Проклятый Переводчик

Дождь. Мелкий, холодный, октябрьский. Парк опустел, только на скамейке у фонаря сидела грузная фигура в насквозь промокшей майке. Он смотрел на мокрый асфальт и ни на что не ждал. Может, полиции. Может, утра. Может, уже ничего. Он больше не пытался говорить. Остаются только действия. Делать, не объясняя. Защищать, не называя. Любить, не говоря вслух — потому что вслух больше нельзя. Шаги он услышал не сразу. Когда она села рядом, он напрягся. Не повернул головы — боялся. Если сейчас откроет рот, снова выйдет грязь. Если заговорит — она уйдёт. Лучше молчать. Она смотрела на его руки, лежащие на коленях. Костяшки сбиты. Та самая ссадина от её первого удара. Кровоподтёк от вчерашней драки. Ногти грубые, рабочие. Потом её взгляд поднялся на лицо. Он всё ещё не поворачивался. — Размер моей юбки, — сказала она тихо. Он вздрогнул. — Ты всегда помнил его. Потому что сам покупал мне первую юбку в пятом классе. Помнишь? Она была велика, пришлось ушивать. Мы ещё смеялись. Дождь шуршал по листьям. Он молчал. — Ты не хотел меня с тех пор, как тебе было двадцать два, — её голос дрогнул. — Ты любил меня. С того самого дня, как я родилась. Он медленно повернулся. В его глазах стояла такая мука — не от проклятия, не от боли в рассечённой брови — что она на секунду зажмурилась. Он открыл рот. Закрыл. Мотнул головой: *нет. не могу. испорчу.* — Можно я просто посижу с тобой? — прошептала она. Пауза. — Да, пап? Она взяла его за руку. Большую, грубую, ледяную от дождя. Игорь Семёнович зажмурился. По щекам потекло — не разобрать, слёзы или вода. Он сжал её ладонь в ответ. Осторожно, словно хрустальную. Переводчик внутри метнулся — и нашёл пустоту. Жест был не словом. Жестов он не умел переводить. Они сидели на мокрой скамейке под октябрьским дождём. Молчали. Сорок один год. Майка-алкоголичка. Сбитые костяшки. Рука дочери в кулаке. Этого было достаточно.