Объект М-17: Синдром послушания

Утро не принесло ни облегчения, ни красивого ужаса. Оно пришло серым светом из-за тяжёлых штор, холодной полосой на полу, запахом вчерашнего дождя, каминной золы, чужой кожи и тех старых чистящих чар, которые, казалось, въелись в Малфой-мэнор так глубоко, что дом мог сколько угодно притворяться родовым гнездом, но в некоторые часы всё равно напоминал место, где грязь не убирали, а заставляли лежать тихо. Гермиона проснулась не резко. Без кошмара, без крика, без руки на горле. Просто открыла глаза и первые несколько секунд не поняла, почему тело не хочет двигаться. Потом вспомнила. Не всё сразу. Сначала серую палату, которую они испортили тенями. Потом голос кристалла, оборванный на половине слова. Потом ладонь Драко на её лице, пальцы Тео на её руке, чужое дыхание с двух сторон, руны на стене, треск белой поверхности, знак под ключицей, который ночью казался горячим, а теперь ныл глубоко, тупо, как свежий ожог под кожей. Потом — фразу на кассете. Контроль потерян. Для них. Для нас ещё нет. Она лежала на боку, лицом к краю кровати. Драко был за спиной, не прижимая её к себе, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло. Тео лежал по другую сторону, уже не спал. Она поняла это не по движению — он как раз не двигался, — а по слишком ровному дыханию. Спящий человек не контролирует вдохи с такой аккуратностью, будто рядом слушает старший куратор и делает пометки. Гермиона закрыла глаза. Никакой идиллии. Даже их положение в постели не выглядело как мир после бури. Скорее как временно неразорвавшийся узел. Если бы кто-то вошёл и увидел их со стороны, возможно, решил бы что-нибудь глупое и почти романтическое: трое людей после общей ночи, новая близость, общий след на коже. Но изнутри всё ощущалось иначе. Слишком много не было проговорено. Слишком многое вчера произошло в комнате, которая хотела сделать из них схему. Слишком легко было солгать себе, что раз они выбрали, значит, всё чисто. Гермиона уже знала: чистого здесь не будет. Она осторожно села. Простыня сползла с плеча, и холод коснулся знака под ключицей. След был темнее, чем ночью. Тонкие линии переплетались под кожей не как руны Брута, а как шрам от чужой попытки написать и как их общая попытка вырвать перо. Красивым это не было. Она почти ненавидела себя за то, что часть её всё равно находила знак завораживающим. — Не трогай, — сказал Драко за спиной. Голос хриплый. Злой ещё до первого настоящего слова. Гермиона опустила руку, хотя не заметила, как потянулась к следу. — Доброе утро и тебе. — Нихрена оно не доброе. Тео открыл глаза. — Утренний оптимизм Малфоев снова спасает комнату от эмоциональной избыточности. Драко повернул голову к нему. — Ты уже проснулся или всю ночь репетировал, как быть невыносимым первым? — Не спал. — Разумеется. Гермиона посмотрела на Тео. Он лежал на спине, одна рука под головой, другая поверх одеяла, пальцы расслаблены слишком демонстративно. На груди, чуть ниже ключицы, виднелся тот же тройной след. У него он выглядел тоньше, почти хирургически аккуратно, будто даже неизвестная магия решила, что Нотт будет раздражающе собранным и с ожогом. Но кожа вокруг знака покраснела, и под глазами у него были тени, которых вчера вечером не было. — Болит? — спросила Гермиона. — Терпимо. Драко усмехнулся. — Перевод: да, но Нотт сейчас будет делать вид, что имеет эстетическое превосходство над нервными окончаниями. — Перевод верен, но интонация вульгарная. — Я могу сделать вульгарнее. — Не сомневаюсь. Вчера ты уже продемонстрировал широкий диапазон. Гермиона закрыла лицо ладонями. — Пожалуйста, не начинайте день с попытки сделать вид, что всё это обычная постельная неловкость. Тишина после её слов стала плотной. Драко сел первым. Резко, будто хотел доказать телу, что оно не имеет права болеть. Простыня сползла до пояса, и знак на его груди открылся полностью. У него он был темнее всех: три линии сходились у ключицы и уходили к рёбрам, словно старый блок разломался и оставил на выходе не рану, а подпись. Гермиона увидела, как он посмотрел на свой след с таким выражением, будто хотел содрать кожу. — Не смей, — сказала она. Он поднял на неё глаза. — Что именно? Дышать? Существовать? Портить настроение? — Сдирать. — Я ещё ничего не сделал. — Ты уже подумал. — Караем за мысли, Грейнджер? — Если мысли ведут к тому, что ты полезешь ногтями в новый магический след, да, сегодня караем. Тео медленно сел и поморщился, когда ткань рубашки задела знак. Драко заметил. Сразу. И стал ещё злее. Не спросил. Не подошёл. Не сделал ничего, что могло бы выглядеть как забота. Просто встал с кровати, нашёл свою рубашку на кресле, натянул её слишком резко и застегнул не с той петли. — У нас есть кассета, — сказал он. — Есть запись разомкнутой связки. Есть тройной ожог, который никто из нас не понимает. Есть долбаное хранилище, которое вчера решило, что мы теперь неуправляемая ошибка. Предлагаю не лежать в простынях как персонажи дешёвого романа, где после группового кризиса все внезапно становятся мягкими и честными. Гермиона посмотрела на него. — Ты сейчас злишься на нас или на то, что тебе некуда деть утро после? — Какая разница? — Большая. — Вот и займись классификацией. У тебя хорошо получается. Это было слишком резко. Тео повернул к нему голову. — Не бей её за то, что тебя видно. Драко застыл у кресла. — Повтори. — Нет. Ты услышал. — Нотт. — Ты сейчас хочешь сделать так, чтобы она пожалела, что осталась. Чтобы я пожалел, что остался. Чтобы стало мерзко настолько, что вчерашний выбор можно будет назвать ошибкой, процедурой, воздействием комнаты, чем угодно, только не тем, что ты сам в этом участвовал. Драко медленно улыбнулся. Плохо. Холодно. — А ты, конечно, не хочешь. Ты сейчас весь такой просветлённый после потери контроля? — Нет. Я хочу всё аккуратно разложить на понятные причины и не думать о том, что вчера сам сделал шаг туда, где не мог управлять ни тобой, ни ею, ни собой. Разница в том, что я хотя бы не пытаюсь сделать больнее всем вокруг ради симметрии. — Правда? А звучит почти как попытка. — Значит, я ошибся в технике. — Мальчики, — сказала Гермиона устало. Они оба повернулись к ней. Слишком быстро. Слишком одинаково. И она вдруг почти рассмеялась, но смех был бы сейчас неуместным и, возможно, опасным. Они оба выглядели взрослыми, помятыми, красивыми в своей разрушенной злости, и при этом такими очевидно испуганными, что её собственная рациональность на секунду дала трещину. Не идиллия. Не нежность. Три человека, которые ночью прошли через тело, магию, выбор и почти потерю контроля, а утром не знают, можно ли налить чай, не превратив это в новый протокол. — Я не буду сейчас делать вид, что вчера было только необходимо, — сказала она. Драко посмотрел на неё внимательнее. Тео тоже. — Я очень хочу так сделать, — продолжила Гермиона, потому что если уж говорить, то не половину. — Хочу записать: нижнее хранилище активировало незавершённую связку, мы были вынуждены разомкнуть блок через двойное присутствие, физический контакт стал частью стабилизации, одинаковый след является побочным результатом. Это было бы удобно. Почти чисто. Я могла бы положить это в папку и не думать, что вчера я хотела вас обоих не только потому, что это было нужно. Драко ничего не сказал. Злость на его лице дрогнула. Тео опустил глаза первым. — Но это ложь, — сказала Гермиона. — Не полная, но ложь. Это было необходимо. И это было желание. И это было страшно. И это было наше. Все четыре вещи одновременно, как бы нас от этого ни тошнило. Драко медленно выдохнул. — Ненавижу, когда ты права. — Сегодня моя очередь. — Не злоупотребляй. — Уже злоупотребляю. Тео почти улыбнулся, но улыбка не удержалась. Он потянулся за рубашкой и вдруг уронил её на пол. Просто уронил. Мелочь. Но Гермиона заметила, как он смотрит на свои пальцы, будто они подвели его не в движении, а в самой идее контроля. Правая кисть дрожала. Не сильно. Достаточно, чтобы он не попал в рукав с первого раза. Драко тоже увидел. — Руки? — Нормально. — Не ври. — Привычка. — Плохая. — Большинство моих привычек либо плохие, либо полезные, а иногда и то и другое. Драко резко подошёл, поднял рубашку с пола и протянул ему. Не помог надеть. Не коснулся. Просто протянул. Тео взял. И на этот раз не сказал ничего язвительного. От этого стало хуже. Гермиона встала с кровати, нашла свою одежду, натянула её медленно, без магии. Хотелось привести себя в порядок быстро, одним взмахом палочки, убрать следы, разгладить ткань, спрятать вчерашнюю телесность под аккуратный воротник, но она не стала. Слишком легко было снова сделать вид, что если внешне всё собрано, то внутри тоже можно поставить подпись. У зеркала она остановилась. Синяк на запястье стал желтоватым по краям, но всё ещё был виден. Новый знак под ключицей темнел под тканью. Два следа, которые нельзя было сравнивать, нельзя было отменять один другим, нельзя было превращать в красивую арифметику. Один был от момента, когда Драко не остановился вовремя. Второй — от момента, когда они трое всё-таки смогли выбрать. И оба теперь были на её теле. Драко увидел, куда она смотрит. — Я могу убрать синяк. — Нет. Он сжал челюсть. — Ты оставляешь его, чтобы я смотрел? Гермиона повернулась. — Я оставляю его, потому что он был. — Удобно. Живая улика. — Да. Иногда улика нужна не суду, а тем, кто очень хочет забыть, что преступление вообще случилось. Драко побледнел. Тео тихо сказал: — Она не наказывает тебя. — Я сам справляюсь, да? — Да. Чрезмерно эффективно. Драко посмотрел на него так, будто хотел ударить. Но не ударил. Гермиона отметила это. Не как победу. Как факт. Иногда прогресс выглядел не как мягкость, а как несостоявшееся движение. — В библиотеку, — сказала она. — Кассета, копия условий, листы из хранилища. Потом решим, что делать со знаком. — Нет, — сказал Драко. Она остановилась у двери. — Что нет? — Не «потом решим». Сейчас решим, что мы не делаем. — Драко… — Нет. Слушай. Мы не называем это меткой судьбы. Не говорим, что нас «связало». Не смотрим на это так, будто какая-то древняя магия дала нам разрешение быть идиотами. Не используем знак, чтобы оправдывать вчера. Не используем знак, чтобы требовать продолжения. И если кто-нибудь из вас скажет, что теперь мы принадлежим друг другу, я уйду бить стены, потому что людей нельзя снова превращать в собственность только потому, что ожог выглядит одинаково. Гермиона молчала. Тео тоже. Драко выглядел злым, почти жестоким, но в этот раз его злость стояла не против них. Она стояла перед чем-то старым и опасным, что могло тихо пролезть в комнату под видом романтики. Гермиона почувствовала, как у неё в груди что-то отпускает. — Согласна, — сказала она. Тео кивнул. — Согласен. Драко усмехнулся. — Прекрасно. Первое утреннее заседание секты взаимного ущерба прошло продуктивно. — Не называй нас сектой, — сказала Гермиона. — Тогда не ведите себя так, будто у нас уже есть общий знак, общий секрет и склонность собираться в старых домах после полуночи. — Формально склонность была до знака, — заметил Тео. — Не помогай. Они вышли из спальни вместе, но не рядом так, как ночью. Расстояние вернулось. Не старое, не полностью защитное, но заметное. Гермиона шла первой, потому что иначе чувствовала бы их обоих за спиной слишком остро. Драко — чуть позади справа. Тео — слева, на полшага дальше обычного. Малфой-мэнор был тих, но не пуст. Дом слушал. Портреты, притворяющиеся спящими, слушали. Лестница под ногами скрипела так деликатно, что казалась оскорбительно воспитанной. В библиотеке всё было ровно так, как они оставили ночью: кассета на столе рядом с ключом Пайка, лист условий, свернутые копии схем, футляр источника Г, несколько старых книг, которые никто не открыл. Домовик успел принести кофе, чай, хлеб, яйца, фрукты и три маленькие чашки с укрепляющим зельем. Выглядело это почти заботливо, пока Гермиона не заметила, что зелье поставлено на серебряный поднос с фамильной гравировкой Малфоев. Даже помощь здесь подавали как наследственную вещь. Драко взял свою чашку, понюхал, поморщился и выпил. Тео потянулся за своей, но пальцы снова дрогнули. Чашка стукнула о край блюдца. Драко резко посмотрел. Тео очень спокойно поставил чашку обратно. Слишком спокойно. — Я сам. — Я ничего не сказал. — Ты громко молчишь. — Это у меня от матери. Гермиона села за стол. — Тео. Он повернулся к ней. — Что? — Сними фильтр. Драко сразу сказал: — Нет. Тео тоже: — Нет. На секунду они даже не посмотрели друг на друга, просто одновременно отказали ей разными голосами, и Гермиона почувствовала, как усталость превращается в злость. — Я не прошу снять его полностью и навсегда. Я хочу понять, знак конфликтует с ним или нет. — Прекрасно, — сказал Драко. — Проведём эксперимент над Ноттом к завтраку. Очень последовательное утро. — Не начинай защищать его так, будто я предлагаю вскрыть ему грудную клетку. — А ты не говори так, будто фильтр — это пуговица. Тео отодвинул чашку. — Оба заткнитесь. Гермиона подняла брови. Драко усмехнулся. — Вот он, наш потерянный контроль. Тео посмотрел на него холодно. — Я не снял фильтр ночью, потому что не знал, что знак будет делать во сне. Я не сниму его резко сейчас, потому что твой фон после размыкания нестабилен, а её голосовой отпечаток после хранилища тоже может фонить. Но я могу ослабить внешний слой на три минуты под наблюдением, если мы перестанем говорить обо мне так, будто я лежу на столе, а вы решаете, кто держит нож аккуратнее. Гермиона опустила взгляд. — Справедливо. — О, редкое утро, — сказал Драко. — Все по очереди признают, что звучат как палачи. Трогательная групповая динамика. — Малфой. — Молчу. — Ты никогда не молчишь. — Сейчас молчу литературно. Тео расстегнул верхнюю пуговицу фильтра. На этот раз воздух не просто изменился. Он потянулся. Гермиона почувствовала это кожей у нового знака: тонкую, почти электрическую нить, которая не тянула больно, но заставила тело вспомнить серую палату, ладони, дыхание Драко, голос Тео, собственную фразу «тогда не выбирай». Знак под ключицей нагрелся. Драко резко выпрямился. Его собственный знак, судя по тому, как побелели губы, отозвался сильнее. — Застегни, — сказал он. Тео не спорил. Сразу застегнул. Связь не исчезла мгновенно. Ещё несколько секунд библиотека была слишком тесной для трёх отдельных тел. Потом отпустило. — Чудесно, — сказал Драко. — Теперь у нас есть общий ожог, который реагирует на Ноттову горловую фурнитуру. Я начинаю подозревать, что Брут всё-таки писал очень плохую романтическую литературу. Гермиона медленно выдохнула. — Это не романтика. — Слава Мерлину. — И не просто след. Он проводит фон. Тео застегнул воротник до конца, но рука его задержалась у пуговицы. — Не только фон. Когда я ослабил фильтр, знак попытался выстроить тройной контур без хранилища. — Сам? — Да. — Значит, блок не просто разрушился, — сказала Гермиона. — Он перестроился. — В непротокольное якорение, — добавил Тео. Драко посмотрел на кассету. — Контроль потерян. — Для них, — повторила Гермиона. — Не повторяй это как тост. — Я повторяю это как гипотезу. — Ещё хуже. Гипотезы у тебя обычно приводят к подвалам, крови и сексуальным кризисам в архивных помещениях. Тео неожиданно кашлянул. Гермиона бросила на него взгляд. — Не смей. — Я ничего не сказал. — Ты подумал. — Мы уже караем за мысли, — сказал Драко. — Сегодня официально. Тео взял перо, чтобы сделать заметку, и уронил его. Второй раз. Теперь уже не так незаметно. Перышко покатилось по столу, упало на ковёр. Тео замер на полсекунды, потом наклонился, чтобы поднять, и ударился пальцами о край стола. Не сильно. Но движение вышло неточным, раздражающе человеческим. Он тихо выругался. Драко встал. — Руки. — Не надо. — Я не спрашивал. — Вот именно. Драко остановился. В комнате стало тихо. Тео медленно поднял перо сам, положил его на стол, потом посмотрел на Драко не зло, а почти устало. — Не делай заботу захватом. Фраза ударила. Драко отвернулся к окну. Гермиона почувствовала, как новая связь, новый знак, вчерашний выбор — всё это не делает их лучше. Не делает внимательность автоматической. Наоборот: теперь любое движение было заряжено сильнее. Помощь могла звучать как приказ. Забота — как контроль. Отказ — как отвержение. Молчание — как уход. Они не стали ближе в простом смысле. Они стали опаснее друг для друга, потому что теперь знали больше. — Я хотел… — начал Драко. — Знаю, — сказал Тео. Драко резко повернулся. — Не говори это. Тео закрыл глаза. — Верно. Прости. Слово «прости» прозвучало так неловко, что Гермиона почти физически почувствовала, как оно режет Тео язык. Не потому что он не умел признавать ошибку. Потому что извинение без манипуляции, без иронии, без точной защитной формулировки оставляло его странно открытым. Драко тоже услышал. И не воспользовался. — Ладно, — сказал он грубо. Это было их утренним эквивалентом милосердия. Гермиона взяла кассету, активировала её на низком уровне и вывела копию текста на пергамент. Слова снова проявились: КОМБИНИРОВАННАЯ СВЯЗКА М-17 / ИСТОЧНИК Г / Н-09. СТАТУС: РАЗОМКНУТА. РЕЗУЛЬТАТ: НЕПРОТОКОЛЬНОЕ ТРОЙНОЕ ЯКОРЕНИЕ. КОНТРОЛЬ ПОТЕРЯН. Ниже появилась новая строка, которой ночью она не заметила. ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: ПРИ РАЗОМКНУТОЙ СВЯЗКЕ ПЕРЕЙТИ К ФИНАЛЬНОМУ ПРОТОКОЛУ М-17. Гермиона застыла. Сначала просто глазами. Потом всем телом. Драко заметил первым. — Что? Она не ответила сразу. Подвинула кассету ближе, провела палочкой по нижней строке. Та вспыхнула красным. Тео встал. — Покажи. Гермиона развернула пергамент. Драко прочитал. Лицо его не изменилось. Вот что было страшно. Не побледнел, не выругался, не ударил по столу. Просто стал пустым на секунду, как человек, в котором старый механизм услышал слово «финальный» раньше, чем сознание успело понять. — Финальный протокол, — сказал он. Голос чужой. Тео уже искал по схеме, вытащил один из пергаментов нижнего хранилища, потом второй. Руки дрожали сильнее, но теперь он не пытался скрыть полностью. Ошибался. Переворачивал листы не в ту сторону. Один упал на пол, и Драко, сделав шаг, остановился, чтобы не поднять без разрешения. Гермиона подняла сама. — Здесь есть ссылка, — сказала она. — Кодовая ячейка. Тео посмотрел на неё. — Какая? — F-M17. Он закрыл глаза. — Не может быть. — Что это? — Финальные протоколы не должны храниться в общем хранилище. Их держали отдельно. Только для объектов с высоким риском полного размыкания. Драко тихо усмехнулся. — Как лестно. — Драко… — Нет, правда. Приятно узнать, что даже среди неисправленных я был особенным случаем. Гермиона подошла к считывающему столу в библиотеке, который они перенастроили под кассеты Брута. Вставила пластину. Ячейка F-M17 не открылась сразу. Запросила три подтверждения: кровь объекта, голосовой источник, якорный отклик. — Нет, — сказал Тео. Гермиона подняла глаза. — Мы должны знать. — Да, но не так. Не сейчас. После вчерашнего знак может среагировать на тройное подтверждение. Драко молча взял нож для писем со стола. — Малфой. — Нотт. — Я сказал не сейчас. — А я не хочу ходить по дому с неизвестным финальным протоколом в спине, пока вы оба решаете, в какой позе мне будет психологически безопаснее узнать, как именно меня собирались добить. — Не превращай страх в скорость. Драко улыбнулся. — Не превращай скорость в заботу. Гермиона встала между ними не физически, но голосом. — Стоп. Оба замолчали. Слово ударило не как команда. Как граница. — Мы открываем. Но по условиям. Не в спальне, не в хранилище, не после срыва, не без защитного круга. Сейчас мы делаем круг. Тео не снимает фильтр. Драко даёт кровь только после того, как сам скажет, что готов. Я даю голосовую фразу не из старых команд, а новую. Если знак реагирует — закрываем сразу. Драко смотрел на неё. — Ты уже решила. — Да. — За меня? — Нет. За процесс. Тео неожиданно сказал: — Это разные вещи. Драко повернулся к нему. — Ты на её стороне? — Сегодня я на стороне меньшего идиотизма. Она просто случайно там стоит. — Утешительно. Гермиона начертила защитный круг сама. Не слишком сложный, но устойчивый: граница, глушение голосовых отпечатков, аварийный разрыв визуального контакта, нейтрализация белого света. Тео хотел добавить якорный стабилизатор, но она не дала. — Не сейчас. Это может выглядеть для системы как приглашение. Он кивнул, но взгляд у него стал тяжелее. Драко молча порезал палец. Кровь капнула в маленькое углубление считывателя. Ячейка вспыхнула серым. КРОВЬ М-17 ПОДТВЕРЖДЕНА. Гермиона наклонилась к пластине. Сначала хотела сказать «Гермиона Грейнджер». Слишком официально. Слишком похоже на документы. Потом поняла, что не хочет давать системе своё полное имя так, как когда-то Министерство дало его Бруту. Она сказала иначе: — Я говорю своим голосом. Не твоим источником. Считыватель дрогнул. Несколько секунд ничего не происходило. Потом: ГОЛОСОВОЙ КОМПОНЕНТ Г ПОДТВЕРЖДЁН. ОТКЛОНЕНИЕ: ЖИВАЯ ФОРМУЛИРОВКА. ДОПУЩЕНО. Драко тихо выругался. — Даже машина звучит раздражённой тобой. — Хорошо, — сказала Гермиона автоматически и тут же замерла. Драко дернулся, но удержался. — Верно, — поправила она. Он выдохнул. Тео положил ладонь на край стола. Не на считыватель. Не на Драко. Просто рядом. Фильтр у горла остался застёгнутым, но знак под его рубашкой, кажется, всё равно отозвался: Гермиона увидела, как он сжал зубы. ЯКОРНЫЙ ОТКЛИК Н-09 ПОДТВЕРЖДЁН. ОТКЛОНЕНИЕ: НЕПРОТОКОЛЬНЫЙ КОНТУР. ДОПУЩЕНО. В столе щёлкнул замок. На поверхности проявился документ. Не весь. Только заголовок. ФИНАЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ М-17. ПРИМЕНЯЕТСЯ ПРИ: ПОЛНОМ ИЛИ ЧАСТИЧНОМ РАЗМЫКАНИИ БАЗОВЫХ БЛОКОВ; УТРАТЕ УПРАВЛЯЕМОСТИ; НЕПРОТОКОЛЬНОМ ЯКОРЕНИИ; АКТИВАЦИИ ГОЛОСОВОГО ИСТОЧНИКА Г В ЖИВОМ КОНТУРЕ. Гермиона дочитала, и у неё стало холодно во рту. Тео перестал дышать ровно. Драко смотрел на документ так, будто это было не сообщение о будущем, а письмо от старого палача, который заранее знал, что они однажды попробуют выбраться. — Листай, — сказал он. Гермиона провела пальцем по краю. Текст сменился. ЦЕЛЬ ФИНАЛЬНОГО ПРОТОКОЛА: ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ СВОБОДНОЙ АВТОНОМИИ М-17 ПРИ НЕВОЗМОЖНОСТИ ПОВТОРНОГО ПОДЧИНЕНИЯ. — Свободной автономии, — повторил Тео. Голос у него был почти нормальным. Почти. — Красиво, — сказал Драко. — Даже свобода у них звучит как диагноз. Гермиона листнула дальше. И увидела строку, от которой текст на секунду поплыл перед глазами. ОСНОВНАЯ КОМАНДА ПРИ АКТИВАЦИИ: УСТРАНИТЬ ГЛАВНЫЙ ТРИГГЕР. Тишина. Она не сразу поняла, что перестала видеть комнату полностью. Стол, кассета, руки Драко, рука Тео, камин, книги — всё стало вокруг строки, которая горела чёрными буквами на белом фоне. Устранить главный триггер. Драко не спросил, кто. Не потому что не понял. Потому что понял раньше всех. Тео сказал: — Нет. Документ, конечно, не ответил. Гермиона листнула дальше сама, хотя пальцы стали холодными. ГЛАВНЫЙ ТРИГГЕР М-17: ГОЛОСОВОЙ ИСТОЧНИК Г. ЖИВОЙ НОСИТЕЛЬ: ГЕРМИОНА ДЖИН ГРЕЙНДЖЕР. Драко отступил от стола. Один шаг. Второй. Не от документа. От неё. Гермиона подняла голову. — Драко. — Не говори. — Это не активировано. — Не говори. — Смотри на меня. Он резко зажмурился. Ошибка. Она поняла сразу, но поздно. Старые слова, старая фраза, документ с финальным протоколом, её имя в строке «живой носитель» — всё сложилось слишком быстро. Руны на его груди вспыхнули под рубашкой. Новый знак тоже. Тео шагнул к нему. — Край? — Отойди, — сказал Драко. — Отойти или остаться? — Отойди, блядь! Тео остановился. Драко смотрел не на Гермиону. В пол. В сторону. В куда угодно, только не на неё. — Я не под командой, — сказал он. Никто не ответил. — Я не под командой. Гермиона не двигалась. Тео тоже. Драко поднял глаза, и в них была такая ярость, что Гермиона почти обрадовалась ей. Ярость была его. Живая. Не белая, не пустая. — Я не под командой, — повторил он третий раз. — Но теперь мы знаем, что если снимем всё до конца, где-то внутри меня лежит очень аккуратный приказ убить тебя. Гермиона медленно вдохнула. — Мы не знаем, как он активируется. Драко рассмеялся. — О, давай начнём с академического оптимизма. Может, мне нужно всего лишь услышать правильную фразу, вдохнуть запах спирта и трахнуться с двумя людьми в старой палате, чтобы стать угрозой твоей жизни. Подождите, часть уже была. — Прекрати, — сказал Тео. — Что именно? Быть грубым? Или замечать, что вчерашняя «не процедура» только что открыла файл, в котором меня предусмотрительно оставили как оружие против неё? — Ты не оружие. Драко повернулся к нему. — Скажи это ещё раз, и я правда что-нибудь сломаю. Тео замолчал. Потому что это было бы красиво. А им сейчас нельзя было красиво. Гермиона смотрела на Драко и чувствовала, как внутри поднимается страх. Настоящий. Не моральный ужас, не вина, не расследовательское напряжение. Простой телесный страх перед тем, что в документе написано её имя, а человек напротив отступил от неё, потому что впервые за всё время, возможно, испугался не себя как метафоры, а себя как будущего действия. Она могла бы сказать: «Я не боюсь тебя». Но это была бы ложь. И оскорбление. Он бы услышал. — Я боюсь, — сказала она. Драко замер. Тео повернул голову к ней. Гермиона продолжила, пока голос не сорвался: — Не так, как они хотели бы. Не как объекта М-17, не как чудовища, не как Пожирателя, не как плохого мальчика из газет. Я боюсь этой команды. Боюсь того, что она может сделать с тобой. Со мной. С нами. И если я сейчас скажу, что совсем не боюсь тебя, это будет ложь, потому что команда в твоём теле, а не в воздухе. Но я не собираюсь делать из страха доказательство, что ты уже виноват. Драко смотрел на неё. Долго. Потом сказал очень тихо: — Лучше бы ты соврала. — Нет. — Мне было бы проще злиться. — Знаю. Он вздрогнул от слова, но не сорвался. Тео подошёл к документу и листнул дальше. Драко резко сказал: — Не читай. — Мы должны. — Не читай это вслух. Тео посмотрел на Гермиону. Она кивнула. Он читал молча, и с каждым новым фрагментом лицо его становилось более закрытым. Не спокойным. Закрытым так, будто он ставил внутри перегородку за перегородкой и всё равно не успевал. — Что там? — спросила Гермиона. Тео сглотнул. — Активационные условия. Полное размыкание базовых блоков. Потеря протокольного контроля. Живой контакт с источником Г. Снятие или повреждение якорного фильтра. Попытка Н-09 удержать М-17 вне протокола. Высокий магический откат. Сексуальная или защитная перегрузка. Кровь источника. Прямое голосовое обращение источника к М-17 в состоянии разомкнутой защиты. — То есть почти всё, что с нами происходит, — сказал Драко. — Не всё сразу, — ответил Тео. — Как утешительно. Гермиона подошла к столу, хотя тело сопротивлялось. — Есть блокировка? Тео листнул ниже. — Есть временная. Не снятие. Не отмена. Задержка. Если финальный протокол активируется, его можно удержать через двойной якорь, но… Он замолчал. Драко улыбнулся. — Конечно, «но». Без «но» Брут не чувствовал бы себя собой. — Но удержание требует, чтобы М-17 не считал источник Г угрозой, а Н-09 функцией. И чтобы источник Г не отдавал команду. — Я не отдаю команды, — сказала Гермиона. Тео поднял глаза. — Неосознанная команда тоже считается. Фраза, интонация, требование, приказной тон. Всё, что старый контур может принять как обязательное. Гермиона почувствовала, как горло сжалось. Её голос снова стал оружием в комнате, где она пыталась быть человеком. Драко увидел. И разозлился. Не на неё. На документ. Он резко схватил ближайший тяжёлый бронзовый пресс-папье и швырнул в камин. Металл ударился о решётку с таким звуком, что за стеной что-то звякнуло. Пламя взметнулось. — Ненавижу, — сказал он. — Ненавижу, блядь, как они всё предусмотрели. Даже то, что мы перестанем быть их. Даже это. «Если объект получит шанс на свободу, заставьте его уничтожить то, что может сделать свободу настоящей». Какая сука писала этот протокол? Вейл? Тео смотрел на нижнюю часть документа. — Здесь подпись скрыта. — Открой. — Не могу без полного доступа. — Открой, Нотт. — Не могу, сказал же! Голос Тео сорвался. Не громко. Но сорвался. И это было второй ошибкой за утро. Он ударил ладонью по столу, потом резко отдёрнул руку, потому что боль прошла по кисти. Драко шагнул к нему, остановился. Гермиона подошла вместо него, но тоже остановилась, вспомнив утреннее. — Тео. — Всё нормально. — Нет. Он поднял на неё глаза. И там не было нормально. Там был страх. Злой, холодный, почти детский под всей взрослой оболочкой. Не за себя полностью. За то, что он снова не знает достаточно. Не контролирует. Не может открыть нужную подпись. Не может заранее рассчитать, кто из них станет следующим ножом. — Я должен был знать, — сказал он. — Нет, — сказала Гермиона. — Да. Я знал о хранилище. Знал о связках. Знал о том, что финальные протоколы существуют. Я должен был проверить раньше. — Ты не мог проверить всё. — Удобная фраза. — Да. И правда. — Правда редко помогает. Драко тихо сказал: — Нет, Нотт. Ты не должен был знать, что меня сделали аварийным способом убить её. Это не твоя работа. Тео повернулся к нему. — А чья? — Тех, кто это сделал. — Они не здесь. — Пока. В этом «пока» было столько льда, что Гермиона посмотрела на него внимательно. — Драко. — Не начинай. — Я ещё не сказала. — Скажешь, что месть не план. — Нет. Месть как раз план. Плохой, но план. Я собиралась сказать, что если ты сейчас уйдёшь искать Вейла или кого-то из кураторов, это будет ровно та логика, которую они заложили: угроза источнику, агрессия, защитная фиксация, устранить препятствие. Ты назовёшь это выбором, но сначала мы проверим, не двигает ли им команда. Он смотрел на неё с такой злостью, что у неё похолодела спина. — Ты теперь будешь проверять каждое моё желание на протокол? — Нет. — Врёшь. — Да, — сказала она. — Иногда буду. И ты будешь проверять. И Тео будет. И я буду проверять свой голос. Это цена того, что мы только что узнали. Драко подошёл ближе. Не вплотную. Достаточно, чтобы воздух стал опаснее. — А если я скажу, что хочу его найти и сломать ему руки не потому, что он препятствие, а потому что это я, Грейнджер? Не команда. Я. Моя злость. Моя жестокость. Моё желание сделать больно тому, кто оставил во мне приказ убить тебя. Гермиона не отступила. — Тогда я скажу, что понимаю. Он моргнул. — Что? — Я понимаю. — И всё? — Нет. Я также скажу, что если ты сделаешь это сейчас, ты можешь не остановиться. И если ты потом скажешь, что это была любовь или защита, я уйду. Драко застыл. Фраза ещё не была той самой будущей границей, но уже стояла рядом с ней, тёмная и тяжёлая. Тео тихо выдохнул. — Она права. Драко не посмотрел на него. — Ты сегодня слишком часто это говоришь. — День такой. — Дерьмовый день. — Верно. Слово снова легло нормально. Как маленький, почти смешной кусок устойчивости среди всего этого. Гермиона вернулась к документу. Надо было продолжать. Именно потому, что хотелось отойти, закрыть, сжечь, лечь обратно в кровать и на час сделать вид, что их единственная проблема — неловкость после ночи. Но документ лежал на столе. Её имя было в нём. Финальная команда существовала. Значит, они не имели права перестать читать. Ниже была схема. Не полностью видимая, но достаточно ясная: голосовой источник, якорь, объект, три канала блокировки, аварийный болевой контур, финальная команда. Гермиона быстро сделала копию, потом ещё одну. Тео добавил пометки другой рукой, потому что правая всё ещё плохо слушалась. Драко стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел в сад так, будто в любой момент мог выйти и разнести мокрые деревья на щепки. — Здесь есть ещё раздел, — сказала Гермиона. — Какой? — спросил Тео. Она листнула. ПРИ НЕВОЗМОЖНОСТИ УСТРАНЕНИЯ ГЛАВНОГО ТРИГГЕРА: САМОРАЗРУШЕНИЕ М-17 ЧЕРЕЗ ПЕРЕГРУЗКУ БАЗОВОГО КОНТУРА. Драко тихо рассмеялся. Ужасно. Без капли юмора. — Конечно. Если не смогу убить тебя, убью себя. Как предусмотрительно. Гермиона почувствовала, что сейчас её рациональность действительно треснет. Не красиво. Не драматично. Просто внутри что-то сорвалось и стало горячим. — Я ненавижу их, — сказала она. Тео посмотрел на неё. Драко тоже. — Я знаю, это не практично, — продолжила она, и голос её стал ниже, грубее. — Я знаю, что ненависть не доказательство и не стратегия. Но я ненавижу их. За тебя. За него. За себя. За то, что каждое наше слово теперь нужно проверять, каждое прикосновение — оговаривать, каждое желание — тащить на допрос. За то, что вчера, когда мы впервые сделали что-то не по их правилам, сегодня они всё равно оказались за столом раньше нас. Драко смотрел на неё странно. Почти мягко, но злость мешала мягкости стать видимой. — Вот теперь ты звучишь менее святой. — Я давно не святая. — Да. Но сейчас ты звучишь так, будто наконец перестала извиняться за это. Тео тихо сказал: — Это опасный момент. Мне почти нравится. Гермиона повернулась к нему. — Тео. — Молчу. — Не молчи. Просто не прячься за комментарий. Он замер. Потом кивнул. — Я тоже их ненавижу, — сказал он. — Но я ненавижу аккуратно. Это хуже. Я уже начал думать, как достать доступ, кого можно шантажировать, где хранится резерв подписи, какой чиновник Вейла мог сохранить копию. Я не успел испугаться до конца, потому что сразу начал быть полезным. И это, вероятно, тоже проблема. Драко усмехнулся. — Добро пожаловать. — Куда? — В состояние, когда понимаешь, что худшая часть тебя иногда действительно спасает положение. Гермиона села. Ноги перестали держать. Не от слабости. От перегруза. Ночь, знак, утро, финальный протокол, её имя как цель, Драко как возможное оружие, Тео как удержание, которое тоже может сломаться. Всё стало слишком плотным. Она опустила ладони на стол, увидела синяк, новый знак под краем воротника, чернила на пальцах и вдруг почти спокойно поняла: после вчерашнего она не сможет рационализировать себя обратно в прежнюю Гермиону Грейнджер. Не получится. Можно писать отчёты, строить защитные круги, говорить «верно» вместо «хорошо», проверять условия, но ложь уже не будет держаться. Она хотела Драко. Хотела Тео. Хотела уничтожить людей, которые сделали из её голоса команду. Хотела спрятаться от этого желания за необходимостью расследования. И не могла. — Я не знаю, как быть после вчерашнего, — сказала она. Драко медленно повернулся. Тео поднял глаза. — Я не знаю, как смотреть на вас и не пытаться объяснить себе, что это была стабилизация, потому что если это не только стабилизация, тогда мне придётся признать, что я выбрала это. Не полностью свободно, не в чистых условиях, не в нормальной жизни, но выбрала. И если я выбрала, то я больше не могу стоять сбоку и делать вид, что просто расследую вашу травму. Драко посмотрел на стол. — Твою тоже. — Да. Мою тоже. Тео сказал: — Это не обязывает нас повторять. — Я знаю. — Не знаю, знаешь ли. — Знаю, — сказала она резче. — Я не прошу продолжения. Я говорю, что если мы сделаем вид, будто вчера было только магией, это будет трусость. Драко тихо произнёс: — А если я хочу именно так? Гермиона посмотрела на него. — Тогда скажи. Он молчал. Долго. Слишком долго. — Я хочу, чтобы это было только магией, — сказал он наконец. — Потому что тогда я не должен думать о том, что мне понравилось быть с вами обоими не как объекту. Не должен думать о том, что когда он потерял контроль, я не испугался, а… — Он оборвал себя, челюсть дрогнула. — Не должен думать о том, что утром я стал злее не потому, что мне противно, а потому что мне не противно достаточно. Тео закрыл глаза. Гермиона не сказала ничего. Драко продолжил, уже грубее, будто злился на каждое слово: — И теперь поверх всего этого мне кладут документ, где написано, что если я стану свободнее, я могу убить тебя. Очень удобно, правда? Старый добрый Брут решил моральную проблему: хочешь свободы — станешь угрозой. Не хочешь быть угрозой — останься на цепи. И я, блядь, почти слышу их аплодисменты. — Не слышь их, — сказал Тео тихо. — О, спасибо. Великолепный совет. Проблема решена. — Я не советую. Я прошу. Драко посмотрел на него. Тео не отвёл взгляд. — Не отдавай им даже это утро, — сказал он. — Они уже забрали вчерашний смысл попыткой протокола. Не отдавай им ещё и то, что тебе не было противно. Это было слишком честно. Слишком прямо для Тео. Гермиона увидела, как он сам почти пожалел, но не отступил. Драко долго смотрел на него. — Ты сегодня ужасно храбрый. — Нет. Просто руки плохо работают, компенсирую речью. — Идиот. — Да. Драко почти улыбнулся. Почти. Потом улыбка исчезла. — Финальный протокол меняет всё. — Да, — сказала Гермиона. — Ты должна уйти. — Нет. — Грейнджер. — Нет. — Я буквально только что узнал, что во мне есть приказ устранить тебя. — И буквально только что отступил от меня, когда понял. Не подошёл. Не схватил. Не стал доказывать, что не опасен. Это тоже факт. — Это сейчас. Не потом. — Значит, будем работать с «потом». — Ты не обязана. — Я знаю. Он вздрогнул, но не стал ругаться. — Ненавижу. — Что? — Что ты правда знаешь. Тео подошёл к окну, не к Драко, но рядом. Оставил между ними расстояние. — Она не уйдёт, потому что ты сказал. Я тоже. Это не значит, что мы будем игнорировать протокол. Это значит, что ты больше не получишь простого решения, где всех спасает твоё одиночество. — Красиво сказал, — процедил Драко. — Можешь испортить, если хочешь. — Хочу. — Позже. Гермиона взяла документ и свернула копии. — Нам нужно найти подпись. Понять условия активации. Найти способ заблокировать финальную команду до снятия остальных блоков. И узнать, кто ещё имеет копию. — Вейл, — сказал Драко. — Вероятно. — Не вероятно. Вейл. — Доказательства. — Ты опять. — Да. Я опять. Потому что когда мы придём за ним, я хочу не просто твою злость, а дело, которое он не сможет закрыть фамилией, должностью и словами о безопасности. Тео повернулся. — Для подписи нужен первичный ключ куратора. Если Вейл главный, след должен быть в старом регистрационном узле. Не в Бруте. В Министерстве. Гермиона медленно подняла глаза. — В архиве послевоенной комиссии. — Да. — Там, где работают мои доступы. Драко усмехнулся. — Удобно. — Нет, — сказала она. — Слишком удобно. Тео кивнул. — Возможно, именно поэтому тебя и подпустили к делу на первом этапе. Не полностью, но достаточно, чтобы в случае раскрытия часть следов замкнулась на тебе. Гермиона почувствовала холод. — Мои отчёты. — И твой доступ, — сказал Тео. — Если кто-то уже готовит зачистку, тебя можно сделать не расследователем, а человеком, который незаконно работал с протоколами, где её собственный голос использовался как активатор. Драко резко повернулся. — Они повесят это на неё? — Попробуют. — Нет. В этом «нет» снова было слишком много защиты. Гермиона посмотрела на него. Он заметил. Сжал зубы. — Да, да, проверяем, где я, где блок. Сейчас я хочу не убивать тебя, а убивать за тебя. Тоже проблема, я в курсе. — Не за меня, — сказала она. — Знаю. — Тогда скажи нормально. Он выдохнул. — Я хочу не дать им сделать тебя виноватой за то, что они использовали твоё имя. — Вот так можно. — Ненавижу учебный тон. — Привыкай. — Не буду. Тео сел обратно, взял перо левой рукой и начал писать план. Буквы выходили хуже, чем обычно: наклон плясал, линии были не такие ровные. Гермиона заметила, что он заметил, как она смотрит. Он не остановился. Это было тоже маленьким выбором. Не прятать ошибку. — Первое, — сказал Тео. — Копии финального протокола в защищённое место. Второе — проверить регистрационный узел комиссии. Третье — найти, кто имел доступ к F-M17 после выпуска. Четвёртое — не активировать голосовой источник без защиты. Пятое — Драко не остаётся один с кристаллами, кассетами, живыми отпечатками и тобой, если у него срабатывает финальный контур. Драко поднял бровь. — Очень деликатно. — Я не умею деликатно, когда речь о потенциальном убийстве. — Заметно. Гермиона добавила: — Шестое — никто не использует вчерашнюю близость как стабилизацию без отдельного согласия всех троих. Перо Тео остановилось. Драко посмотрел на неё. Она выдержала. — Запиши. Тео записал. Медленно. Не использовать близость как стабилизацию без отдельного согласия всех троих. Драко тихо сказал: — Ты думаешь, я попрошу? — Я думаю, любой из нас может захотеть спрятаться в том, что вчера сработало. — Сработало, — повторил он. — Да. И именно поэтому опасно. Тео добавил без взгляда: — Повторение может стать новым протоколом, даже если первый раз был выбором. Гермиона кивнула. — Вот. Драко смотрел на них обоих. — Вы сейчас превратили возможность секса в пункт аварийной инструкции. — Да, — сказала Гермиона. — Самое возбуждающее утро в моей жизни. — Не провоцируй. — Я не провоцирую. Я переживаю духовную смерть. Тео сухо сказал: — Очередную? — Ты сегодня напрашиваешься. — У меня руки плохо работают. Пользуюсь шансом быть побитым некачественно. Драко закрыл глаза. — Мерлин, как же я тебя ненавижу. — Верно, — сказал Тео. На этот раз в слове было почти тепло. И Драко услышал. Гермиона тоже. Они все трое услышали, как нормальный язык пытается вернуться в разрушенную комнату. Но на столе лежал финальный протокол. И нормальности не хватило надолго. К полудню они сделали три копии. Одну Гермиона запечатала своим личным шифром, вторую Тео спрятал в карманный рунный контейнер, третью Драко настоял оставить в мэноре, но не в семейном архиве. После короткого и неприятного спора документ положили в старый сейф Нарциссы, который открылся на кровь Малфоя и чужую формулу Гермионы, что, по словам Драко, окончательно оскорбило несколько поколений его предков. Обед никто нормально не ел. Драко пил кофе, который давно остыл. Тео пытался намазать масло на хлеб левой рукой, потом бросил нож, не выдержав собственной неточности. Гермиона читала одну и ту же строку плана, пока буквы не начали терять смысл. После втроём не было мягких взглядов через стол. Были ошибки. Тео перепутал два листа и вставил копию условий между страницами финального протокола. Для него это было почти катастрофой. Он застыл над бумагами, побледнел и начал молча перекладывать всё заново с такой аккуратной яростью, что Гермиона не стала помогать. Драко тоже не стал. Потом Тео сказал «простите» в пустоту, не глядя ни на кого, и это прозвучало так неправильно, что Драко грубо ответил: — Ещё раз извинишься перед бумагой, и я сожгу бумагу. — Это нелогично. — Зато эффективно. Тео посмотрел на него. Потом вдруг тихо рассмеялся. Не долго. Но достаточно, чтобы рука перестала дрожать на несколько секунд. Драко ошибался иначе. Он становился злее от любого признака собственной раскрытости. Если Гермиона смотрела на знак под его воротником, он застёгивал рубашку выше. Если Тео слишком быстро понимал, что у него начинает болеть контур, Драко говорил что-нибудь мерзкое. Если в комнате появлялась пауза, похожая на вчерашнюю интимность, он ломал её грубой фразой, словно проверял, уйдут ли они. Они не уходили. Но Гермиона каждый раз чувствовала, как внутри растёт усталость от необходимости выдерживать не только его боль, но и его попытки сделать боль оружием. Она понимала. Это не означало, что она готова была принимать любое лезвие с благодарностью. В какой-то момент он сказал: — Может, внесём в план ещё пункт: не смотреть на меня так, будто вчера вы оба получили доступ к закрытой секции моей личности. Гермиона подняла голову. — А ты не веди себя так, будто теперь должен наказать нас за то, что сам открыл дверь. Драко замолчал. Тео тихо присвистнул. — Очень точный удар. — Не оценивай. — Уже перестал. Драко медленно положил чашку на стол. — Думаешь, я наказываю? — Да. — Тебя? — Нас всех. Себя — больше всех, но нас тоже, чтобы мы не расслаблялись. Он смотрел на неё долго. — Я не знаю, как иначе. — Я знаю. Он усмехнулся. — Конечно. — Иначе — сказать, что тебе стыдно. Тишина стала почти звенящей. Тео не двигался. Драко смотрел на Гермиону так, будто она ударила его в лицо при портретах всей семьи. — Не произноси это слово. — Стыд? — Грейнджер. — Почему? Потому что если это стыд, значит, ты не просто зол? Значит, тебе не всё равно, что мы видели тебя не только опасным, но и нуждающимся? Значит, проще назвать нас идиотами, себя угрозой, вчерашнее процедурой, чем сказать, что тебе страшно от того, насколько это было настоящее? Он встал. Стул ударился о пол. — Хватит. — Пауза? — спросила она. Он замер. Это слово снова спасло не их разговор, а комнату. Драко стоял, тяжело дыша, руки сжаты в кулаки. Потом медленно разжал пальцы. — Пауза, — сказал он. Гермиона кивнула. — Тогда пауза. Он вышел. Не хлопнул дверью. Просто вышел, и это тоже было несостоявшееся разрушение. Тео смотрел ему вслед. — Ты попала. — Знаю. — Слишком глубоко. — Тоже знаю. — Жалеешь? Гермиона посмотрела на свою руку. — Нет. Но это не значит, что я сделала правильно. Тео кивнул. — Очень неприятная зрелость. — Ты выглядишь разочарованным. — Я всегда предпочитал, чтобы люди ошибались проще. Так легче ими управлять. Она посмотрела на него внимательно. Он сам услышал. — Это была шутка, — сказал Тео. — Нет. Это была правда, прикрытая шуткой. Он опустил глаза. — Да. Гермиона устало откинулась на спинку кресла. — Ты сегодня часто ошибаешься. — Знаю. — И каждый раз хочешь сделать вид, что это часть плана. — Да. — Не делай. Тео очень медленно сложил перо перед собой. — Если я не буду делать вид, что контролирую хотя бы форму, останется только то, что вчера я хотел. И то, что сегодня я боюсь. И то, что руки снова не слушаются, когда я пытаюсь быть полезным. Не лучший набор для сохранения достоинства. — Достоинство переоценено. — Сказала ведьма, которая составляет боевой план через полчаса после того, как узнала, что является целью финальной команды. — Я не говорила, что сама умею. Он посмотрел на неё. И впервые за день его лицо стало не то чтобы мягче — честнее. — Я не жалею о вчерашнем, — сказал он. Гермиона почувствовала, как сердце ударило тяжелее. — Я тоже. — Но сегодня я хотел несколько раз сказать, что это было необходимо, потому что иначе слишком много. — Я тоже. — И хотел, чтобы Драко разозлился настолько, чтобы всё испортить первым. Она медленно выдохнула. — Я тоже. Тео поднял брови. — Удивительно. У нас появляется пугающая честность. — Не привыкай. Он почти улыбнулся. — Не буду. За дверью послышались шаги. Драко не вошёл сразу. Остановился снаружи, как делал Тео когда-то у их спальни. Гермиона услышала, как он стоит. Возможно, Тео тоже. Никто не позвал. Через несколько секунд ручка повернулась. Драко вошёл с бутылкой огневиски. — Нет, — сказала Гермиона сразу. — Я ещё ничего не предложил. — Я сказала профилактически. — Ужасная женщина. — Да. Он поставил бутылку на дальний край стола. Не открыл. — Я не собирался пить. Просто хотел проверить, насколько вы оба начнёте меня воспитывать. Тео посмотрел на бутылку. — Эксперимент удался? — Грейнджер получила высший балл. Ты разочаровал. — У меня день ошибок. Драко сел обратно. Молчал несколько секунд. Потом сказал, не глядя на них: — Мне стыдно. Гермиона ничего не ответила. Тео тоже. И правильно. Драко сжал пальцы на краю стола. — Не за вчера. Не полностью. За то, что утром хотел сделать вам больно, чтобы вы перестали видеть. За то, что часть меня до сих пор думает: если я буду достаточно мерзким, вы оба отступите, и тогда не придётся проверять, что останется, если вы не отступите. — Мы можем отступать, — сказала Гермиона тихо. — Не уходя. Он поднял глаза. — Что это значит? — Что пауза не всегда бросание. Дистанция не всегда наказание. Молчание не всегда фильтр. Нам придётся учить это заново. Тео тихо сказал: — Всех троих. Драко посмотрел на него. — Ты тоже? — Я особенно. — Рад, что ты наконец признаёшь себя самым испорченным из нас. — Статистически спорно, но эмоционально принимаю. Драко почти улыбнулся. Гермиона почувствовала, как на секунду воздух стал терпимым. Не лёгким. Терпимым. Именно в этот момент в камине вспыхнул зелёный огонь. Все трое резко повернулись. Из пламени вылетело письмо, скрученное в узкую трубку с министерской печатью. Оно упало на ковёр, оставив на ворсе чёрную метку. Гермиона сразу узнала печать послевоенной комиссии. Сердце ушло вниз. Драко поднялся. — Не трогай, — сказала она. — Это тебе. — Поэтому не трогай. Она взяла письмо чарами, не руками, положила на стол, сняла внешний слой проверки. Никакой явной ловушки. Никакого яда. Только официальная магия вызова. Гермиона развернула. Текст был коротким. Гермиона Дж. Грейнджер, в связи с нарушением режима доступа к архивным материалам послевоенного наблюдения и обнаружением несанкционированных копий закрытых протоколов вы обязаны явиться завтра в 9:00 на закрытое заседание комиссии. До заседания вам предписано прекратить любые контакты с лицами, проходящими по делам стабилизации, включая Драко Л. Малфоя и Теодора Н. Нотта. Подпись: Элиас Вейл. Несколько секунд никто не говорил. Потом Драко тихо рассмеялся. — Ну вот. День всё-таки решил стать ещё хуже. Тео взял копию письма взглядом, не касаясь. — Они знают. Гермиона перечитала подпись. Элиас Вейл. Имя больше не было догадкой. Оно стояло внизу, аккуратное, официальное, живое. Драко сказал: — Теперь у нас есть доказательство, что он двинулся первым. — Нет, — ответила Гермиона. — Теперь у нас есть доказательство, что он знает, что мы двигаемся. Тео медленно сел. — И он требует прекратить контакт именно после размыкания связки. — Значит, контакт ему мешает, — сказала она. Драко посмотрел на неё. — Или он хочет, чтобы мы подумали именно так. — Да. — Завтра ты не пойдёшь одна. — Я знаю. Он вздрогнул. Не от слова. От того, как она сказала. Спокойно. Без героической глупости. — Я пойду, — продолжила Гермиона. — Потому что если не явлюсь, они получат формальный повод. Но не одна. Вы оба не войдёте со мной в заседание, если это ловушка для финального протокола. Вы будете рядом иначе. Тео уже думал. Это было видно. Даже через усталость, дрожащие руки и тройной след. Его лицо стало точнее. — Три уровня защиты. Один на тебе против голосового съёма. Один на Драко против удалённого активационного слова. Один на мне для глушения якорного отклика, если они попытаются разорвать контакт. — И копии протокола уйдут вовне, — добавила Гермиона. — Если меня задержат, документы должны попасть к тем, кто не под Вейлом. Драко тихо сказал: — Поттер? Она посмотрела на него. — Да. — Великолепно. День, когда я добровольно доверю свою возможную команду на убийство святому Поттеру, станет днём окончательной деградации рода Малфоев. — Твой род переживал вещи хуже. — Сомнительно. Тео сказал: — Поттер эмоционален, но не продаст её Вейлу. — Какая роскошная рекомендация. — Для наших стандартов почти блестящая. Гермиона положила письмо рядом с финальным протоколом. Два документа. Один говорил, что Драко может стать её убийцей. Второй — что Министерство уже готовит комнату, где её сделают виновной. После втроём не было идиллии. Был вот этот стол, заваленный доказательствами, синяк на запястье, знак под ключицей, злой Драко, ошибающийся Тео и она сама, пытающаяся превратить вчерашнее в необходимость, потому что необходимость проще пережить, чем желание. Но ложь не держалась. И, возможно, именно поэтому они всё ещё сидели вместе. Гермиона взяла чистый лист. Рука больше не дрожала. — Пишем план на завтра. Драко посмотрел на неё с мрачным восхищением. — Ты невероятно упрямая. — Да. — И Вейл, вероятно, уже жалеет, что когда-то использовал твои формулировки. Гермиона опустила перо на бумагу. — Ещё нет. Тео поднял глаза. — Что? Она посмотрела на подпись Вейла. — Но пожалеет. В библиотеке стало тихо. Не мирно. Тихо так, как бывает перед тем, как кто-то наконец перестаёт обороняться и начинает выбирать удар. Драко медленно улыбнулся. Тео тоже. И в этот раз Гермиона не стала притворяться, что ей не нравится, как опасно они выглядят рядом с ней. Она просто начала писать.