Объект М-17: Синдром послушания

После Лютного Гермиона не смогла сразу вернуться к документам. Это было почти смешно, если в происходящем вообще ещё оставалось место для смеха: она пережила нападение, белый свет святого Брута, первый срыв Драко, утро с рунами под кожей, досье Тео, круг неисправленных, панику Кроу и фразу Ливии, произнесённую так ровно, будто речь шла не о годах пыток, а о порядке сортировки старых файлов, но сломалась не на крови и не на угрозах. Сломалась на простом бытовом действии — сняла пальто в маленькой библиотеке, положила его на спинку кресла и вдруг поняла, что серебряная застёжка всё ещё висит на воротнике, маленькая, аккуратная, холодная, в форме змеи, которая кусает собственный хвост. Контур отсечения звука. Выключатель, который она держала сама. Намордник, сказал Драко. Гермиона отцепила застёжку так резко, что край металла оцарапал палец. На коже выступила тонкая капля крови, и она несколько секунд смотрела на неё с тупым, почти детским недоумением, будто тело посмело добавить ещё одну красную отметку к списку доказательств. Потом вытерла палец о платок, бросила застёжку на стол и села напротив неё так, словно это был свидетель, которого ещё можно заставить сказать правду. Драко ушёл в другую часть дома сразу после возвращения. Не хлопнул дверью, не устроил сцену, не сделал ни одной из тех вещей, которые можно было бы использовать против него в споре. Просто сказал Тео, что не нуждается в сопровождении, сказал Гермионе, что не хочет слышать её извинений даже случайно, и исчез в коридоре, где портреты, вероятно, притворялись мёртвыми из чистого инстинкта самосохранения. Тео не пошёл за ним. Некоторое время он стоял в холле, глядя на пустую лестницу, потом повернулся к Гермионе и спросил, будет ли она спать. Она посмотрела на него так, что он даже не стал продолжать. — Разумеется, — сказал Тео. — Сон — слишком простое решение для людей, которые упорно предпочитают разрушаться с пользой. — Не начинай. — Я уже закончил. — Сомневаюсь. — Правильно сомневаешься. Он прошёл в маленькую библиотеку вместе с ней, но не остался. Проверил защиту на окнах, наложил на дверь тонкий контур предупреждения, поставил на стол небольшой флакон антиотклика и задержался взглядом на серебряной застёжке, которая лежала рядом с блокнотом и выглядела почти невинно, как украшение, если не знать, зачем оно создано. — Не слушай кристалл одна, — сказал он. Гермиона медленно подняла глаза. — Я не говорила, что собираюсь. — Ты не должна говорить всё, что собираешься сделать. У тебя очень выразительная ненависть к ожиданию. — Это очередная попытка управлять? — Да. Он ответил так спокойно, что у неё почти не осталось сил злиться. — Нотт. — Грейнджер, если там есть новый слой записей, он может быть привязан не только к голосу, но и к твоему отклику. В Бруте любили замыкать петли. Человек слышит запись, реагирует, реакция становится частью активации. Очень эффективно. Очень мерзко. Очень в их стиле. — И ты, конечно, хотел сказать мне это раньше. — Нет. Я хотел, чтобы у нас сначала была дверь между тобой и Драко, когда ты решишь не послушать. — Как заботливо. — Как практично. Она отвернулась к окну. За стеклом Малфой-мэнор лежал в темноте, и только в дальнем конце двора, у ворот, где утром был белый круг, теперь стояла такая густая тень, будто сам дом отказывался смотреть туда. — Ты знал, что мой голос ставили ему дольше всех? — спросила Гермиона. Тео не ответил сразу. Эта пауза была ответом. Она повернулась. — Тео. Он посмотрел на неё без привычной улыбки. — Я знал, что его контур был самым длинным. Не знал частоту. Не знал, что твой голос использовали в нескольких блоках одновременно. Подозревал, но не знал. — Удобная разница. — Да. — Ты всё ещё делаешь это. — Что? — Даёшь мне кусок правды и оставляешь внутри место, где можно спрятаться. Тео чуть опустил голову, и на секунду Гермионе показалось, что он устал от самого себя не меньше, чем она от него. — Я принесу то, что у меня есть по списку Ливии, — сказал он. — Не всё сегодня. И не без проверки. Ты можешь злиться на это, сколько хочешь, но я не дам тебе вслепую стучать в двери людей, которых могли снова подключить к Бруту. — Ты не дашь? — Да. — Ты понимаешь, что звучишь как человек, который решает за чужие тела? — Да. Поэтому стараюсь хотя бы иногда быть правым. Он вышел прежде, чем она успела ответить. И, конечно, оставил за собой ту самую тишину, в которой невозможно было понять, он защитил её, ограничил или снова так аккуратно повернул комнату, что её следующий шаг уже стоял там, где он ожидал. Гермиона провела почти час над блокнотом. Записывала всё, что помнила из круга неисправленных, потому что работа была единственным способом не слушать внутренний шум. Ливия Розье, R-12. Агата, номер неизвестен, вероятно, объект с боевым протоколом или санитарный свидетель, но шрам на лице не похож на обычную дуэль. Кроу, протокол наблюдения, реакция на присутствие голосового источника без прямого звука. Монтегю — высокий уровень агрессии, социальная адаптация низкая, реакция на М-17 провокационная. Девушка с браслетами — неизвестно, смотрит на горло говорящего, вероятно, слуховой контур или запрет на голос. Она писала и ненавидела каждую строчку. Потому что это действительно выглядело как доклад. Неважно, сколько злости, отвращения и боли она вкладывала в формулировки. Неважно, что записывала не ради Министерства. Строки всё равно превращали людей в признаки, реакции, номера, связи. Кроу снова становился протоколом наблюдения. Ливия — R-12. Драко — М-17. Тео — Н-09. Она сама — источник Г. Гермиона резко захлопнула блокнот. На столе рядом лежал кристалл. Тот самый, найденный в Бруте. Тот самый, за которым пришёл исполнитель. Тот самый, внутри которого её голос был уже не воспоминанием и не уликой, а механизмом. Не слушай кристалл одна, сказал Тео. Она взяла его в руку. Кристалл был холодным, но не мёртвым. На первый взгляд — обычный накопитель голосовой магии: мутновато-прозрачный, с тонкой внутренней трещиной, которая в свете лампы казалась белой жилкой. На одной грани всё ещё держалась бирка, почти стёртая, но Гермиона уже знала, как прочесть скрытый слой: М-17 / G-SRC / первичная нарезка. Тогда, в Бруте, она не успела вскрыть его полностью. В мэноре после нападения было не до этого. А теперь, после слов Ливии, невозможность знать стала физической болью. Гермиона поставила кристалл в центр стола, сняла с полки старый малфоевский держатель для воспоминаний, который нашла днём среди фамильных приборов, и привязала к нему три защитных слоя: заглушение помещения, отсечение прямого голосового выхода, контур самоуничтожения проекции в случае ответной активации. Ничего из этого не давало полной безопасности. Но полной безопасности уже не существовало, и чем раньше она перестанет ждать от мира невозможного, тем меньше будет выглядеть идиоткой. Она коснулась палочкой верхней грани. — Aperi memoriam vocis, — произнесла Гермиона тихо. Кристалл не отреагировал. Она стиснула зубы и попробовала иначе, уже не архивной формулой, а тем способом, который Нотт использовал на карточке: не открывать, а вынудить предмет показать, кому он должен отвечать. Палочка скользнула по воздуху, чертя тонкую петлю. На этот раз трещина внутри кристалла вспыхнула серым. На стол легла проекция. Сначала не звук. Текст. ГОЛОСОВОЙ ИСТОЧНИК Г. АДАПТИВНАЯ НАРЕЗКА. ОБЪЕКТ М-17. ЦИКЛЫ: 3–19. Гермиона почувствовала, как сердце ударило в грудь слишком сильно, но рука осталась ровной. Она заставила себя вдохнуть, потом выдохнуть, как делала перед сложными заседаниями, перед допросами, перед теми моментами, когда от её голоса зависело, поверят ли ей в комнате, где мужчины старше, богаче и спокойнее уже заранее решили, что имеют право не слушать. Её голос всегда был инструментом. Вот только теперь она не знала, кто держал его за рукоять. Проекция развернула список фрагментов. G-SRC/01: публичная речь, мемориал павших, фрагменты “остановиться”, “не повторить”, “ответственность”. G-SRC/04: слушание по делам бывших несовершеннолетних пособников, фрагменты “ты знал”, “выбор”, “достаточно”. G-SRC/07: закрытый допрос, дело Л. Малфоя, фрагменты “посмотри”, “скажи правду”, “не лги”. G-SRC/11: заседание комиссии по реабилитации, фрагменты “хорошо”, “можно продолжать”, “контроль”. G-SRC/13: синтетическая сборка, вероятная реакция источника при агрессии объекта. G-SRC/16: синтетическая сборка, вероятная реакция источника при защитной фиксации объекта. G-SRC/18: синтетическая сборка, вероятная реакция источника при сексуальной фиксации объекта. Гермиона перестала дышать. Не метафорически. Просто на несколько секунд воздух не вошёл. Потом вошёл резко, больно, с таким ощущением, будто горло стало слишком узким. Сексуальная фиксация. Слово выглядело в документе спокойным, медицинским, отвратительно сухим. Оно не пахло потом, кровью, ковром восточной гостиной, дыханием Драко у её рта, тем, как он остановился, когда она сказала границу, и тем, как потом смотрел на собственные руки. В документе это была категория. Функция. Направление использования. Они не просто связывали её голос с его агрессией. Не просто с остановкой. Не просто с неповиновением. Они трогали даже то, что должно было принадлежать только телу, выбору, стыду, желанию, ошибке, людям, наконец, а не протоколу. Гермиона подняла палочку и чуть не закрыла всё. Не закрыла. Вместо этого выбрала первый фрагмент. Комната наполнилась шумом старой записи: треск, далёкий гул толпы, ветер у микрофона, потом голос. Её голос. Молодой. Слишком чистый. Слишком убеждённый. — …мы не можем позволить страху снова управлять нами. Мы должны остановиться там, где начинается месть, и выбрать ответственность вместо повторения… Гермиона закрыла глаза. Мемориал павших. Она помнила этот день. Серое небо, мраморные имена, Гарри рядом, Кингсли в первом ряду, журналисты, дрожащие руки, речь, которую ей помогали править три человека, потому что все хотели, чтобы она звучала достаточно взрослой и достаточно живой. Ей было девятнадцать. Она спала по три часа, ещё вздрагивала от резких хлопков дверей и думала, что если правильно подобрать слова, мир действительно сможет не повторить собственную мерзость. Запись щёлкнула. Тот же голос повторил уже иначе: — Остановиться. Пауза. — Ответственность. Пауза. — Повторить. Пауза. — Остановиться. Теперь это была не речь. Это были куски мяса, нарезанные с живого тела и разложенные на медицинском подносе. Интонация пропала. Контекст исчез. Слова стали пустыми, готовыми к вшиванию. Потом под её голосом появился другой звук. Сначала тихий. Сдавленный вдох. Гермиона открыла глаза. — Объект М-17, цикл три, — произнёс незнакомый мужской голос, ровный, скучающий, с лёгким шорохом бумаги. — Первичная реакция на источник Г. Агрессивный отклик выражен. Вербальное сопротивление сохраняется. Болевой контур минимальный. Дальше снова её голос: — Остановиться. Мужской, молодой, хриплый голос ответил с такой ненавистью, что Гермиона узнала его не сразу. — Пошли вы. Драко. Не теперешний, не тот, который стоял у ворот в крови и говорил, что не хочет слышать её извинений. Моложе. Сорваннее. Ещё не выучивший, где полезно молчать. — Остановиться, — повторила запись её голосом. Он коротко вскрикнул. Не громко. Не так, как кричат в книгах, где боль превращают в красивую кульминацию. Это был звук человека, который не хотел дать им полноценного крика и всё равно не смог удержать тело. Гермиона вцепилась пальцами в край стола. — Объект сохраняет сопротивление, — отметил куратор. — Усилить связку. — Остановиться. Новый звук. Драко, задыхаясь, выругался так грязно и зло, что Гермиона почти почувствовала облегчение. Он был там. Он всё ещё был там. Не объект. Не номер. Злой мальчишка, который материл человека в белом халате, пока его тело учили реагировать на чужой голос. Потом запись оборвалась. Тишина в библиотеке стала невыносимой. Гермиона поняла, что стоит. Не помнила, как поднялась. Ладони болели, потому что она слишком сильно упиралась в стол. Кристалл всё ещё светился. Она должна была остановиться. Именно это слово вспыхнуло в голове, и от него стало так плохо, что Гермиона почти засмеялась. Даже мысль была заражена. Она выбрала следующий фрагмент. Слушание по делам бывших несовершеннолетних пособников. Её голос, уже старше на год, жёстче, суше: — Выбор был даже тогда, когда его пытались отнять. Это не отменяет давления, страха или возраста, но ответственность начинается там, где человек признаёт собственное участие. Щелчок. Нарезка. — Выбор. — Признаёт. — Ответственность. — Ты знал. — Выбор. — Ты знал. Гермиона слушала, как её слова превращаются в удары. Сначала они шли отдельно. Потом в другом порядке. Потом почти без пауз. — Ты знал. Выбор. Ответственность. Признаёт. Ты знал. Ты знал. Ты знал. Под записью опять появился Драко. Теперь дыхание тяжелее, старше, сорваннее. Возможно, другой цикл. Возможно, через недели. Может, через месяцы. Она не знала. Они не оставляли времени в человеческом виде, только номера. — Объект М-17, цикл семь, — сказал куратор. — Проверка стыда и признания. Семейный контур активен. Ввести визуальный стимул. Раздался скрип. Драко резко вдохнул. — Уберите. — Источник Г, фрагмент четыре, — произнёс другой голос. Её голос: — Ты знал. — Уберите, блядь. — Ты знал. Звук удара. Не телесного. Магического. Сухой, внутренний хлопок, после которого Драко застонал сквозь зубы. — Объект признаёт наличие реакции на визуальный стимул, — сказал куратор. — Продолжить. — Ты знал. — Я был ребёнком, — сказал Драко, и в этих словах было столько ненависти, что они почти не звучали как оправдание. — Я был грёбаным ребёнком. — Ответственность, — сказала запись её голосом. Гермиона резко закрыла фрагмент. Кристалл моргнул. Она отошла от стола, упёрлась спиной в книжный шкаф и зажала рот рукой. Тошнота поднялась быстро, но не вышла. Тело, кажется, решило, что не даст ей такого простого облегчения. Она тоже говорила это. Не ему. Не так. Не для этого. Но говорила. Писала отчёты о ответственности, выступала на слушаниях, спорила с теми, кто хотел списать всё на возраст и страх, потому что знала: если не назвать участие участием, война повторится под другим именем. Она верила в это. Возможно, верила до сих пор. И вот её слова взяли, высушили, разрезали, вшили в боль и включали мальчику, которого она ненавидела, жалела, боялась, хотела и не могла теперь отделить от собственного голоса. Гермиона выпрямилась. Вернулась к столу. Потому что это ещё не всё. Фрагмент G-SRC/07. Закрытый допрос по делу Люциуса Малфоя. Она помнила его хуже. Допросов после войны было много. Она участвовала не во всех официально, иногда как свидетель, иногда как консультант комиссии. Люциус сидел за столом напротив авроров, бледный, собранный, с лицом человека, который проиграл не морально, а политически. Нарцисса молчала рядом с адвокатом. Драко тогда не было в комнате. Ей казалось, это милость. Запись зашипела. Её голос — более холодный, чем на мемориале: — Посмотрите на меня, мистер Малфой. Вы знаете, что это правда. Гермиона замерла. Вот оно. Не старая речь, не публичная фраза, не слово, которое можно было найти в десятках контекстов. Это была она. Её интонация. Её злость. Её уверенность, что человек напротив слишком долго смотрел куда угодно, кроме правды. Щелчок. — Посмотрите на меня. Щелчок. — На меня. Щелчок. — Вы знаете. Щелчок. — Правда. Щелчок. — Посмотри. Гермиона почувствовала, как в комнате меняется воздух. Кристалл уже не просто проигрывал. Он собирал. Её голос становился ниже, ближе, не совсем тем, который был в исходной записи. Синтетическая линия подстраивала тембр, убирала возраст, шум, контекст, собирала фразу так, будто она произносит её сейчас, в этой комнате. — Посмотри на меня. Стол дрогнул. Не от неё. От двери. Гермиона резко повернулась. Дверь библиотеки была приоткрыта. Драко стоял на пороге. Она не слышала, как он вошёл. Не знала, сколько он уже там. На нём была тёмная рубашка, застёгнутая не до конца; волосы растрёпаны, лицо бледное, глаза слишком ясные для человека, который должен был спать или хотя бы пытаться. Серые линии на шее уже горели. Не ярко, но достаточно, чтобы Гермиона поняла: он слышал. — Выключи, — сказал он. Она подняла палочку. Пальцы не сразу слушались. Кристалл повторил: — Посмотри на меня. Драко резко зажмурился. — Грейнджер. Она ударила по проекции заклинанием отсечения. Свет схлопнулся, но звук не исчез полностью: обрывок её собственного голоса ещё секунду висел в воздухе, вытянутый, пустой, чужой. — На меня… Тишина. Драко стоял у двери и дышал так, будто не доверял воздуху. Гермиона не двигалась. Слова «прости» поднялись первыми. Она почти почувствовала их на языке и с ужасом поняла, что это будет очередной звук, очередная мягкость, очередная попытка сделать боль удобнее для неё самой. Драко ненавидел её извинения не потому, что они были фальшивыми. А потому что они требовали от него реакции, которую он не мог дать без очередной петли. — Я выключила, — сказала она сухо. Он открыл глаза. — Великолепно. Голос был низким. Рваным. Но не сорванным окончательно. — Я не знала, что он соберёт фразу вживую. — Конечно, не знала. — Малфой. — Что? — Он шагнул в комнату и закрыл за собой дверь. Не хлопнул. Просто закрыл, но от этого стало хуже. — Хочешь, чтобы я сказал, что понимаю? Что ты просто расследовала? Что тебе нужно было услышать? Что это всё очень трагично, мерзко и не твоя вина в той аккуратной форме, в которой тебе удобнее продолжить работу? — Нет. — Врёшь. — Да. Он усмехнулся. Усмешка вышла больной. — Хорошо. Прогресс. Она увидела, как слово задело, и ненависть к себе поднялась так быстро, что почти стала злостью на него. — Не делай этого. — Чего? — Не превращай каждое слово в доказательство, что я всё ещё опасна. Драко посмотрел на кристалл. Потом на неё. — А ты не опасна? Гермиона не ответила сразу. — Рядом с тобой — да. Он будто ждал именно этого. Но всё равно побледнел. — Честно. — Ты любишь это слово, когда оно режет. — У меня мало невредных удовольствий. Она сделала шаг к столу, чтобы закрыть кристалл в футляр, но Драко резко поднял руку. Не к ней. К кристаллу. — Не трогай. — Он должен быть закрыт. — Я сказал, не трогай. Руны на шее вспыхнули сильнее. Гермиона остановилась. Не потому что он приказал. Потому что увидела, как его собственный приказ ударил по нему почти так же, как по ней. Он понял это тоже. В комнате на секунду стало невыносимо от того, что даже обычная попытка установить границу у него выходила языком контроля. — Не команда, — сказал он сквозь зубы. — Просьба. Плохая. Но просьба. Она убрала руку. — Хорошо. Он дёрнулся. — Блядь, Грейнджер. — Прости. — И это тоже. Она сжала губы. Несколько секунд они стояли по разные стороны стола: между ними кристалл, блокнот, серебряная застёжка и всё то, что уже нельзя было аккуратно разложить на «её» и «его». Драко смотрел на проекционный держатель так, будто это была не вещь, а маленькая белая комната, принесённая в библиотеку. — Сколько ты услышала? — спросил он. — Три фрагмента. — Какие? — Мемориал. Слушание о несовершеннолетних пособниках. Допрос Люциуса. Лицо у него изменилось на последнем имени. Не резко. Глубоко. — Конечно, — сказал он тихо. — Они бы не удержались. — Там была визуальная стимуляция. — Ты услышала. — Не всё. — Достаточно. — Что они показывали? Он посмотрел на неё. Так, что она поняла: спросила слишком прямо. Но он ответил. — Мать. Гермиона закрыла глаза. На секунду. Потом открыла. — В каком виде? Драко улыбнулся. Теперь уже страшно. — Вот она. Грейнджер-следователь. Ей больно, ей мерзко, она сейчас развалится на куски, но всё равно уточнит, в каком виде, потому что деталь важна. — Да. Важна. — Скажи ещё, что это для дела. — Это для дела. — И для тебя. — Да. Он смотрел на неё долго, будто решал, ударить словом сейчас или оставить на потом. — Иногда живую, — сказал он наконец. — Иногда запись. Иногда просто иллюзию после допросов, где она молчала или говорила то, что ей велели. Иногда её палочку на столе. Иногда её руки. Брут был очень изобретателен, когда хотел напомнить мне, что защита семьи — это агрессия, а агрессия — это боль, а боль — это повод слушать твой голос. Гермиона почувствовала, как ногти впиваются в ладонь. — Я говорила это Люциусу. — Знаю. — Не тебе. — Знаю. — Они взяли… — Я знаю, — сказал Драко резче. — Я, блядь, знаю, кому ты это говорила. Я слышал оригинал. Потом нарезку. Потом синтетику. Потом вариант, где твой голос был мягче, потому что они решили проверить, хуже ли от мягкости. Потом вариант, где ты злилась. Потом вариант, где ты почти шептала. Потом вариант, где ты говорила моё имя так, будто имела право. Так что не объясняй мне контекст, Грейнджер. Контекст был первым, что они убрали. Она молчала. Потому что он был прав. Потому что любое её объяснение сейчас стало бы попыткой вернуть себе авторство, которого в Бруте у неё уже не было. Драко медленно прошёл к столу. Не к ней. К кристаллу. Остановился напротив, глядя вниз. Серые линии на шее пульсировали слабее, но не гасли. — Ты добралась до синтетики? — Нет. — Не надо. — Я должна знать. — Конечно, должна. У тебя вообще редкий талант: чем отвратительнее вещь, тем сильнее тебе кажется, что ты обязана посмотреть прямо. — А ты предлагаешь не смотреть? Он резко поднял глаза. — Я предлагаю не слушать в одиночку запись, на которой твой голос учит меня хотеть и ненавидеть один и тот же рот. Фраза ударила грубо. Почти непристойно. И именно поэтому точно. Гермиона почувствовала, как лицо стало горячим, но не от смущения. От злости, ужаса и памяти восточной гостиной, где его рот был настоящим, её ответ был настоящим, и всё равно теперь над этим нависал документ с сухой строкой: G-SRC/18 — сексуальная фиксация объекта. — Я видела название, — сказала она. Драко закрыл глаза. — Разумеется. — Не слушала. — Хоть что-то. — Но послушаю. Он открыл глаза. — Нет. — Да. — Грейнджер, если ты включишь это при мне… — Я не собираюсь включать это при тебе. — А при ком? При Тео? Чтобы он стоял рядом и называл твою тошноту полезной реакцией? — Не втягивай его. Драко усмехнулся. — Поздно. Он уже внутри. Он всегда внутри, даже когда делает вид, что стоит у двери. Она смотрела на него и понимала: это уже не только записи. Это ревность, страх, боль, унижение, всё, что последние дни нарезали на такие же куски, как её голос. Драко не знал, куда деть факт Тео в её теле, факт себя в её теле, факт её голоса в своём, и потому бил туда, где мог попасть. — Ты злишься, что я была с ним, — сказала Гермиона. Он рассмеялся. Коротко. Зло. — Какая блестящая дедукция. — Тогда скажи это нормально. — Нормально? — Драко обошёл стол и оказался ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы она почувствовала, как в комнате меняется температура. — Хорошо. Я злюсь, что ты была с ним. Я злюсь, что он смотрел на тебя так, как смотрит на всё, что уже понял раньше остальных. Я злюсь, что ты, возможно, хотела этого не меньше, чем хотела меня, и что он наверняка заставил тебя признать это вслух, потому что Тео, в отличие от меня, трахает правду прежде, чем трогает тело. Гермиона резко вдохнула. — Осторожнее. — С чем? С тобой? С ним? С правдой? С тем, что у меня внутри сейчас прекрасно спорят две мерзкие части: одна хочет вырвать ему горло, а другая знает, что если я начну разваливаться, первым делом всё равно буду искать его взгляд? Она не ответила. Вот это было слишком честно даже для него. Драко будто сам понял, что сказал. Лицо стало жёстче, закрытее, но поздно. Фраза уже вышла. Стояла между ними, некрасивая и настоящая. — И теперь добавь сюда кристалл, — сказал он тише. — Твой голос. Их руки. Моё тело, которое иногда реагирует раньше, чем я успеваю решить, хочу ли я этого. И ты спрашиваешь, почему я не хочу, чтобы ты слушала синтетический блок желания одна? — Я не спрашиваю почему, — сказала Гермиона. — Я говорю, что всё равно должна. — Потому что дело? — Потому что если я не услышу, что они сделали из моего голоса, я каждый раз буду бояться всего. Любого слова. Любого тона. Любого твоего взгляда. Я должна знать карту, иначе буду ходить по тебе вслепую. Он замер. Фраза попала не так, как она ожидала. — По мне, — повторил Драко. — Малфой. — Нет, интересно. Ты правда так это видишь? Как карту? — Я пытаюсь найти способ не навредить. — А звучит так, будто я очередная комната Брута, которую надо обследовать. Гермиона почувствовала, как злость вспыхнула спасительно. — А ты правда хочешь сейчас спорить о формулировке? После того, как они сделали из моей речи инструмент пытки, из твоего желания — тест, из Тео — якорь с наказанием по рукам, а из нас всех — три ходячих протокола? Да, Малфой. Мне нужна карта. Не потому что ты комната. Потому что ты человек, которого можно ранить словом, которое я произнесу, даже если хотела спросить, не голоден ли ты. — Я не голоден. — Я не об этом. — Знаю. Он посмотрел на её рот. Не как раньше. Или как раньше, но теперь она знала слишком много. Его взгляд был не просто желанием. В нём было отвращение к самому факту желания, злость на то, что оно возникает рядом с голосом, страх, что оно снова окажется не его, и какая-то совсем грязная, почти невыносимая тяга к тому самому источнику, которым его ломали дольше всех. Гермиона не отступила. И не шагнула ближе. — Теперь ты понимаешь, — сказал Драко тихо, — почему я хотел тебя и ненавидел одним и тем же нервом? Фраза не прозвучала как упрёк. Это было хуже. Это было объяснение, которое он, кажется, ненавидел больше, чем она. Гермиона медленно выдохнула. — Да. Он усмехнулся. — Не говори это так, будто можешь понять до конца. — Не могу. — Хорошо. Слово ударило по нему самому. Он поморщился, но продолжил, будто специально не дал себе права отступить от него. — Вот это уже ближе. Она посмотрела на кристалл. — Мне нужно услышать остальное. — Я знаю. — Ты не остановишь меня? — Хочу. — Но? — Но если остановлю, ты всё равно найдёшь способ. Только без меня. Или с Тео. А если с Тео, он будет делать вид, что не ведёт тебя за руку, пока ведёт. — Ты предлагаешь слушать вместе? Драко рассмеялся без веселья. — Нет. Я предлагаю не делать вид, что есть хороший вариант. Он подошёл к окну и отвернулся. В темноте стекло отражало его лицо, Гермиону у стола и кристалл между ними. В отражении всё выглядело ещё хуже: как старая запись, где люди не совсем люди, а позиции в комнате. — Я не буду слушать синтетику желания, — сказал он после паузы. — Не сегодня. Возможно, никогда. Если тебе нужно — слушай. С Тео, если хочешь. С Ливией. С кем угодно. Но не при мне. — Хорошо. Он закрыл глаза. — Блядь, Грейнджер. — Я не знаю, чем заменить это слово. — Ничем. — Тогда как мне отвечать? — Честно. Грязно. Не как в записи. Не как человек, который боится подобрать неправильную чашку на минном поле. — Это не просто чашка. — Я знаю. — И не поле. — Да, Грейнджер. Я тоже иногда способен понимать метафоры без комиссии. Она почти улыбнулась. Почти. Драко увидел это в отражении и отвернулся от окна. — Не надо. — Что? — Смотреть так, будто мы сейчас можем стать нормальными на одну секунду. Гермиона почувствовала, как усталость наконец добралась до костей. — А можем? Он подошёл обратно, медленно, без резкости. Остановился в шаге от неё. Близко, но не вторгаясь. В этом было больше усилия, чем в любом отступлении. — Нет. Ответ был честным. И почему-то не уничтожающим. Он поднял руку, будто хотел коснуться её лица, но остановился на полпути. Гермиона смотрела на его пальцы, на костяшки, на старые следы, на то, как рука дрожит не от слабости, а от выбора не сделать движение до конца. — Можно? — спросил он. Слово вышло почти грубым. Как будто он ненавидел его форму. Гермиона кивнула, но тут же поняла, что этого недостаточно. — Да. Он коснулся не губ, не щеки, а края её воротника, там, где недавно была серебряная застёжка. Провёл пальцем по ткани, нашёл маленький разрыв от её резкого движения, потом убрал руку. — Не надевай это рядом со мной, если не сама решила, — сказал он. — Я сама решила тогда. — Я знаю. Поэтому и не сорвал. Она посмотрела на него внимательнее. — Хотел? — Да. — Почему не сорвал? — Потому что ты бы ушла. — Только поэтому? Он помолчал. — Потому что это было бы слишком похоже на них. Гермиона почувствовала, как горло болезненно сжалось. — Спасибо. Драко резко отступил. — Нет. — Что? — Не благодари меня за то, что я не сделал мерзость. Планка и так унизительно низкая. — Это всё равно был выбор. — Да. И я всё равно ненавижу, что ты это заметила. Он посмотрел на кристалл, потом на дверь. — Где Тео? — Ушёл за списком. — Конечно. — Он сказал, что у тебя может быть реакция на записи. — Какой проницательный ублюдок. — Он не знал, что ты придёшь. Драко улыбнулся краем рта. — Тео всегда предполагает, что люди придут туда, где им больнее. У него вообще романтическое отношение к повторной травматизации, просто он называет это подготовкой. Гермиона устало опустилась в кресло. — Вы оба невыносимы. — Это уже звучит почти нежно. — Не льсти себе. — Себе? Я думал, ты нас с Ноттом объединяешь. Очередная семейная проблема твоего горла. Она посмотрела на него так резко, что он почти улыбнулся. Потом улыбка исчезла. — Не слушай дальше сегодня, — сказал Драко. — Ты только что сказал… — Я знаю, что сказал. А сейчас говорю другое. Не потому что запрещаю. Потому что ты уже белая как простыня, у тебя руки дрожат, и если ты сейчас включишь блок, где мой голос, твой голос и их комментарии о желании идут вместе, ты потом будешь смотреть на меня так, будто я вещдок с кожей. — Я не… — Будешь. Не специально. Не красиво. Но будешь. А я не уверен, что сегодня не сделаю что-нибудь тупое в ответ. Гермиона молчала. Это было, возможно, самым честным предупреждением, которое он мог дать. — Тогда что? — спросила она. — Закрываешь кристалл. Пьёшь что-нибудь крепче воды. Спишь. Завтра идёшь за списком к Ливии с Тео, потому что я дал идиотскую просьбу и теперь вынужден делать вид, что не хочу запереть вас обоих в разных комнатах. Потом мы решаем, кто из списка ещё жив. Потом ты слушаешь следующие записи. Не одна. — Ты сейчас составил план. — Ужасно, правда? Скоро начну вести протоколы и говорить «практически». — Не надо. Одного Тео достаточно. Драко фыркнул. Потом они оба замолчали. В этой тишине впервые за вечер не было белой комнаты. Не полностью. Но её стены отодвинулись. Остался стол, тёмная библиотека, кристалл, их дыхание и странное хрупкое понимание, что иногда выбор остановиться — это не слабость, а единственный способ не стать продолжением чужого механизма. Гермиона поднялась и закрыла кристалл в футляр. Пальцы всё ещё дрожали, но она справилась. Металлическая застёжка на футляре щёлкнула, и звук оказался обычным. Не командой. Не эхом. Просто щелчком. Драко стоял рядом и смотрел на её руки. — Ты слышала, как я кричал? — спросил он вдруг. Вопрос был тихим. Совсем не тем, что она ожидала. Гермиона не стала лгать. — Да. Он кивнул, будто записал это внутри себя. — И? — Ты матерился больше, чем кричал. Он закрыл глаза. И неожиданно рассмеялся. Тихо. Плохо. Почти болезненно. Но рассмеялся. — Вот это, — сказал он, — можешь занести в отчёт. — Обязательно. «Объект М-17 сохранял нецензурную лексику как признак сопротивления». — «Высокий уровень пассивно-агрессивной живучести». — «Рекомендовано не провоцировать без крайней необходимости». — Поздно. Она тоже почти рассмеялась. Почти. И этого почти хватило на несколько секунд. Потом в коридоре послышались шаги. Тео постучал один раз и вошёл, не дожидаясь ответа, но остановился на пороге сразу, оценив комнату: Гермиона у стола, Драко рядом, закрытый футляр, потухший держатель воспоминаний, её лицо, его руны, воздух после записи. Он ничего не спросил первым, и за это Гермиона была ему почти благодарна. Почти. — Ты всё-таки слушала, — сказал Тео. — Да. — Одна. — Да. — И он пришёл. Драко повернулся к нему. — Как видишь, не умерли. Можешь быть разочарован. — Я отложу разочарование до утра. Сейчас мне нужно понять, что именно вы включили и почему кристалл не сжёг комнату. Гермиона села обратно, потому что ноги вдруг перестали держать с прежней уверенностью. — Я включила первые три фрагмента. Потом он собрал фразу «посмотри на меня» почти вживую. Тео побледнел так быстро, что даже Драко перестал усмехаться. — Почти вживую? — Да. Тембр изменился. Синтетика подстроилась. Нотт подошёл к столу, но не коснулся футляра. — Это не просто архивная запись. — Я поняла. — Нет, — сказал Тео. — Не поняла. Если он подстраивается, значит, кристалл содержит модель источника. Не только нарезку. Модель. Её могли использовать для создания новых команд без твоего присутствия. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как усталость исчезает, уступая место холодной ясности. — То есть запись в будке могла быть создана не из старого материала. — Да. Драко тихо выругался. — А из модели, — сказала Гермиона. — Из меня, которую они собрали. Тео кивнул. — Из голосового слепка. Возможно, адаптивного. Если у них есть полный слепок, они могут делать новые фразы, новые связки, новые реакции. И не только для Драко. — Для Кроу, — сказала она. — Для любого, у кого в протоколе есть источник Г. Драко резко отвернулся. Теперь стало ясно, почему исполнитель пришёл за кристаллом. Не просто убрать улику. Убрать инструмент. Или вернуть его. Гермиона взяла блокнот и открыла новую страницу. Рука больше не дрожала. Это, наверное, было плохим знаком. — Значит, завтра мне нужен список Ливии. Все объекты, у которых был мой голос. Все, кто получал карточки. Все, кто исчез после возвратной чистки. — Завтра, — сказал Тео. — Не сейчас. Она посмотрела на него. — Я не спорю. Он насторожился сильнее, чем если бы она начала кричать. — Это пугает. — Привыкай. Драко усмехнулся. — Она просто нашла новую форму ярости. Поздравляю, Нотт, у нас прогресс. — Не называй это прогрессом, — сказала Гермиона. — А как назвать? Она посмотрела на закрытый футляр. На серебряную застёжку. На Драко, который слышал, как его ломали её голосом, и всё равно стоял здесь. На Тео, который понял слишком много и, возможно, снова уже считал варианты на три шага дальше, чем она успевала злиться. — Материал, — сказала Гермиона. — Они хотели материал. Теперь у нас тоже есть материал. Драко медленно повернул к ней голову. — Осторожно, Грейнджер. Сейчас ты звучишь почти как они. — Нет, — сказала она. — Я звучу как человек, который наконец понял, где искать горло. Тео чуть поднял брови. — Чьё? Гермиона закрыла блокнот. — Того, кто сделал из моего голоса нож. В комнате снова стало тихо. Но эта тишина была уже другой. Не беспомощной. Злой. Драко смотрел на неё долго, и в его взгляде впервые за вечер желание, страх и ненависть не спорили так громко. Их перекрывала ещё одна вещь — мрачное, почти болезненное удовольствие от того, что Гермиона Грейнджер перестала пытаться выглядеть чистой в комнате, где чистота давно была названием пытки. — Вот теперь, — сказал он тихо, — я почти верю, что ты не сбежишь. — Не радуйся. — Поздно. Тео взял со стола серебряную застёжку, покрутил её в пальцах и положил перед Гермионой, уже не как запрет и не как защиту, а как предмет, решение о котором оставалось только за ней. — Завтра после полуночи, — сказал он. — К Ливии. Гермиона кивнула. — Завтра. Драко отошёл к двери, но на пороге остановился. — Грейнджер. Она подняла глаза. — Что? Он помолчал. — Если всё-таки будешь слушать синтетику желания… не делай это, чтобы доказать, что не боишься. Гермиона не ответила сразу. Потом сказала: — Я боюсь. Он кивнул. — Вот с этого и начинай. И вышел. Тео остался ещё на несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом на Гермиону. — Он прав. — Знаю. — Это тоже пугает. — Очень. Нотт почти улыбнулся, но улыбка не дошла до лица. — Поспи, Гермиона. Имя прозвучало тише, чем обычно. Не как ход. Или как очень хороший ход. Она уже не могла отличить. — Не управляй мной голосом, — сказала она. Тео склонил голову. — Тогда не спи. Сиди здесь, ненавидь кристалл, составляй план мести и доведи себя до состояния, в котором завтра Ливия съест тебя за три минуты. — Вот это больше похоже на заботу в вашем стиле. — Я учусь у худших. Он ушёл, оставив дверь открытой. Гермиона осталась одна с закрытым футляром, блокнотом и собственной тенью на стене. Несколько минут она сидела неподвижно, потом всё-таки взяла серебряную застёжку и положила её не на воротник, а в карман. Не на горло. Не как ошейник. Как инструмент, который она сама решит использовать или выбросить. Потом открыла блокнот и под последней строкой написала: Голосовой слепок. Не архив. Действующая модель. Ниже: Если они могут создавать новые команды моим голосом, они могут вернуть любого, кто всё ещё слышит источник Г. И ещё ниже, уже не как вывод, а как обещание: Я узнаю, кто держит запись.