, как... — Маша? — голос Мари вырвал ее из фантазий. — Не знаю, — честно ответила Маша. — Я ничего не знаю. Давай просто пойдем на репетицию. Репетиция в тот день была особенно тяжелой. Лаура была раздражена — ей позвонили из администрации и сообщили, что московский продюсер, на которого она так рассчитывала, перенес визит на январь. Это означало, что на отчетном концерте его не будет. Все ее планы по продвижению Маши летели к черту. Она срывалась на всех по очереди. Соня получила выговор за опоздание, Алина — за незаученный текст, Вика — за то, что слишком громко дышала в микрофон. Даже всегда невозмутимая Мари получила замечание за «отсутствие эмоциональной вовлеченности». Но больше всего досталось Маше. Лаура останавливала ее каждые два такта, заставляя повторять одно и то же снова и снова. — Фальшиво! — резко бросала она, не глядя на Машу. — Еще раз. Маша начинала снова. Ее голос звучал идеально, это слышали все в классе. Но Лауре, казалось, было мало. — Всё равно не то! Ты не чувствуешь текст, Третьякова. Это ария о потере, о боли, а ты поешь как соловей в майском саду. Где трагедия? Где надрыв? — Я стараюсь, — тихо ответила Маша, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я не могу петь о том, чего не чувствую. — Тогда научись чувствовать! — отрезала Лаура, ударяя по клавишам. — Или уступи место тому, кто сможет! В классе повисла мертвая тишина. Маша застыла у рояля, ее руки, державшие ноты, мелко дрожали. Никто никогда — никогда! — не говорил ей таких слов. Она была звездой, примой, лучшей. А теперь ее при всех смешивали с грязью. Мари дернулась было вступиться, но Маша остановила ее взглядом. Медленно, очень медленно она положила ноты на рояль, развернулась и вышла из класса. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого крика. Лаура поняла, что перегнула палку. В наступившей тишине она слышала только биение собственного сердца. Надо было бежать за Машей, извиняться, объяснять. Но она не могла. Не перед всеми. — Репетиция окончена, — сухо сказала она. — Все свободны. Девочки молча собрали вещи и вышли. Мари задержалась в дверях, бросив на Лауру взгляд, полный такой ледяной ярости, что та поежилась. — Если вы еще раз так с ней заговорите, — негромко, но отчетливо произнесла Мари, — я пойду к директору и расскажу о том, что здесь происходит. О ваших «особых занятиях». О том, как вы на нее смотрите. Вы меня поняли? Лаура побледнела, но выдержала взгляд. — Поняла, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Этого больше не повторится. — Очень на это надеюсь, — бросила Мари и вышла, хлопнув дверью. Лаура осталась одна. Она опустилась на стул, сняла очки и закрыла лицо руками. Всё шло не так. Всё рушилось. Она пыталась сделать как лучше, но получалось только хуже. Она хотела подтолкнуть Машу вверх, но толкнула ее в пропасть. Маша сидела в раздевалке на той же скамейке, что и месяц назад, и смотрела в одну точку. Слез не было — только пустота и обида. Она не понимала, за что. За что Лаура так с ней? Ведь она старалась. Она работала больше всех. Она приходила по утрам, репетировала до хрипоты, слушала каждое ее слово. И в ответ получала только холод и жестокость. Дверь открылась. Маша ожидала увидеть Мари, но на пороге стояла Лаура. Без очков, с покрасневшими глазами, с выражением такого раскаяния на лице, что у Маши перехватило дыхание. — Можно? — тихо спросила Лаура. Маша пожала плечами, не глядя на нее. Лаура прошла и села на скамейку — не рядом, а на расстоянии, чтобы не нарушать личное пространство. — Я пришла извиниться, — начала она, и голос ее звучал глухо, надломленно. — То, что я сказала на репетиции... это было непростительно. Ты не заслужила такого отношения. Ты — лучшая ученица, которая у меня когда-либо была. И дело не только в твоем голосе, Маша. Дело в тебе самой. В твоей силе, твоем упрямстве, твоей... искренности. Маша молчала. Она боялась, что если откроет рот, то либо расплачется, либо наговорит гадостей. — Я была неправа, — продолжила Лаура. — Я сорвалась на тебе из-за своих проблем. Это непрофессионально. Я понимаю, если ты больше не захочешь со мной работать. — Почему? — вдруг спросила Маша, и голос ее прозвучал хрипло. — Почему вы это делаете? Почему вы меня то приближаете, то отталкиваете? Чего вы хотите от меня? Лаура замерла. Вопрос повис в воздухе, как топор. Она могла бы соврать. Могла бы сказать что-то про педагогические методики, про воспитание характера. Но она не хотела больше врать. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, — медленно произнесла она, глядя не на Машу, а куда-то в пол. — И я хочу... быть частью этого счастья. Маша резко подняла голову. Ее глаза, еще секунду назад тусклые, вспыхнули. — Что это значит? — прошептала она. Лаура глубоко вздохнула. Это был момент истины. Либо она сейчас всё испортит окончательно, либо... — Это значит, что ты для меня больше, чем ученица, — сказала она, поднимая взгляд и встречаясь с Машей глазами. — Я не знаю, когда это началось. Может, в тот день, когда ты смахнула мои ноты на пол. Может, когда я услышала, как ты поешь одна в пустом классе. Но с каждым днем я думаю о тебе всё больше. И это... это выходит за рамки профессиональных отношений. Тишина. Слышно было только, как капает вода в душевой и где-то далеко хлопают двери. — Вы... вы серьезно? — голос Маши дрожал. — Серьезно, — Лаура смотрела ей прямо в глаза. — Я понимаю, что это неправильно. Что я твой преподаватель. Что тебе семнадцать. Что у меня могут быть большие проблемы. Но я больше не могу это скрывать. Ты имеешь право знать. Маша встала со скамейки и подошла к Лауре. Остановилась в шаге от нее, глядя сверху вниз. Ее лицо было бледным, но в глазах горело что-то новое — не гнев, не обида, а надежда. — Я тоже, — еле слышно произнесла она. — Тоже думаю о вас всё время. Я не знала, что это. Думала, ненависть. А это... не ненависть. Совсем нет. Она протянула руку и осторожно, будто боясь обжечься, коснулась щеки Лауры. Кожа была теплой и чуть влажной — то ли от слез, то ли от напряжения. Лаура замерла, не смея дышать. Прикосновение было легким, как крыло бабочки, но оно пронзило ее насквозь. — Маша... — выдохнула она. — Не говорите ничего, — попросила Маша, убирая руку. — Пожалуйста. Я просто... мне нужно время. Чтобы осознать. Чтобы понять, что мы будем делать дальше. — Конечно, — Лаура кивнула, чувствуя, как сердце разрывается от нежности и страха одновременно. — Я подожду. Я готова ждать столько, сколько нужно. Маша отступила назад. Ее щеки порозовели, на губах появилась робкая, неуверенная улыбка. — Я пойду, — сказала она. — Завтра увидимся на репетиции. И... Лаура Альбертовна... — Можно просто Лаура, — перебила Лукина, и ее собственные губы дрогнули в ответной улыбке. — Когда мы одни. — Лаура, — повторила Маша, словно пробуя имя на вкус. Оно звучало непривычно, но приятно. — Хорошо. Тогда... до завтра, Лаура. И она вышла, оставив Лауру в пустой раздевалке, где еще витал запах ее шампуня и где воздух, казалось, стал немного теплее. Выйдя из центра, Маша сразу же позвонила Мари. Руки тряслись, голос срывался, но она говорила и говорила — взахлеб, перескакивая с одного на другое. О том, что Лаура призналась. О том, что она тоже призналась. О том, что они почти... почти поцеловались. — Почти? — возмутилась Мари. — Ты стояла в шаге от нее, положила руку на ее щеку и не поцеловала?! Третьякова, ты — трусиха! — Я не трусиха! — возмутилась Маша, но тут же рассмеялась. — Я просто... это было слишком волнительно. Я боялась, что всё испорчу. — Ты и так всё испортила! — притворно застонала Мари. — Ладно, давай разбираться. Что ты сейчас чувствуешь? Маша задумалась, глядя на серое небо. В голове была каша, но где-то в глубине души разгорался теплый, яркий огонек. — Я чувствую, что счастлива, — призналась она. — Впервые за долгое время. Мне страшно, Мари. Очень страшно. Но это приятный страх. Как перед выходом на сцену. — Это и есть сцена, — философски заметила Мари. — Самая важная сцена в твоей жизни. Не запори ее. — Постараюсь, — улыбнулась Маша и сбросила звонок. Вечером Лаура снова позвонила Татьяне. Но на этот раз в ее голосе звучала не паника, а тихая, почти невесомая радость. — Я рассказала ей, — сообщила она. — Что?! — Татьяна чуть не выронила бокал с вином. — Ты призналась?! — Да. И знаешь что? Она сказала, что чувствует то же самое. В трубке повисла долгая, многозначительная пауза. Потом Татьяна шумно выдохнула. — Ну, подруга, ты влипла. Поздравляю. — Ты не ругаешь меня? — удивилась Лаура. — А есть смысл? — хмыкнула Полякова. — Ты уже всё решила. Осталось только понять, как вы будете выкручиваться. Формально ты пока ничего не нарушила — ну, признались друг другу, с кем не бывает. Но если начнутся реальные отношения... будь осторожна, Лора. Ради вас обеих. — Я буду, — пообещала Лаура. — Мы будем очень осторожны. Она положила трубку и подошла к окну. Дождь прекратился, и сквозь облака робко проглядывали первые звезды. Где-то там, в другом конце города, Маша, возможно, тоже смотрела на это небо. «До завтра, Лаура», — сказала она. «До завтра, Маша», — прошептала Лаура в темноту. И это «завтра» вдруг наполнилось таким смыслом, таким обещанием, что сердце забилось чаще. Всё только начиналось. Следующий день начался для Маши с ощущения нереальности происходящего. Она проснулась раньше будильника, в половине шестого утра, и первая мысль была: «Лаура». Не «Лаура Альбертовна», не «Лукина», а просто Лаура. И от этого имени по телу разливалось тепло, как от горячего чая в холодное утро. Она лежала в постели, глядя в потолок, и прокручивала в голове вчерашний разговор. Лаура призналась ей. Лаура, строгая, неприступная, идеальная Лаура, сказала, что Маша для нее — «больше, чем ученица». Это было похоже на сон. Но холодок в груди, сладкий и тревожный одновременно, напоминал: это реальность. Маша встала, подошла к зеркалу и критически осмотрела себя. Растрепанные волосы, опухшие со сна глаза, след от подушки на щеке. И тем не менее она улыбалась. Улыбалась широко, глупо, счастливо, как человек, который только что выиграл в лотерею, но еще не знает, как потратить выигрыш. Она приняла душ, высушила волосы, надела любимую рубашку в мелкую клетку и джинсы. Перед выходом долго стояла перед зеркалом, решая, наносить ли макияж. Обычно она не красилась — не любила ощущение «штукатурки» на лице. Но сегодня почему-то захотелось. Совсем чуть-чуть: тушь, чтобы глаза казались выразительнее, и прозрачный блеск для губ. «Господи, я крашусь ради учительницы, — подумала она, усмехаясь своему отражению. — Докатилась». В «Арт-Гармонии» всё шло своим чередом. В коридорах толпились ученики, где-то играли на скрипке, где-то разучивали гаммы. Маша поднималась по лестнице на второй этаж, и с каждой ступенькой ее сердце билось всё быстрее. Она не знала, как будет выглядеть их встреча. Сделает ли Лаура вид, что ничего не было? Или, наоборот, как-то особенно посмотрит на нее? У дверей класса она столкнулась с Мари. Подруга сидела на корточках, прислонившись спиной к стене, и лениво жевала яблоко. — Привет, звезда, — усмехнулась Мари, поднимаясь. — Ну как ощущения после вчерашнего? Голова не кружится от успеха? — Заткнись, — беззлобно отмахнулась Маша, но щеки предательски покраснели. — Ты что здесь делаешь? До репетиции еще полчаса. — Караулю, — Мари загадочно улыбнулась. — Твоя ненаглядная пришла в семь утра. Сидит там одна, нервничает. Я заглянула — она аж подпрыгнула, когда дверь скрипнула. Видимо, ждала кого-то. Маша почувствовала, как сердце ухнуло в пятки. — И что ты ей сказала? — Ничего. Сделала вид, что ищу забытую тетрадку, и вышла. Но ты бы видела ее лицо! Такое разочарование, когда она поняла, что это я, а не ты. Честное слово, я чуть не расхохоталась. Маша закусила губу, пытаясь сдержать улыбку. Потом решительно тряхнула головой и взялась за дверную ручку. — Я пошла. — Давай-давай, — напутствовала Мари, легонько подталкивая ее в спину. — И не забудь на этот раз ее поцеловать! — Мари!!! Но дверь уже открылась, и Маша вошла в класс. Лаура действительно сидела за роялем. Но, вопреки своему обыкновению, она не играла и не просматривала ноты. Она просто сидела, положив руки на колени, и смотрела в окно. На ней был темно-синий костюм, который очень шел к ее глазам, и Маша невольно отметила, что она выглядит... красивой. Не просто строгой и подтянутой, а именно красивой. В утреннем свете ее шатеновые волосы отливали медью, а лицо без привычного напряжения казалось моложе и мягче. — Доброе утро, — тихо сказала Маша, закрывая за собой дверь. Лаура вздрогнула и повернулась. Их взгляды встретились. И на мгновение мир замер. — Доброе утро, Маша, — ответила Лаура, поднимаясь. Ее голос звучал ниже обычного, с легкой хрипотцой, которая выдавала невысказанные эмоции. — Ты рано. — Я хотела поговорить, — Маша прошла вглубь класса, остановившись у рояля. — До того, как все соберутся. — Я тоже, — призналась Лаура, и Маша увидела, как она нервно теребит край рукава. — Я всю ночь не спала. Думала о... о вчерашнем. О том, что я сказала. И о том, что ты сказала. — И какие выводы? — спросила Маша, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. Лаура обошла рояль и встала напротив. Близко, но не слишком. На расстоянии вытянутой руки. — Вывод такой, что мы обе в сложной ситуации, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Я не хочу навредить тебе. Ни твоей карьере, ни твоей репутации. И я не хочу потерять работу. Поэтому я предлагаю... не торопиться. Маша почувствовала укол разочарования, но постаралась не подать виду. — Что значит «не торопиться»? — Это значит, что на людях мы ведем себя как раньше. Преподаватель и ученица. Никаких лишних взглядов, никаких прикосновений, никаких намеков. Даже перед девчонками. Особенно перед ними. — А когда мы одни? — тихо спросила Маша. Лаура помолчала, глядя в окно. Потом снова повернулась к Маше, и в ее глазах было столько нежности, что у девушки перехватило дыхание. — Когда мы одни... — Лаура сделала шаг вперед. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. — Когда мы одни, я хочу быть просто Лаурой. Женщиной, которая... испытывает к тебе очень сильные чувства. Маша подняла руку и осторожно коснулась лацкана ее пиджака. Ткань была мягкой, дорогой на ощупь. — Вы... ты даже не представляешь, как я мечтала это услышать, — прошептала Маша, и голос ее предательски дрогнул. — Я думала, что схожу с ума. Что это всё мне кажется. — Тебе не казалось, — Лаура накрыла ее ладонь своей. Ее кожа была прохладной, а прикосновение — осторожным, словно она боялась спугнуть. — Ты мне очень нравишься, Маша. Как человек. Как женщина. Как... всё. Они стояли так — близко, но не в объятиях, касаясь только руками. Этого было достаточно, чтобы сердце колотилось как бешеное, чтобы воздух стал плотным и горячим. Маша чувствовала легкий аромат духов Лауры — тот самый, с нотками жасмина, который она запомнила еще в тот дождливый день. Ей хотелось уткнуться носом в изгиб ее шеи и просто стоять так вечность. — Можно я тебя обниму? — спросила она, и голос прозвучал по-детски робко. Вместо ответа Лаура сама притянула ее к себе. Объятие было осторожным, почти целомудренным — одна рука на спине, другая на затылке, пальцы путаются в светлых прядях. Маша зажмурилась, прижимаясь щекой к мягкой ткани жакета, и почувствовала, как Лаура целует ее в макушку. Поцелуй был легким, как дуновение ветра, но от него по всему телу разлилось такое тепло, что захотелось плакать. — Я так долго этого ждала, — прошептала Маша куда-то в плечо Лауры. — Так долго. — Я тоже, — ответила Лаура, и Маша почувствовала, как ее пальцы чуть сильнее сжимаются на спине. — Прости меня за всё. За то, что была резкой. За то, что кричала на тебя. Я просто не знала, как справиться с тем, что чувствую. — Ты и сейчас кричишь иногда, — тихо усмехнулась Маша, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо Лауры. — Но я уже привыкла. Лаура улыбнулась — той самой редкой, настоящей улыбкой, которую Маша видела лишь пару раз. И от этой улыбки в груди разливалось счастье. — Обещаю кричать реже, — сказала она, убирая прядь волос с лица Маши. Жест был интимным, собственническим, от которого у обеих перехватило дыхание. — Но на репетициях спуску не дам. — И не надо, — Маша покачала головой. — Мне нужна именно ты. Строгая, требовательная. Ты заставляешь меня расти. И... я хочу, чтобы ты была мной горда. — Я уже горжусь тобой, — серьезно ответила Лаура. — С самого первого дня. Они еще немного постояли молча, просто глядя друг на друга, словно пытаясь запомнить этот момент, эту минуту, когда всё наконец встало на свои места. Потом где-то в коридоре раздались шаги, и Маша нехотя отступила, возвращаясь на безопасное расстояние. — Скоро начнется репетиция, — сказала она деловым тоном, но глаза ее улыбались. — Какая у нас сегодня программа? Лаура поправила очки, возвращая себе привычный строгий вид. Но в уголках губ всё еще пряталась улыбка. — Сегодня работаем над ансамблем. И над твоей арией. У нас осталось три недели до концерта. — Я буду стараться, — пообещала Маша. — Я знаю, — ответила Лаура, и в ее голосе прозвучала такая уверенность, что Маша снова чуть не расплылась в улыбке. Репетиция прошла на удивление продуктивно. Девочки — даже те, кто вчера стал свидетелем скандала, — заметили перемену в атмосфере. Лаура была строгой, но уже не резкой. Маша работала с полной отдачей, но без прежнего напряжения. Что-то изменилось между ними, и это «что-то» словно разрядило воздух во всем коллективе. Мари, сидевшая в углу с гитарой, время от времени бросала на Машу выразительные взгляды. Маша в ответ показывала ей кулак, но глаза ее смеялись. Настоящий разговор между подругами состоялся позже, в кафе. — Ну колись, — потребовала Мари, пододвигая к Маше кружку с горячим шоколадом. — Что у вас было до репетиции? Ты вошла в класс на полчаса раньше и вышла оттуда с таким лицом, будто тебя нимбом наградили. — Мы просто поговорили, — Маша отпила шоколад, пряча улыбку за кружкой. — «Просто поговорили», — передразнила Мари. — Третьякова, я тебя насквозь вижу. У тебя губы припухшие и глаза блестят. Вы целовались? — Нет! — Маша аж поперхнулась. — Честное слово, нет. Мы... обнялись. И она меня поцеловала в макушку. — В макушку? — Мари разочарованно закатила глаза. — Вы два взрослых человека, которые сохнут друг по другу уже месяц, и максимум, на что вы способны — это поцелуй в макушку? Да в детском саду и то страстнее целуются! — Мари, ну правда! — Маша покраснела до корней волос. — Мы решили не торопиться. На людях мы вообще должны вести себя как ни в чем не бывало. Это вопрос безопасности. — А, ну да, конспирация, — Мари сделала серьезное лицо. — Шпионские игры. Тайные встречи. Зашифрованные послания в нотах. — Смейся-смейся, — проворчала Маша. — Посмотрим, что ты запоешь, когда влюбишься в кого-нибудь недоступного. — Я влюблюсь исключительно в свободного, богатого и совершеннолетнего, — гордо заявила Мари. — Но за тебя я рада. Правда, Маш. Я давно не видела тебя такой... счастливой. Даже когда ты на конкурсах первые места занимала, ты так не сияла. Маша отставила кружку и серьезно посмотрела на подругу. — Знаешь, это действительно другое. Конкурсы — это азарт, адреналин. А с ней... с ней я чувствую себя в безопасности. Как будто я могу быть собой — настоящей, со всеми своими проблемами и тараканами, — и она примет меня. Понимаешь? — Понимаю, — мягко кивнула Мари. — Береги это. Вечером Лаура снова сидела на кухне с телефоном. Татьяна Полякова, казалось, уже смирилась с ролью личного психоаналитика. — Мы обнялись, — доложила Лаура. — И я поцеловала ее в голову. — В голову? — Татьяна расхохоталась. — Лаура, тебе двадцать шесть, не шестьдесят! Какой поцелуй в голову? Ты что, ее благословляешь на подвиги? — Таня! — возмутилась Лаура, но смех подруги был заразителен, и она тоже улыбнулась. — Я не могла по-другому. Это было... правильно. Она пришла ко мне, спросила разрешения обняться. Знаешь, как это трогательно? Она, которая никогда не спрашивает разрешения, которая всегда всё делает наперекор, вдруг такая уязвимая и открытая. Я боялась ее спугнуть. — Ладно, романтик ты наш, — отсмеявшись, сказала Татьяна. — Но знаешь, я начинаю верить, что у вас что-то серьезное. Я-то думала, это просто интрижка, а тут прямо... Шекспир отдыхает. — Я тоже боюсь, Таня, — тихо призналась Лаура. — Боюсь, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что завтра я проснусь, и окажется, что ничего этого не было. — Не окажется, — успокоила ее Полякова. — Ты это заслужила, Лор. Ты всю жизнь была одна, всю жизнь отказывала себе в чувствах. Может, именно эта девочка — твой шанс на счастье. Дай себе разрешение быть счастливой. Лаура попрощалась и положила телефон. В комнате было темно и тихо. Она подошла к арфе, стоявшей в углу, и провела пальцами по струнам. Раздался тихий, вибрирующий аккорд. Лаура улыбнулась. «Дай себе разрешение быть счастливой». Кажется, она наконец была готова это сделать.