All eyes on me now

– Хонджун! Я люблю тебя! – девчонка кричала из первых рядов прямо под сценой. Ему было не различить её лица, но он подмигнул куда-то в её сторону и широко усмехнулся. Овации больше походили на вопли, но восторженные – это главное. Стадион гудел, пока они плавно-спешно двигались к краю сцены. Музыка стихла в перерыве между песнями – у них было меньше минуты, чтобы отдышаться. Снизу, впереди, наверху простиралась зовущая толпа. За ней не слышно было стука в ходуном ходящей груди. Хонджун встал в фирменную позу – готовились к Wonderland. В глаза ударил белый жаркий свет. В ухе прострелило звоном. Хонджун приложил холодные пальцы к виску – не поможет. Он нахмурился, но становилось только хуже – череп будто сверлило. Это ничего – не впервые. Но раньше не было так… Рёв толпы потихоньку заглушал звон. Насколько вообще снаружи можно подавить то, что разрывает изнутри. Музыка заиграла. Хонджун хотел сглотнуть. Ему нужно было начинать и громко, но стенки горла ссохлись. Он не мог контролировать даже собственную слюну. Чёрт. Хонджун перехватил в скользких ладонях микрофон, как мог близко поднёс ко рту. Он всегда так много весил? – All eyes on me now… – насильно вырвал он из груди. На глазах проступили слёзы. – If you still doubt mine… – он задыхался. Голова вдруг стала тяжёлой. Он понял, что больше не слышит себя. Хонджун продолжал, надеясь, что издаёт хоть какой-то звук. По краям подступала темнота. Только не сейчас! На губах металлический вкус – он едва ли не михал микрофон в рот. Связки болели как от истошного крика. Пожалуйста, пусть всё станет нормально… Тело вело. Он интуитивно переступал ногами – то ли мышцы помнили хореографию, то ли искали опору. Над коленями кто-то пробил молотком. Ног он больше не чувствовал. Он забыл слова. Вокруг него двигались. Он просто стоял. Вдох. Что толку? Рёбра туго сдавили лёгкие. Воздух не пройдёт. Он уронил микрофон. Понял по звону хуже, чем в голове. Больше ничего не видно. Спина ударилась об пол. Кто-то держал его затылок. Тело трясли или оно тряслось само. Он хотел бы подняться, правда хотел – он же дотерпит до конца. Где-то был воздух – если только он поднимет к нему лицо… Его хватали за плечи, что-то говорили, но сквозь ватный слой музыки чужим словам не дойти. Сзади его обнимала темнота. Хонджун не мог с ней больше бороться.

***

Белые лица отливали болезненной синевой в свете больничных ламп. В бесконечном коридоре остро витал запах антисептика. Казалось, он должен был притупить любые физические ощущения, но на деле только раззадоривал собиравшуюся в груди нервозность. Остальные сбились в плотную кучку на скамейке – выглядели абсурдно в коже и рюшах в таком безакцентном месте. Им не обязательно было ехать всем вместе, но по-другому никак. Возможно, позже их отчитают за непрофессионализм и сорванное выступление, но… Сейчас на всё это плевать. Всем им. Сонхва стоял от остальных чуть поодаль. Упирался затылком в гладкую холодную стену. Сан накрывал пледом Уёна, высматривал кого-то – врача ли, медсестру. Сонхва даже не надеялся, что с ними кто-то из медперсонала станет считаться. Для таких вещей всё же есть менеджеры. Но даже им не разрешили войти. Сонхва решил просто буравить взглядом дверь, пока на ней не появится дырка. Справлялся он пока неплохо. Дверь чуть отворилась – Сонхва тут же отлип от стены. Понял, что ноги его едва держат, но подлетел к показавшемуся из проёма врачу быстрее всех. Лицо его было багровое, раздражённое. Не к добру. – Что с ним? - Сонхва забыл даже, что говорить должен по-английски. Врач рассеянно поднял на него взгляд, заметно смягчился. Пахнуло смесью успокаивающих лечебных трав. Но Сонхва это только подначивало. – Могу я поговорить с вами? Вы его друг? – спросил врач по-корейски. Сонхва показалось, что в голосе его прозвучали сочувствующие нотки. Ему стало не по себе. Он нервно кивнул, и они отошли чуть дальше по коридору. Менеджеры взволнованно смотрели в их сторону, но не вмешивались. Пока. – Вы знаете, какие препараты он принимает? – врач внимательно всматривался в лицо Сонхва. Тот же пытался основательно переварить вопрос: – Ну… Не то что бы он не догадывался о причинах произошедшего сегодня, но… Пока что он не испытывал ничего похожего на облегчение. Он всегда знал, что из-за этих таблеток когда-нибудь случится что-то ужасное, но теперь места для “я же говорил” не находилось. Врач вздохнул: – Это ингибиторы последнего поколения. Вы знаете, что это значит? – пауза затянулась на вечность. – Рано или поздно, не мне, так другому доктору в другой больнице… Однажды придётся иметь дело с трупом. Тишина. Травы. Антисептик. Лампы. Холод. Врач-кореец. Как им с ним повезло. Руки болтались отдельно от тела. Больно задевали бёдра. Не было в них смысла. Ни в руках его. Ни в нём самом, раз он всё это допустил. – Но… – Его состояние пока поправимо, – Сонхва облегчённо выдохнул. – Я провёл с ним на этот счёт беседу, – врач нахмурился. Несложно представить, как примерно прошёл тот диалог. – С такими препаратами не шутят. Я объяснил ему ситуацию. И знаете, что он мне ответил? “Когда меня уже выпишут? Мне нужно работать”, – врач неверяще качал головой. Сонхва даже не удивился. – Он должен послушать хоть кого-то, если доктора не слышит – родителей, друзей… Сонхва много раз задавался вопросом, как Хонджун доставал препараты будучи подростком. По части воспитательной беседы он не ставил бы на родителей. – Партнёра… – Что? – Сонхва поперхнулся. Врач отвлёкся от загибания пальцев: – Я говорю, ему стоит поговорить со своим партнёром. – У него нет партнёра, – в контексте Хонджуна это слово звучало глумливо-инородно. Настолько, что Сонхва отчего-то становилось тяжело дышать. Он не мог даже представить, чтобы у Хонджуна кто-то появился, разве что… – Простите. В таком случае я неправильно вас понял, – произнёс он без обиняков, но глядя всё-таки с подозрением. Сонхва вдруг стало жарко. Он правда так подумал? Люди так думают, видя их вдвоём? – Я поговорю с ним, – отрезал Сонхва, скорее давая понять самому себе, что тема исчерпана. Врач опять вздохнул: – Мистер?.. – Пак. – Мистер Пак, боюсь, что мало здесь будет одного разговора, – он теперь Сонхва не доверял? – Порой стоит обратиться в специальные клиники, где помогают людям с зависимостями, но у меня на это нет полномочий, так что… Он говорил, как мог, обтекаемо, но постепенно детали для Сонхва складывались в единую картину. Она его злила. – Вы его в рехаб положить предлагаете?! Он не наркоман! Он просто… – Запутался. Я понимаю. Многие путаются, когда речь идёт о принятии себя, – он говорил это так просто, а у Сонхва сами собой сжимались кулаки. Его кулаки. – Родился в теле омеги, чувствует себя альфой. У нас в Штатах это на каждом шагу… Но вот, что я вам скажу, мистер Пак. Даже у нас такие препараты находятся в списках запрещённых. Будь досмотр на таможне чуть более строгим или же будь я не столь “равнодушным”, ваш друг мог бы сидеть сейчас в изоляторе. И, возможно, это был бы даже не худший исход. Он дал Сонхва время осмыслить, что только что сказал. Лучше бы не давал. – У него был только один выход – обезболивающие препараты во время критических периодов, – течки, он говорил о них. – Но они конфликтуют с теми препаратами, что он принимал самостоятельно. На данным этапе нет ничего, что в дальнейшем могло бы облегчить его муки. Кроме естественных способов. Вы же альфа, верно? Сонхва угукнул. Он не хотел понимать, к чему тот клонил. – Пока из организма не выведется весь токсин, я бы не рекомендовал ему лечение даже от простуды. Один неверный шаг, и бесплодие – малое, чем можно будет ограничиться. Всего вам хорошего, мистер Пак, – закончил он свою мрачную речь. – Я приду к нему через час. Надеюсь мы с вами друг друга поняли. И он ушёл. Вот так просто. Сонхва, конечно, его понял. Но Хонджун не поймёт. Он должен будет потерпеть без препаратов и поддержки. Мало быть альфой рядом с омегой в “критические периоды”. То, о чём говорил врач, Хонджуна убьёт. Куда вероятнее, чем передозировка. – Что сказал доктор? – Сонхва подпрыгнул на месте. Напротив него стоял Сан. Позади – все остальные. – Всё будет хорошо, – Сонхва сам не знал, врал ли. Но сумел выдавить для них ободряющую улыбку – хоть что-то. – Он просто переутомился. Сан прищурил глаза – во взгляде его не читалось привычного тепла: – Я хочу его увидеть. – Это невозможно, пока он не окрепнет. – Но ты к нему зайдёшь, – Сан не спрашивал. Это был факт. Сонхва пойдёт к Хонджуну. Именно он. Потому что так правильно. И Сан может его за это ненавидеть, но однажды он его поймёт. Возможно, не как друг. Как один альфа другого. – И ты говорил с врачом… – Я пропущу вас к нему, как только он почувствует себя лучше, – пообещал он, напрямую избегая Сана. Будто того и не было. Был потерянный Уён в пледе, был заплаканный Минги, был обнимающий его Юнхо… Они все послушно кивнули. С доверием, которого Сонхва сейчас не заслуживал. На Сана он так и не взглянул.

***

Палата выглядела как самая обычная, как из фильмов. Капельница, кровать на пульте управления, стандартные лампа, телевизор, серые занавески… Проблема была в том, кому она сейчас принадлежала. – Ну, вот тебе и all eyes on me now, – Хонджун весело замахал Сонхва, как только тот вошёл. Бодрился, выглядел так, будто ему на всё плевать. Выглядел как обычно. Но лицо было бледное, осунувшееся. Под глазами лежали тёмные тени. Сонхва их видел. Теперь ему казалось, на Хонджуне отпечаталась смерть. На прикроватной тумбочке равномерно пищала небольшая коробка. Из-под больничной рубахи к ней тянулись провода. Из левой руки торчала зелёная трубка. Хонджун тут же прикрыл её одеялом. – Это не смешно. Сонхва поставил рядом с кроватью стул. Он не хотел долбить им об пол так агрессивно, но больше ему ничего не оставалось. Поставил спинкой к кровати. Сел, перекинув по обе стороны ноги. Он никогда не сидел так. Хонджун, судя по невозмутимому взгляду, не замечал ничего необычного. – А по-моему, получилось забавно, – пожал он плечами так беззаботно, как при всех обстоятельствах мог только он. – Ну как текст песни сошёлся с… Сонхва не было смешно. Радостно за то, какой Хонджун “сильный” ему не будет. И наконец тот это понял: – Ты говорил с врачом, да? – Да, говорил, – кивнул Сонхва. – И ты тоже, насколько мне известно. Ты услышал, что он тебе сказал? – Ничего оригинального. Гастроэнтеролог в прошлом месяце говорил мне примерно то же про фаст-фуд, так что… – Хонджун! – Сонхва рявкнул. По-настоящему. Испугался сам себя, но должен был продолжать. Понимал по тому, как Хонджун, привыкший от него только к мягкости, ошеломлённо приоткрыл рот. – Ты лежишь здесь в капельницах и проводах! С угрозой летального исхода! От сраных таблеток, которыми с детства обжираешься! И ты правда считаешь, что картошка фри имеет на тебя тот же эффект? Хонджун нахмурился. Взгляд его ощетинился, но это только к лучшему. Сонхва его не боялся, а серьёзность им сейчас не повредит. – Вот именно, Сонхва, – собственное имя звучало сейчас как ругательство. – Я обжираюсь ими с детства и ни разу со мной ничего не случилось. У меня упало давление, ясно? Со мной такое бывает. Я просто перенервничал и… – И рухнул на концерте, – перебивать не входило в его привычку, но то, как Хонджун методично чеканил предложение за предложением, не оставляло ему выхода. – Сколько лет ты уже выступаешь? – Семь. – И как так вышло, что до сегодняшнего дня целых семь лет всё было хорошо? Раньше ты на концертах не падал. Наверное, такого и быть не могло, да? – он тут же замолчал. Хонджун теперь смотрел на него настороженно, почти напуганно. Сонхва не этого добивался. – Я не хочу на тебя давить, – добавил он тихо. Едва ли Хонджун ему поверил. – Никогда не хотел. Но тебе нужно бросить таблетки. Хотя бы на время. На всю жизнь. – Ради чего? – Хонджун не огрызался. Он выглядел так, будто действительно не понимал. – Что, прости? – Чего ради мне их бросать? – повторил он. Сонхва показалось, глаза его начали слезиться. Нет. Только не у него. – Чтобы всё, что я годами строил: карьера, репутация, да даже вы все… Чтобы всего этого не стало? Чтобы всё это разрушилось? – Ничего не разрушится. Сонхва хотел бы уметь быть таким же показательно-уверенным, каким Хонджун бывал раньше. До этого самого момента. Но Сонхва был уверен в одном: – Твоя карьера не разрушится, если ты прекратишь принимать таблетки… – Но без них я не смогу скрываться! – он закричал. Смотрел на Сонхва, как на круглого дурака, с глазами полными яростной истерики. – Тебе не нужно скрываться от нас, – сказал Сонхва наконец. К горлу подступала горечь. Глупо будет расплакаться самому, раз Хонджун себе не разрешает. – Там за дверью все себе места не находят. Сан убил бы меня за возможность быть тут с тобой… – Потому что я их вожак, – отмахнулся Хонджун. – Потому что ты наш друг! И мы тебя любим! И потому что я люблю тебя. Он не скажет. Никогда не скажет вслух. Хонджун прикусил дрожащую губу. Он хотел побыть один. Это ясно. Сонхва всегда знает, когда нужно уйти. Он не будет обременять собой Хонджуна. – Мне страшно, Сонхва, – признался тот шёпотом. И что-то в нём надломилось. – Я знаю, – ответил он тихо. И не решился обнять.

***

Часы тянулись одним бесконечным потоком. Хонджун засыпал, просыпался, опять засыпал, находясь на тонкой границе между явью и сном. Не в состоянии выбрать что-то одно. Тело ломило, устало, как после многочасовых тренировок. Он шевелил им с трудом, но заработать пролежни было не в его стиле. Он попытался перевернуться набок. Голову будто приклеило к подушке. Он не знал, ушли ли все остальные. Надеялся, что да. Выписка только завтра днём, или уже сегодня… Он совсем запутался в часах. На тумбочке на зарядке лежал его телефон – наверное, Сонхва оставил. Хонджун потянул к нему руку. Из неё всё ещё высовывалась трубка. Растягивалась между телом и пакетиком с раствором. Хонджуна чуть не стошнило от мысли, как во время движения в вене меняется угол её проникновения. И о том, сколько уже в него влили. У этого вообще есть предел? Пакетик был пуст всего наполовину. Сколько таких ему уже вкололи? Пять утра. Оставалось потерпеть ещё часов десять. Он попробовал сесть, но задница так затекла, что подвинуть её казалось чем-то нереальным. Вот он – капитан альфа-группы во всей своей красе. Хонджун разблокировал телефон, зажмурил один глаз, поднял над лицом. Вот смешно будет, если руки не удержат. Тогда выписываться он будет ещё и с фингалом. В Инстаграме число уведомлений не влезало даже в красный квадратик. Хонджун нажал на него только от скуки. Надо бы что-то выложить – смотрите, я жив-здоров. Но больничный интерьер немного для этого не подходил. Первый же пост в ленте – фанкам с его падением. Хонджун вздохнул. Листанул дальше. “Что случилось на концерте в Нью-Йорке? Фанатская теория”. Дальше. “Сонхва…” и куча рыдающих смайликов. “Boyfriend material… Как он переживает…” Боже, блять, правый. Справедливости ради – Сонхва и правда переживал. Тряханул Хонджуна на видео так сильно, что теперь он задавался вопросом, от чего именно потерял сознание. Из-за таблеток. Из-за таблеток, конечно. Из-за своих дурацких таблеток и дурацких амбиций. Не из-за Сонхва. Тот делал вид, что Хонджун ничего не понимает, а он понимал. Чёрт. Он не был идиотом. Он знал, на что шёл! Только полный идиот, будучи омегой, окружит себя альфами, так ещё и заявит право на то, чтобы стать их лидером. Хорошо, что правду узнал только Сонхва. Завтра они все узнают – не отпускало назойливое напоминание. Ему придётся сделать это самому – он всё-таки капитан. Пока ещё. Он поймёт, если они решат поменять его на кого-то другого. Это было бы лучше всего. Уйдёт целая эпоха – для группы в целом, для каждого из них. Но Хонджун больше не будет их подводить. Это ведь был и их концерт тоже, а он оборвал их момент собственным эгоизмом. В груди накрапывала злость – на самого себя. Как он мог думать, что справится? Как ему вообще пришёл в голову такой концепт? Но что ему ещё оставалось делать? Он ведь тоже мог быть лидером. Он тоже достоин, он просто… Он просто не должен был рождаться омегой. Свободной, не связанной с капельницей, рукой от потёр вновь слипающиеся глаза. Он не будет себя жалеть. Это не в его правилах. Он облажался. и он разберётся с этим. Сам. Хонджун агрессивно продолжал смахивать видео за видео, так и не решаясь всмотреться в собственное лицо. Он не испытывал к этому человеку ничего кроме отвращения. Слабый. Не заслуживающий того, что получил. Не имеющий ничего, чтобы это удержать. Суть же даже не в физической силе – в том, что нужно, чтобы вести за собой тех, кто биологически не может быть ведомым. Видимо, он всё же не блистал интеллектом, если считал, что справится. Видимо, Сонхва был прав на этот счёт. Лента подчистилась. Инстаграм всё-таки понял, что Хонджун не в настроении лицезреть жалкие попытки бледного слизняка быть достойным своего места. А это он ещё даже не включал звук. Палец завис в воздухе. “Relationship goals”. Если это опять про них с Сонхва… Но это были не они. G-Dragon выкупает редкую картину, по сути перехватывая её на пути в Лувр. Top выпускает линейку розового вина под названием “Джиён”. В конце – видео с их последнего концерта. Top целует G-Dragon-у руку и дежурная улыбка для всех сменяется чем-то тёплым и нежным и только для одного. Экран погас, и в отражении Хонджун увидел собственное расплавленное лицо. Он не знал, почему эти двое производили на него такое впечатление. Точнее – причин было уже так много, что оформить их во что-то связное у него и в жизни бы не получилось. Два альфы не могли быть вместе – и это очевидно. Это противоестественно. Так просто не бывает. Не важно, какой ты новатор в кей-попе, в моде, да хоть в социальной экономике. Гормоны работают определённым образом. G-Dragon был альфой. Но Квон Джиён ею не был. Просто не мог быть. Хонджун был уверен. Проблема Хонджуна была в том, что на сцене и в жизни он один человек. Постеры с G-Dragon-ом, который тоже притворялся у всех на виду, окружали комнату Хонджуна, когда тот принял первую таблетку. Он же на экране в день, когда Хонджун их бросал. А G-Dragon всё был и будет. Дело в правильно подобранных препаратах. Дело в истинном рядом. Дело в том, в чём Хонджун так и не смог разобраться. А теперь ему и незачем. Завтра все узнают правду. Завтра Хонджуна не станет.