Объект М-17: Синдром послушания

К Ливии они сходили после полуночи, как и было велено, и именно это раздражало Гермиону сильнее всего: не сама необходимость вернуться в круг неисправленных, не грязный воздух Лютного, не взгляды бывших объектов, которые снова задерживались на её горле, а то, что кто-то сказал «после полуночи», и они пришли после полуночи, будто всё ещё жили внутри чужих расписаний, пропусков, допусков и условий. Тео шёл рядом с ней и молчал почти всю дорогу, что тоже не делало его менее невыносимым. Серебряная застёжка лежала у Гермионы в кармане, а не на воротнике; она несколько раз ловила себя на том, что касается её пальцами, проверяя, здесь ли, как проверяют палочку, ключ или нож. Это было мерзко. Это было полезно. Это было именно той новой реальностью, в которой вещь могла быть одновременно намордником, защитой и решением, если держать её самой. Драко не пошёл. Он не устроил сцену, когда Тео сказал, что Ливия не пустит его сегодня в зал. Не сказал, что это его оскорбляет, хотя это, очевидно, оскорбляло его до костей. Не назвал Гермиону безрассудной, хотя весь его взгляд называл её так с мрачной, почти семейной преданностью. Он просто стоял в холле Малфой-мэнора, бледный, злой, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, и смотрел на неё так, будто хотел одновременно запереть дверь, сломать ключ и ненавидел себя за саму форму этого желания. — Не возвращайся с новым трупом, — сказал он наконец. — Постараюсь, — ответила Гермиона. — Это не смешно. — Я и не смеялась. — У тебя лицо человека, который собирается сделать что-то опасное и потом назвать это сбором информации. — А у тебя лицо человека, который собирается сделать вид, что если будет достаточно язвительным, то перестанет волноваться. Тео тихо сказал: — До трогательного семейного скандала осталось три реплики. Я бы предложил сэкономить их до возвращения. Драко посмотрел на него. — Когда-нибудь я всё-таки начну бить тебя до того, как ты закончишь фразу. — Ты уже пробовал. Результаты средние. Гермиона тогда не улыбнулась, хотя раньше, возможно, почти улыбнулась бы. После кристалла и слов о голосовом слепке любое привычное остроумие стало казаться не облегчением, а слишком тонкой коркой на ране. Драко заметил это тоже. Он заметил вообще всё, что касалось её реакции, потому что теперь между ними стоял не только секс, страх и прошлое, но и знание: его тело годами учили считать её голос одновременно желанием, угрозой, приказом и возможностью боли. В круге неисправленных Ливия отдала им список не сразу. Сначала заставила Гермиону выпить какой-то горький настой, который, по её словам, «не глушит голос, но убирает идиотское желание спасать всех подряд». Тео попытался возразить, получил от Агаты взгляд, которым можно было закрывать двери без магии, и замолчал. Потом Ливия положила перед Гермионой три листа, исписанных неровными руками, разными чернилами и чужими номерами: живые, исчезнувшие, вернувшиеся не собой, те, кто получил карточки, те, кто слышал источник Г, те, кто реагировал на синтетическую модель. Фамилий было больше, чем она ожидала. Номеров — тоже. У некоторых рядом стояли пометки: «не говорит после 2022», «пьёт антиотклик литрами», «не открывать двери после белого света», «слышит Г. только во сне», «вырезал метку, умер», «вернулся чистым». Последняя пометка была повторена четыре раза. Гермиона читала эти слова в грязном жёлтом свете над столом, пока рядом кто-то смеялся над проигранной дракой, кто-то стонал в дальнем углу от слишком крепкого зелья, а Кроу сидел у стены и не смотрел на неё, хотя его плечи напрягались каждый раз, когда она вдыхала перед словом. Она почти не говорила. Не из-за страха перед застёжкой в кармане и не из-за приказов Драко или Тео. Просто впервые за долгое время слушание стало важнее речи. Это было неприятно признавать. Когда они вернулись в мэнор, было уже почти утро, но дом не спал. Малфой-мэнор вообще не умел спать по-человечески; он только менял тишину с дневной на ночную, с хозяйской на осадную, с гордой на ту, в которой портреты не шептались, потому что даже мёртвые понимали: живым сейчас лучше не мешать. Драко ждал их в нижней галерее. Гермиона поняла это ещё до того, как увидела его. По тому, как Тео чуть изменил шаг. По тому, как воздух впереди стал плотнее. По тому, как у неё самой раздражённо сжались пальцы на списке Ливии, будто бумага могла защитить её от чужого взгляда. Драко стоял у окна, за которым серел предрассветный двор. На столике рядом с ним стоял бокал, но напитка в нём почти не убавилось. Он даже не повернулся сразу, только посмотрел на их отражения в стекле: Тео в тёмном пальто, Гермиона с усталым лицом и пачкой листов в руке, оба слишком близко друг к другу просто потому, что вместе вернулись из места, куда его не пустили. — Живы, — сказал Драко. — Почти разочаровывающе. — Тебе оставить список оскорблений на потом или хочешь весь сразу? — спросила Гермиона. Он наконец повернулся. — Зависит от того, сколько новых катастроф вы принесли. Тео снял перчатки. — Три листа имён, четыре подтверждённых возврата, два новых упоминания источника Г в чужих протоколах и очень плохой чай от Ливии. Катастрофы умеренные, вкус отвратительный. Драко посмотрел на Гермиону. — Ты говорила? — Мало. — Сама решила? — Да. Он кивнул, и это кивок почему-то задел сильнее, чем если бы он начал спорить. В нём было не одобрение, нет. Скорее признание факта: она сама выбрала, что делать со своим горлом. В их новой реальности это уже было почти интимнее прикосновения. — Кроу? — спросил он. — Не сорвался, — сказала Гермиона. — Но я почти не говорила рядом с ним. — Умно. — Не привыкай. — Поздно. Тео положил перчатки на стол и несколько секунд смотрел на них обоих так, будто проверял невидимые напряжения между словами. Гермиона знала этот взгляд. Нотт мысленно уже открывал двери, считал расстояния, отмечал возможные срывы и делал вид, что просто устал. Возможно, именно поэтому ей захотелось, чтобы он ушёл. Не потому, что рядом с ним было опасно. Рядом с ним было слишком наблюдаемо. — Я заберу список утром, — сказал Тео. — Нет, — ответила Гермиона. Он поднял бровь. — Нет? — Я сделаю копию. Оригинал останется у меня. — Ливия дала его мне. — Ливия положила его передо мной. — Очень тонкая юридическая разница. — Я училась у лучших бюрократических мерзавцев. Драко почти усмехнулся. Тео посмотрел на него. — Не радуйся. Ты один из них. — Я один из худших. Уважай точность. Гермиона сжала листы. — Завтра будем разбирать. Сейчас я не способна читать ещё одну строку, где человек превращён в номер и симптом. Тео кивнул не сразу. Потом всё-таки кивнул. — Тогда я проверю внешний контур и уйду спать. — Ты правда будешь спать? — спросил Драко. — Нет. Но формально фраза звучит успокаивающе. — Нихрена она не звучит успокаивающе. — Значит, я теряю форму. Тео ушёл без лишнего прощания, и именно это сделало его уход ощутимее. Он не оставил за собой фразы, за которую можно было бы зацепиться. Не сказал Гермионе не делать глупостей. Не сказал Драко не приближаться к кристаллу. Не поставил между ними словесную стену, хотя оба знали, что умел бы. Просто ушёл, оставив их в нижней галерее вдвоём, с предрассветным серым светом за окном и списком людей, которых их прошлое могло вернуть в белые комнаты даже после выпуска. Драко первым нарушил молчание. — Он тебя бесит. — Сегодня все меня бесят. — Нет. Он — особенно. Гермиона посмотрела на него. — Ты хочешь поговорить о Тео? — Хочу? Нет. Собираюсь? Возможно, если это поможет не говорить о том, о чём я думаю на самом деле. — И о чём ты думаешь? Драко медленно подошёл ближе. Не вплотную. Он теперь часто останавливался чуть раньше, чем раньше. Иногда это выглядело как уважение границы, иногда как попытка доказать самому себе, что он вообще способен увидеть границу до удара. — О том, что ты ходила туда с ним, — сказал он. — Что Ливия наверняка смотрела на твоё горло и на его руки и делала выводы. Что ты вернулась с его запахом на пальто, потому что Лютный воняет одинаково на всех, но я всё равно хочу сделать из этого проблему. О том, что вчера ты слушала, как мой голос ломается под твоим, и сегодня снова пошла собирать людей, которым твой голос тоже мог сниться как пытка. О том, что я, вероятно, должен держаться от тебя подальше, но вместо этого стою здесь и пытаюсь решить, какая часть моего желания моя, а какая — старая дрянь в коже. Гермиона не опустила взгляд. — И решила? — Нет. — Тогда почему подошёл? — Потому что, видимо, интеллект — не наследственная черта Малфоев. Она почти рассмеялась, но смех не вышел. Вместо него получился короткий выдох, усталый и живой. Драко заметил. — Вот это опаснее, чем если бы ты начала кричать. — Что именно? — Когда ты почти смеёшься. — Почему? — Потому что на секунду кажется, что можно забыть, где мы стоим. — А где мы стоим? Он посмотрел на список в её руке, потом на её лицо. — В доме, где я хочу тебя по-настоящему, а ты только вчера узнала, что моё тело могли учить хотеть тебя по записи. Фраза легла между ними без красивости, без защиты, без возможности сделать вид, что это просто очередная грубость. Гермиона почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось не от страха даже, а от признания: да, именно здесь они стояли. Не в романтической напряжённости врагов, не в запретном влечении, не в грязной победе тела над моралью. Они стояли внутри вопроса, на который нельзя было ответить ни одним «да» или «нет». Она положила листы на стол. Медленно. Так, чтобы руки были свободны. Драко увидел это движение и стал неподвижнее. — Грейнджер. — Что? — Не делай этого как эксперимент. — Я не делаю. — Врёшь. — Нет. Не сейчас. Он всмотрелся в её лицо, будто искал там привычную лазейку, удобную ложь, следовательскую жадность к проверке гипотезы. Не нашёл или решил не говорить, что нашёл. — Тогда как? — Как выбор. Грязный, сомнительный, с условиями. Но мой. Драко усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья. — Звучит почти как манифест неисправленных. — Возможно, я быстро учусь. — Это меня и пугает. Гермиона сделала шаг к нему. На этот раз сама. Без рывка, без вызова, без попытки спровоцировать. Просто сократила расстояние ровно настолько, чтобы он мог отступить, если захочет, и чтобы не смог сделать вид, что не понял её движения. — У меня условие, — сказала она. — Разумеется. — Если ты почувствуешь команду, откат, неважно что — мы останавливаемся. Драко отвернулся так резко, будто она ударила. — Прекрасно. — Не начинай. — А как мне реагировать? Поблагодарить за заботливую инструкцию по эксплуатации? — Как взрослый человек, который сам понимает, что это необходимо. — Не говори со мной как с пациентом. — Тогда не заставляй меня напоминать тебе очевидное. Он резко повернулся обратно, и на секунду в нём вспыхнуло то самое: гордость, злость, старая чистокровная привычка сделать боль чужой виной. Но руны на шее не вспыхнули. Только серая линия под кожей дрогнула и погасла. — Ты хочешь, чтобы я остановился, если мне покажется, что это приказ, — произнёс Драко медленно. — Да. — А если я не пойму? — Тогда мне нужен способ остановить тебя без голоса. — Блядь. — Да. Он прошёлся по галерее, провёл рукой по волосам, остановился у окна, потом вернулся. Гермиона не мешала. Это тоже было частью их новой грамматики: не заполнять каждую паузу словами, потому что слова могли быть хуже молчания. — Не слово, — сказал он наконец. — Что? — Не безопасное слово. Не от тебя. Не сегодня. Слова — плохая идея. — Тогда знак. — Какой? Гермиона посмотрела на его руки. На запястья, где руны иногда проступали под манжетами. На свои пальцы, которые уже слишком хорошо помнили и его кожу, и собственную дрожь после кристалла. — Два коротких удара пальцами по твоему запястью — остановиться. Один — пауза. Если ты сам чувствуешь команду и можешь сказать, скажешь… Она замолчала. Драко неприятно улыбнулся. — Видишь? Даже ты не знаешь, какое слово не отравлено. — Тогда выбери сам. — Соль. Гермиона моргнула. — Что? — Соль, Грейнджер. Очень трагично, крайне эротично, совершенно бытово. Если я говорю «соль», значит, что-то пошло не туда, и ты прекращаешь смотреть на меня так, будто сейчас будешь одновременно спасать, анализировать и сожалеть. — Соль, — повторила она. Драко вздрогнул, но почти сразу усмехнулся. — Великолепно. Даже это звучит так, будто мы сошли с ума. — Мы и сошли. — Справедливо. — И ещё одно. — Конечно. — Не доказывай мне, что это не приказ. Он замер. Вот теперь фраза попала туда, куда должна была. — Объясни. — Если тебе покажется, что внутри сработала команда, не продолжай только потому, что хочешь доказать мне или себе, что это твоё желание. Не надо выигрывать спор телом. Не надо превращать меня в свидетеля твоей победы над протоколом. Если есть сомнение — останавливаемся. Драко смотрел на неё долго. Лицо стало холодным, почти обиженным, но под этим холодом было что-то более честное: ужас от того, что она назвала именно тот способ, которым он, скорее всего, попытался бы вернуть себе контроль. Продолжить назло. Продолжить, чтобы доказать. Продолжить, потому что остановка слишком похожа на поражение. — Ты сегодня особенно невыносима, — сказал он. — Я знаю. — Не как Тео. — Это хорошо или плохо? — Это значит, что ты режешь не потому, что любишь нож. А потому что иначе нельзя вынуть гной. Гермиона не сразу нашла ответ. — Мерзкое сравнение. — Зато точное. Он подошёл ближе. Уже почти вплотную. Теперь между ними оставалась только узкая полоса воздуха, в которой легко помещались все запрещённые слова. — А у меня условие, — сказал Драко. — Какое? — Не смотри на меня сегодня так, будто я должен быть благодарен за собственную остановку. Если я остановлюсь, это не делает меня хорошим. Если не сорвусь, это не делает ночь чистой. Если захочу тебя, это не доказывает, что меня не учили. И если ты захочешь меня, это не доказывает, что ты оправдала всё, что видела у ворот. Гермиона почувствовала, как кожа на руках покрылась мурашками. — Хорошо. Он дёрнулся, но не отступил. — Ненавижу это слово. — Я знаю. — А это? — Что? — «Я знаю». Оно тоже начинает звучать как проклятие. — Тогда что мне говорить? Драко посмотрел на её рот, потом снова в глаза. — Иногда ничего. Это был первый поцелуй за эту ночь. Не мягкий. Не осторожный. Не красивый. Он случился почти как ссора, которой не хватило слов. Драко поцеловал её резко, но не так, как в первую ночь, когда в его движениях ещё горела кровь у ворот, адреналин и звериное желание закрыть угрозу телом. Сейчас резкость была другой: в ней была злость на условия, на кристалл, на Тео, на Ливию, на её голос, на его собственную память, и поверх всего — отчаянная попытка сделать хотя бы одно движение не протоколом. Гермиона ответила сразу. Не потому что её «унесло». Эта ложь была слишком удобной. Она ответила, потому что хотела. Потому что весь день, все списки, все записи, все чужие срывы не убили в ней желание, а сделали его тяжелее, грязнее и, возможно, честнее. Она схватила его за ворот рубашки, потянула к себе, почувствовала, как он напрягся от этого жеста, и тут же ослабила пальцы, не отпуская полностью. — Так можно? — спросила она низко. Драко выдохнул сквозь зубы. — Не начинай быть образцово корректной, я этого не переживу. — Ответь. — Можно. Он сам снова наклонился к ней, и на этот раз поцелуй стал глубже, медленнее, с той грубой осознанностью, от которой у Гермионы в груди что-то болезненно сдвинулось. Драко не был Тео. Он не управлял темпом паузами, не заставлял её проговаривать правду до тех пор, пока та не перестанет быть удобной. Он был прямее, опаснее, горячее, и при этом сегодня между каждым его движением и её телом стояло усилие. Не слабость. Усилие. Он хотел взять быстрее, резче, проще, но всякий раз останавливался на долю секунды, как человек, который учится видеть собственную руку раньше, чем она станет захватом. Это было почти невыносимо. Гермиона потянулась к его манжете и расстегнула её. Потом вторую. Под пальцами кожа была тёплой, напряжённой; на запястье под тонкой тканью проступала серая линия. Она коснулась её большим пальцем, и Драко резко вдохнул. — Не там, — сказал он. Она убрала руку сразу. — Боль? — Память. — Другое место? Он почти улыбнулся. — Ты сейчас звучишь как человек с картой. — Малфой. — Да. Другое. Он сам взял её руку и положил себе выше, на предплечье, туда, где не было видимой руны. Это движение оказалось грубоватым, почти раздражённым, но не принудительным: он показывал, не забирал. Гермиона почувствовала под пальцами мышечное напряжение и то, как оно меняется от её прикосновения. Не команда. Не запись. Тело, которое отвечает, и человек, который ненавидит, что приходится доказывать эту разницу. — Я не буду всё время спрашивать, — сказала она. — Слава Мерлину. — Но если ты изменишься лицом, я остановлюсь. — Ты теперь будешь читать моё лицо? — Я уже читаю. — Самодовольная сука. — Да. Он рассмеялся ей в рот, коротко, грязно, и этот смех сорвал с комнаты часть белого света, которого там не было, но который всё равно стоял у них в голове. Драко толкнул её спиной к стене, но в последний момент подставил ладонь между её лопатками и деревянной панелью, чтобы удар не был настоящим. Гермиона заметила это. Конечно, заметила. Он тоже понял, что она заметила, и от этого разозлился. — Не смотри так. — Как? — Будто собираешься записать это в список моих маленьких побед над чудовищностью. — Я не собираюсь. — Врёшь. — Да, — сказала она и поцеловала его первой, чтобы не дать ему утонуть в очередной попытке обесценить собственный выбор. Они добрались до комнаты не сразу. Сначала был коридор, где Драко несколько раз отстранялся, будто проверял, может ли; Гермиона всякий раз не тянула его обратно, хотя хотелось, и именно это, кажется, злило его сильнее поцелуев. Потом лестница, где она споткнулась на ступени, он поймал её за талию слишком резко и тут же отпустил так, будто обжёгся. Потом его тихое «блядь» у самого её виска, не от желания, а от того, насколько много теперь приходилось удерживать внутри одного простого жеста. — Я не стеклянная, — сказала Гермиона. — Я знаю. — Тогда перестань обращаться со мной так, будто я разобьюсь от каждого твоего движения. — А ты перестань делать вид, что не понимаешь: я боюсь не тебя сломать. Я боюсь продолжить, если ты уже треснула. Она замолчала. Это была не красивая фраза. Слишком грубая, слишком почти бытовая. И слишком честная. Комната, куда они вошли, была не спальней Драко и не восточной гостиной. Он выбрал другую — большую, тёмную, с закрытыми портретами, тяжёлыми шторами и широким столом у стены, на котором не было ничего, кроме подсвечника и графина с водой. Гермиона поняла выбор сразу: не та комната, где был первый срыв; не та, где его ждут детские вещи; не та, где слишком много фамилии. Нейтральная территория внутри дома, который не знал нейтральности. Драко закрыл дверь и наложил на неё чары. — Какие? — спросила Гермиона. — Звуковые. Предупреждающие. И контур, который позовёт Тео, если магия в комнате резко вспыхнет выше нормы. Она посмотрела на него. Драко не встретил её взгляд сразу. — Ты сам поставил контур на Тео? — Не начинай. — Я не начинаю. — Начинаешь. У тебя лицо человека, который сейчас скажет что-то очень точное и отвратительно полезное. — Я просто заметила. — Вот именно. Он отошёл от двери. Медленно. Пальцы правой руки сжались и разжались, будто он проверял, слушается ли тело. Потом он снял палочку и положил её не на стол, а на дальний подоконник, где до неё пришлось бы сделать несколько шагов. Это ещё не была та полная сдача власти, которая когда-нибудь случится между ними позже; сейчас это было не доверие, а тактическое сокращение риска. Но для Драко Малфоя даже такая практичность выглядела как оторванный кусок кожи. — Довольно? — спросил он. — Я не просила. — Нет. Ты просто подумала. — Я не хочу, чтобы ты сдавал оружие как доказательство. — А я не хочу держать палочку под рукой, когда мой голосовой контур может решить, что желание — это угроза, а угроза решается быстрее заклинанием. Видишь, Грейнджер, иногда мы оба можем быть мерзко практичными. Она подошла к нему сама. — Я не хочу тебя безопасного. Драко посмотрел на неё с такой резкостью, будто фраза попала не туда, куда она целилась. — Что? — Я хочу тебя настоящего. Насколько это вообще возможно сейчас. Злого, неприятного, неидеального, с твоими условиями, с моими условиями. Но не человека, который всё время пытается либо доказать, что он не опасен, либо наказать себя за то, что опасен. Он молчал долго. Потом сказал: — Ты понимаешь, что это звучит безумно? — Да. — И всё равно? — И всё равно. Драко подошёл вплотную. На этот раз без паузы. Он поцеловал её так, что у неё перехватило дыхание, и в этом уже не было осторожной проверки коридора. Было желание, злое, живое, почти голодное. Его руки легли на её бёдра, потом поднялись к талии, сжали сильнее, чем раньше, но не до боли. Гермиона ответила, вцепившись пальцами в его рубашку, и услышала, как ткань трещит по шву. Драко отстранился на секунду. — Если это была любимая рубашка, можешь потом выставить мне счёт, — сказала она. — Я выставлю тебе список моральных повреждений. — Он будет длинным? — Неприлично. — Хорошо. Он дёрнулся от слова, но на этот раз не ушёл в приступ и не сделал из этого трагедии. Просто закрыл глаза на одну секунду, выдохнул и сам вернулся к её рту. Это тоже стало частью сцены: не отсутствие триггеров, а работа с ними, не чистое поле, а грязная комната, где они всё равно двигались. Одежда мешала обоим. Гермиона расстёгивала его рубашку слишком быстро, сбивалась на пуговицах, злилась, когда пальцы дрожали; Драко, наоборот, задерживался на каждом движении с её одеждой так, будто ненавидел саму необходимость быть аккуратным и всё равно выбирал её. Когда его ладонь скользнула под ткань у её рёбер, она резко вдохнула, и он остановился сразу. — Один? — спросил он. — Что? — Пауза? Она поняла не сразу. Потом кивнула. — Нет. Не пауза. Просто холодные руки. — У меня тёплые. — Значит, я нервничаю. — Великолепно. А я-то думал, это будет лёгкая ночь без осложнений. Она ударила его кулаком в плечо, не сильно. Он поймал её руку уже после удара, как будто специально дал ему случиться, и прижал её пальцы к своему запястью. — Помнишь? — Два удара — стоп. Один — пауза. — Да. — А если я захочу просто ударить тебя ещё раз? — Тогда постарайся выбрать другое место. Запястье теперь перегружено драматургически. Гермиона фыркнула, и этот маленький звук почему-то стал точкой невозврата больше, чем поцелуй. Потому что после него они оба на секунду перестали выглядеть как участники протокола. Просто два взрослых, измученных, злых человека, которые всё ещё способны раздражать друг друга до смеха. Дальше не было мягче. Но стало честнее. Драко касался её так, будто всё ещё спорил: с ней, с собой, с чужим голосом в голове. Его поцелуи становились резче, когда она отвечала слишком охотно; мягче — когда он сам пугался собственной резкости; снова грубее — когда понимал, что мягкость тоже может быть старой ловушкой, потому что в Бруте, как он сказал, проверяли и её. Гермиона в какой-то момент прижала два пальца к его запястью один раз, и он остановился, сразу, почти слишком резко, отстранившись так, будто получил удар. — Пауза, — сказала она. — Я понял. — Не уходи на другой конец комнаты. — Я пытаюсь не быть мудаком. — Сейчас ты пытаешься сделать из паузы наказание. Он замер. Потом медленно вернулся. Не так близко, как был, но достаточно, чтобы она могла коснуться его лица. — Ненавижу, что ты это видишь, — сказал Драко. — Я тоже. — Почему? — Потому что если вижу, уже не могу притвориться, что это просто ты сложный. Он усмехнулся. — А я-то надеялся построить весь характер на слове «сложный». — Придётся стараться лучше. — Какая жестокость. Она сама потянула его обратно, и на этот раз он не заставил её ждать. Кровать оказалась за ними почти случайно, хотя в этой комнате, как Гермиона уже понимала, случайным не было ничего. Драко сел первым, притянул её к себе, потом остановился, глядя снизу вверх так, будто хотел спросить и ненавидел, что должен. — Да, — сказала она. — Я ещё ничего не спросил. — Спросил лицом. — Ужасно. Скоро я совсем стану прозрачным. — Не надейся. Она села к нему ближе, и его руки снова нашли её талию. Теперь между ними было меньше ткани, меньше формального расстояния, но больше осознания, чем в любую из предыдущих ночей. Гермиона чувствовала на себе его взгляд, чувствовала своё тело, откликающееся не так чисто, как хотелось бы, и впервые не пыталась отделить желание от страха хирургически ровной линией. Они были вместе. Это было неприятно. Это было правда. Когда близость стала уже не просто поцелуями и не просто проверкой границ, Драко вдруг замер. Не полностью. Но внутри него что-то остановилось так резко, что Гермиона почувствовала это кожей раньше, чем увидела лицом. Его пальцы сжались на простыне рядом с её бедром. Не на ней. Рядом. Руна на шее вспыхнула тонкой серой нитью. Гермиона сразу коснулась его запястья двумя пальцами. Один раз. Пауза. — Соль? — спросила она очень тихо. Драко закрыл глаза. — Нет. — Ты уверен? — Нет. Она убрала руку с его плеча, но не отодвинулась полностью. — Тогда стоп. — Я не сказал. — Не нужно доказывать. Он резко открыл глаза. В них была такая ярость, что на секунду она поняла, как легко он мог бы выбрать не остановку, а спор. Не потому что хотел причинить ей вред. Потому что сама остановка напоминала клетку. — Не решай за меня. — Я решаю за себя. Это остановило его лучше любого приказа. Драко сел, тяжело дыша, отвернулся и провёл руками по лицу. Несколько секунд он просто сидел на краю кровати, голый в своей злости даже больше, чем в теле, а Гермиона оставалась позади, завернувшись в смятую простыню, и не трогала его, хотя рука несколько раз почти поднялась. — Что было? — спросила она наконец. — Твой голос. — Я почти молчала. — Я знаю. — Тогда? Он рассмеялся без веселья. — Вот в этом и мерзость. Я хотел, чтобы ты сказала что-нибудь. Что угодно. Моё имя. Что ты хочешь. Что можно. Что я… — Он оборвал себя и сжал зубы. — И не понял, хочу ли я услышать тебя или хочу услышать команду, потому что тело помнит, что после команды можно перестать выбирать. Гермиона почувствовала, как внутри стало холодно. — Спасибо, что остановился. — Не благодари. — Я не за то, что ты хороший. За то, что сказал. Он повернул голову. — Ты умеешь делать даже благодарность невыносимой. — Учусь у вас. — Не объединяй нас сейчас. — Почему? — Потому что если я сейчас начну думать о Тео, это точно не поможет. Она замолчала. Драко встал, прошёл к графину, налил воду, выпил половину стакана и только потом повернулся обратно. Руки у него дрожали, но не сильно. Руны на шее потухли почти полностью. — Я могу уйти, — сказала Гермиона. — Я не просил. — Я знаю. — Не говори «я знаю» так, будто оно безопаснее «хорошо». — Оно не безопаснее. — Тогда почему говоришь? — Потому что иногда это правда. Драко смотрел на неё долго. Потом поставил стакан, вернулся к кровати, но не сел сразу. Остановился рядом, будто снова проверял расстояние. — Я не хочу заканчивать на этом, — сказал он. — Потому что хочешь доказать? — Да. Гермиона подняла взгляд. Он усмехнулся криво. — Вот видишь. Я честен, как катастрофа. Часть меня хочет доказать. Другая часть хочет тебя. Третья хочет лечь на пол и ждать, пока Тео придёт с очередной отвратительно правильной фразой. Все три части мне одинаково неприятны. — А какая выбирает? Драко молчал. Потом сел рядом, но не касаясь. — Та, которая сказала тебе. Гермиона протянула руку и сама коснулась его. Не запястья. Не руны. Просто плеча, там, где кожа была тёплой, живой, не подписанной чужими символами. — Тогда медленнее. — Я ненавижу медленнее. — Переживёшь. — Ты сегодня особенно веришь в мою живучесть. — У меня есть доказательства. Объект М-17 сохранял высокий уровень пассивно-агрессивной живучести. Он закрыл глаза и, к её неожиданности, улыбнулся. Почти нормально. Устало, мрачно, но без ножа в каждой линии рта. — Сука. — Да. Он лёг рядом с ней уже иначе. Не как человек, который возвращается к прерванному доказательству, а как тот, кто возвращается после признания, что доказательство испорчено. И, возможно, именно поэтому дальше получилось. Не чисто. Не ровно. Не без остановок. Но получилось. Гермиона не пыталась больше говорить много. Если нужно было остановить — касалась. Если нужно было продолжить — тоже касалась, но иначе. Драко учился различать эти прикосновения с такой сосредоточенной злостью, что иногда это почти доводило её до смеха; иногда — до слёз, которые не выходили, потому что они оба были слишком упрямыми для простой разрядки. Он несколько раз спрашивал коротко, грубо, почти раздражённо, и она отвечала так же коротко, без правильных формулировок, без красивой этики, без попытки сделать из этого терапевтический процесс. В их ночи было слишком много желания, чтобы назвать её только осторожностью, и слишком много осторожности, чтобы назвать её только желанием. Когда они наконец перешли ту границу, после которой уже невозможно было делать вид, что это лишь проверка, Гермиона вдруг поняла, что больше не слышит кристалл в голове. Не потому что он исчез. Потому что настоящие звуки оказались сильнее: дыхание Драко у её виска, его сорванное проклятие, когда она сама потянула его ближе, её собственный короткий приказ себе не закрывать глаза, скрип кровати, глухой удар его ладони по матрасу рядом с её плечом, не по ней, рядом, выбранно, удержанно. Он был грубым. Он был осторожным. Он был злым. Он был испуганным. Всё сразу, без удобной сортировки. И когда в какой-то момент она всё-таки произнесла его имя, тихо, без команды, без просьбы, просто потому что иначе не могла, Драко напрягся всем телом. Гермиона тут же коснулась его запястья. Один раз. Пауза. Он не отстранился. Только уткнулся лбом ей в плечо и выдохнул так тяжело, будто сдержал не срыв, а целую комнату белого света. — Не приказ, — сказал он сам. — Не доказывай. — Я не доказываю. — Тогда что? Он поднял голову. Взгляд был почти тёмным. — Хочу услышать ещё раз. И ненавижу, что хочу. Гермиона смотрела на него долго. Потом сказала его имя снова. Не громко. Не мягко. Не как в записи. Как человек, который стоит рядом и знает, что слово может ранить, но всё равно отказывается отдавать его только палачам. Драко закрыл глаза. Не сломался. После этого ночь стала не легче, а глубже. Они двигались уже не против записи, не ради доказательства, не как два человека, пытающиеся перехитрить протокол, а как два человека, которые понимают: протокол всё ещё здесь, в коже, в памяти, в страхе, но не получает права быть единственным автором. Гермиона не знала, можно ли назвать это победой. Скорее нет. Победы так не пахнут — потом, усталостью, старой тканью, водой из графина, почти сорванными словами и злостью, которая никуда не делась, но перестала требовать крови. После не было красивого провала в сон. Драко лёг на спину и долго смотрел в потолок. Гермиона лежала рядом, не касаясь его сначала, потому что не знала, что будет правильным, а потом разозлилась на слово «правильно» и положила руку ему на грудь. Он вздрогнул, но не убрал её. — Жив? — спросила она. — К сожалению для многих. — Для кого именно? — Для Брута. Для Министерства. Для твоей способности сделать вид, что это была разумная идея. — Она не была разумной. — Уже лучше. Он повернул голову к ней. В темноте его лицо выглядело моложе и старше одновременно. Усталость убирала часть жестокости с линий рта, но не делала его мягким. Просто показывала, сколько сил уходит на то, чтобы оставаться человеком, которого можно ненавидеть, а не механизмом, которого нужно отключить. — Ты остановился, — сказала Гермиона. — Не начинай. — Это факт. — Факты тоже умеют звучать как повод для медали. — Тогда скажу иначе. Ты остановился, когда сомневался. Потом вернулся не потому, что доказывал, а потому что сказал мне, где сомнение. Это важно. Драко закрыл глаза. — Ты умеешь быть чудовищно настойчивой. — Да. — И это, к сожалению, не всегда недостаток. Она почти улыбнулась. — Запишу. — Если ты когда-нибудь действительно запишешь нашу постельную жизнь в виде отчёта, я сожгу Министерство. — Не льсти себе. Формулировки будут слишком сложными. Он тихо рассмеялся. На этот раз без боли почти не получилось, но всё равно рассмеялся. Потом смех стих, и вместе с ним из комнаты ушло последнее, что удерживало их в настоящем. Гермиона почувствовала это по его телу. Драко стал слишком неподвижным. Не как спящий. Как человек, которого внезапно вернули туда, где он не хочет быть. — Малфой? Он не ответил сразу. Его дыхание изменилось: стало поверхностнее, тише, будто тело боялось привлечь внимание. Рука под её ладонью напряглась, и по коже от ключицы вниз прошла тонкая серая линия, очень слабая, почти как тень от старого шрама. — Драко. Он вздрогнул от имени, но на этот раз не так, как в желании. Иначе. Глубже. — Не… — Он сглотнул. — Не говори «посмотри». Гермиона замерла. — Не скажу. — Я вспомнил. Она не двигалась. — Что? Драко открыл глаза, но смотрел не на неё. В потолок. Сквозь него. В белое место, которого не было в комнате. — Палату. Гермиона очень медленно убрала руку с его груди, чтобы не удерживать, если прикосновение станет лишним. Он поймал её пальцы сам. Сжал. Не сильно. Но удержал. — Не уходи, — сказал он. — Я здесь. — Без правильных слов. — Хорошо. Он болезненно усмехнулся. — Даже сейчас. — Привычка. — У всех нас отвратительные привычки. Некоторое время он молчал, и Гермиона уже решила, что продолжения не будет. Потом Драко заговорил. Голос был низким, сухим, почти без интонации, как если бы эмоции оставались там, в белой комнате, а сюда доходил только протокол памяти. — Белая палата. Не та, где первый раз. Другая. Уже позже. Они называли это стабилизацией после реактивного срыва. Я не помню, что сделал до этого. Или помню кусками. Кровь на губе санитарного, запах чистящих чар, рука Тео на полу. Его рука. Не моя. Потом свет. Очень яркий. Такой, что веки не помогают. Гермиона не перебивала. Она боялась не его слов, а собственных. — Меня зафиксировали. Не ремнями. Чарами. Тело лежит, а внутри всё бьётся. Магия тоже бьётся. Куратор говорит, что объект демонстрирует опасную сексуально-агрессивную связку на источник Г. Я не понимал половину слов, но понял твою букву. Г. Везде была эта грёбаная буква. Он коротко выдохнул. Пальцы на её руке сжались сильнее. — Они включали голос. Не настоящий, уже тогда синтетический. Он говорил… — Драко замолчал, и по лицу прошла такая отвращённая судорога, что Гермиона почти сказала «не надо», но удержалась. — Он говорил вещи, которые ты никогда бы не сказала. Не так. Не тогда. Но звучало похоже. Достаточно похоже, чтобы тело верило раньше головы. Они смотрели, где я злюсь, где хочу ударить, где хочу подчиниться, где хочу… — Он закрыл глаза. — Где хочу. Гермиона почувствовала, как у неё холодеет кожа. — Тео был там? — спросила она очень тихо. Драко кивнул. — Его поставили наблюдать. Н-09 снижает острую реакцию М-17. Так они сказали. Он должен был стоять у стены и не вмешиваться. Руки за спиной. Если вмешается — болевой отклик. По кистям. Он уже тогда плохо держал пальцы. Теперь Гермиона увидела это почти физически: белая комната, молодой Тео у стены, аккуратное лицо, руки за спиной, Драко на столе или койке, свет, голос, который похож на её собственный. Не сцена. Не документ. Не эстетика травмы. Комната, где двое мальчиков учились выживать так, что потом не смогли отличить выживание от характера. — Что он сделал? — спросила она. Драко открыл глаза. В них не было слёз. От этого стало хуже. — Сказал: «Смотри на меня. Не на них». Гермиона перестала дышать. — Это была команда? — Нет. Или да. Не знаю. Не такая. Его голос… — Драко поморщился, подбирая слова так, будто они все были грязными. — Не открывал контур. Закрывал. Не полностью. Но достаточно, чтобы я понял: есть что-то кроме их света и твоего голоса. Есть он. Настоящий. У стены. Бледный, испуганный, делающий вид, что не испуганный. И я смотрел. — Они наказали его? Драко отвернулся. Ответ был в этом движении. — Да. Гермиона закрыла глаза. На секунду ей показалось, что в комнате пахнет чистящими чарами, хотя пахло только их телами, водой, воском от свечи и старым деревом. Она открыла глаза, потому что темнота за веками была слишком белой. — Почему ты вспомнил сейчас? Драко посмотрел на их сцепленные руки. — Потому что ты сказала не доказывать. А он тогда… — Он сглотнул. — Он тоже не доказывал. Не пытался быть героем. Не пытался победить протокол. Просто дал точку, куда смотреть, чтобы не исчезнуть совсем. И его за это били. Гермиона не знала, что сказать. Поэтому сказала правду. — Я не знаю, как выдерживать это и не хотеть убить их всех. Драко тихо рассмеялся. — Добро пожаловать. — Это не шутка. — Я тоже не шучу. Они лежали в темноте, слишком близко после слишком сложной ночи, и между ними теперь было не меньше, а больше людей: Тео у стены белой палаты, кураторы, записи, Ливия, Кроу, все номера из списка, голосовой слепок, который мог создавать новые команды. Но впервые Гермиона не почувствовала, что их близость стала от этого невозможной. Невозможность была раньше. Сейчас было другое — понимание, что если они продолжат, то не потому, что стало чисто, а потому что они согласны идти по грязи, называя её грязью. Драко повернулся на бок к ней. — Не говори ему, что я вспомнил. — Тео? — Нет, домовикам. Конечно, Тео. — Почему? — Потому что он посмотрит так, будто это было важно. — Это было важно. — Вот именно. Гермиона смотрела на него в темноте. — Я не буду говорить без тебя. Он замер. — Формулировка. — Что? — «Без тебя». Не «не скажу». Не «обещаю». Очень гриффиндорски, но терпимо. — Я старалась. — Видно. Ужасно трогательно. — Хочешь, я испорчу момент? — Обязательно. — Ты сегодня был невыносимым мудаком. Он закрыл глаза, и на этот раз улыбка вышла почти настоящей. — Вот так лучше. Она не сказала «хорошо». Он это заметил. Конечно, заметил. И, кажется, именно поэтому смог наконец позволить себе уснуть — не спокойно, не глубоко, но без той жёсткости в плечах, с которой лежал раньше. Гермиона осталась рядом, не убирая руки, пока его дыхание не стало ровнее. Потом осторожно повернула голову к окну, где за тяжёлыми шторами уже начиналось утро. Её голос всё ещё был оружием. Его тело всё ещё помнило приказ. Тео всё ещё стоял где-то между ними, даже отсутствуя. А на столе внизу лежал список людей, которых могли вернуть чистыми, если они не успеют первыми найти того, кто держит запись. Гермиона закрыла глаза не для сна, а чтобы на несколько минут не видеть ни белых палат, ни кристалла, ни собственного отражения в чужом протоколе. Но перед тем как темнота всё-таки забрала её, она почувствовала, как пальцы Драко во сне чуть сильнее сжали её руку. Не приказ. Не доказательство. Просто тело, которое на этот раз выбрало не отпускать.