Молитва

Сначала была боль. Такая боль бывает только в кошмарах, когда ты спишь, но знаешь, что спишь, и не можешь проснуться. Она пришла из ниоткуда и заполнила всё: череп, позвоночник, каждый орган. Дин закричал. Он не слышал собственного крика — уши заложило ватой, всё тело свело судорогой, и мир, реальный мир — склад, бетон, полосы солнца — рассыпался на миллион осколков. А потом наступила тишина. Дин стоял посреди ничего. Чёрного, бесконечного, абсолютного ничего, которое не имело ни пола, ни потолка, ни стен. Он был здесь, он не чувствовал ни холода, ни тепла, ни тяжести. Он был мыслью. Формой. Сознанием, брошенным в пустоту. — Где я? — спросил он. Голос прозвучал глухо, как под водой. — Мы в твоей в голове, — ответил Кас. Он появился из этой темноты. За спиной Кастиила Дин видел бесконечные коридоры, лестницы, двери, за которыми пульсировало что-то огромное и древнее, как время. — Вытащи меня отсюда, — сказал Дин. Он пытался звучать требовательно, но его голос дрожал. — Ты не имеешь права. — Имею, — ответил Кас и шагнул ближе. Теперь между ними было не больше метра. — Ты звал меня. Ты требовал ответов. Ты запер меня в круге из святого масла и потребовал, чтобы я объяснился. Ты открыл дверь, Дин. Ты сам. И теперь я вошёл. — Нет. — Да. И мир вокруг снова изменился. Тьма отступила, сменившись пейзажем — Дин узнал его мгновенно. Это была кухня их старого дома в Лоуренсе. Та самая, с жёлтыми обоями и белыми деревянными стульями. Солнечный свет падал на стол, на котором стояла тарелка с остатками печенья и сэндвича без корочек, и Дин снова стал маленьким — четыре года, а за столом сидела мама. Мэри Винчестер улыбалась ему. Живая, яркая, с золотистыми волосами и родинкой над губой. Она протягивала руку, чтобы погладить его по голове, и Дин потянулся к ней — всем телом, всем сердцем, всей душой, которую он так долго прятал. Но его рука прошла сквозь её ладонь, как сквозь дым. — Это всего лишь воспоминание, — сказал Кас у него за спиной. — Красивое. Ты хранишь его в маленькой комнате, обитой бархатом. Это драгоценность. Ты заходишь сюда, когда тебе больно. Когда Сэм умирает. Когда ты сам умираешь. Когда понимаешь, что никогда не сможешь это вернуть. — Уйди, — прошептал Дин. — Уйди из моей головы. — Я только начал и ты меня не прогонишь. Кухня моргнула и исчезла, сменившись адом. Дин узнал это место. Он провёл там сорок лет — по времени ада и по человеческому исчислению, четыре месяца, хотя разница была для него стёрта. Серое небо, земля, покрытая костями, и запах — запах горелой плоти и страха, который проникал сквозь поры, пропитывал одежду, волосы, мысли. Вокруг гремела гроза, горели огни и кричали миллионы душ людей, терзаемых их мучителями. Здесь, в этом воспоминании, Дин стоял на коленях. Над ним нависал Аластар — улыбающийся, счастливый, с инструментами, названий которых Дин до сих пор не знал. — Зачем ты показываешь мне это? — закричал Дин. Он пытался закрыть глаза, но в этом пространстве веки не слушались. — Я знаю, что там было! Я там был! Зачем опять ты это прокручиваешь? — Ты забыл, — сказал Кас, появляясь рядом. Он смотрел на Аластара без страха, как смотрят на насекомое. — Ты вытеснил детали. Твоя психика защищалась. Но я хочу, чтобы ты вспомнил каждую секунду. Каждый раз, когда его нож касался твоей спины. Каждый крик. Каждую молитву о смерти, которая не приходила. — Нет, — Дин дёрнулся, попытался убежать, но ноги не слушались. Они были приклеены к этому месту, к этой точке пространства, где адовы муки длились вечность. — Нет, пожалуйста, Кас, прошу тебя, не надо… Кас наклонился и прикоснулся к его щеке. В этом прикосновении было лишь холодное любопытство. — Ты молился мне, — сказал он. — В аду. Ты не помнишь этого, но я слышал. Ты звал не Бога. Ты звал меня. «Кастиэль, помоги». «Кастиэль, если ты существуешь…» «Кастиэль, я сделаю всё, что угодно, только пусть это прекратится». Дин заплакал. Слёзы в этом пространстве были настоящими — они текли по лицу, падали вниз, в серую пыль ада, и исчезали. — Я пришёл, — сказал Кас. — Не потому, что Бог послал. Потому что ты позвал. Потому что я не мог не прийти. Ты думаешь, я выбрал тебя случайно? — Прекрати, — всхлипнул Дин. — Пожалуйста. — Почему? — Кас убрал руку от его щеки и выпрямился. — Ты хотел знать правду. Вот она. Я слышу тебя, Дин. Всегда слышал. Все эти годы. Каждую молитву, каждый шёпот, каждое «Кастиэль, чёрт возьми, где ты?» в три часа ночи. Я слышал всё. Аластар исчез. Ад исчез. Они снова стояли в пустоте — чёрной, бесконечной, принадлежащей только им двоим. — Но это лишь часть твоих мыслей, — сказал Кас, поворачиваясь к Дину лицом. — Ты думал о других вещах. Тайных. Тех, которые прятал глубоко, в место, куда даже сам себе боялся заглядывать. — Нет, — Дин попятился, но пустота не давала опоры. Куда бы он ни шагнул, Кас оставался на том же расстоянии. — Не надо. Это не твоё. — Ты хотел меня, — сказал Кас. Просто. Как факт. — Не как союзника. Ох, даже не как близкого друга. Как мужчину. Подумать только, Дин, ты пользуешь популярностью у женского пола, и ты же хотел моих рук на своём теле. Ты хотел, чтобы я целовал тебя. Ты представлял это, когда смотрел на меня в машине. Когда я сидел рядом с тобой в забегаловках. Когда я уходил, и ты оставался один в номере мотеля. Дин закрыл лицо руками. Он не мог этого слышать. Не мог. Эти мысли были его. Только его. Он никогда не произносил их вслух, никогда не давал им воли, прятал их в подвал сознания, заперев на десять замков. И Кас — Кас вытаскивал их на свет, один за другим, как рыбак вытаскивает рыбу из чёрной воды. — Представь себе — ангел и охотник, — продолжал Кас, и его голос звучал теперь мягко, почти нежно, отчего становилось только хуже, словно он насмехается над ним. — Ты думал об этом, когда смотрел на небо. «Интересно, если я попрошу… если я скажу ему… он согласится?» Ты боялся отказа. Но больше всего ты боялся, что я соглашусь. Потому что тогда тебе пришлось бы признать, что ты достоин любви. — Замолчи! — закричал Дин, опуская руки. Его лицо было мокрым от слёз, красным, искажённым яростью и стыдом. — Замолчи, ты, чёртов… ты не имеешь права! Это моё! Это только моё! — Теперь и моё, да, также как и твоё, — сказал Кас и шагнул ближе. Так близко, что Дин чувствовал его холод. — Ты впустил меня, Дин. Своей молитвой. Своей верой. Своим страхом. Я здесь, и я вижу всё. Он поднял руку и провёл пальцем по щеке Дина, вытирая слезу. Жест был почти ласковым — и от этого мерзким. — Ты любишь меня, — сказал Кас. — Ты никогда не говорил этого. Даже себе. Но здесь, внутри, нет никаких «никогда». Здесь есть только правда. Дин не мог дышать. Пустота сжималась вокруг него, давила на грудь, на горло, на лёгкие. Он пытался открыть рот, чтобы сказать «нет», но из горла вырвался только хрип. — Я покажу тебе, — сказал Кас. — Всё, о чём ты думал. Все твои ночи. Все твои «что, если». Я впущу их в тебя так, что ты больше никогда не сможешь притворяться, что их не было. — Нет, — выдохнул Дин. — Кас, прошу. Не делай этого. Ты не такой. — Какой? — Кас наклонил голову, и в этом жесте снова промелькнуло что-то знакомое — то самое, от чего Дин когда-то улыбался про себя. — Какой я, Дин? Добрый? Сострадательный? Терпеливый? Ты что, думал, я останусь таким навсегда? Война меняет всех. Даже ангелов. А я был на войне дольше, чем существует человечество. Он прижал ладонь к груди Дина — туда, где билось сердце. Или где оно должно было биться в этом пространстве мыслей. — Я устал, — сказал Кас. — Я устал быть хорошим. Я устал ждать. Я устал смотреть, как ты страдаешь, и не иметь права прикоснуться к тебе. Ты сам открыл дверь. Теперь я войду. И он вошёл. Дин почувствовал, как что-то чужое проникает в него, растекается по венам, заполняет пустоту. Это было похоже на то, как если бы его вывернули наизнанку — нет, хуже. Как если бы его сломали, а потом собрали заново, но не той стороной, потому что нет инструкции. Перед глазами замелькали картинки — его собственные фантазии, те самые, которые он прятал. Вот Кас в номере мотеля, его руки на поясе Дина. Вот Кас целует его шею, прижимая к стене. Вот Кас говорит ему что-то на энохианском, и Дин не понимает слов, но плавится от них. Вот Дин уже жалобно скулит и выгибается навстречу Касу, прося его о большем. Он видел всё это со стороны — как будто смотрел фильм о себе, о своих самых потаённых желаниях. И Кас смотрел вместе с ним. Смаковал каждую деталь, каждый вздох, каждое движение, которые Дин так старательно рисовал в своём воображении. Какие-то фантазии и мысли Кас нарочно прокручивал по несколько раз и медленно. Он точно над ним насмехался. — Ты думал об этом, когда спал, — сказал Кас. — Когда просыпался посреди ночи и не мог заснуть. Когда ехал за рулём, и Сэм дремал на пассажирском. Ты думал об этом так ярко, что иногда я слышал тебя за сотни миль. — Прекрати, — прошептал Дин. Он больше не кричал. У него не осталось сил. — Прекратить? — Кас убрал ладонь с его груди, и на мгновение Дин почувствовал пустоту — там, где только что было чужое тепло. — Нет. Я только начал. Он щёлкнул пальцами — или сделал что-то, что в этом пространстве было похоже на щелчок, — и картинки сменились. Теперь Дин видел не свои фантазии. Он видел Каса. И то, что он увидел, заставило его кровь застыть. Кастиэль стоял на коленях в какой-то бесконечной серой комнате без окон и дверей. Его тело было покрыто ранами — светящимися, тёмно-синими, как гематомы изнутри. Вокруг него стояли другие ангелы — безликие, одинаковые, с мечами, которые полыхали не огнём, а ненавистью. — Ты хотел знать, где я был, — сказал Кас, и его голос теперь звучал со всех сторон, не только из уст. — Я был там. В небесах. Где мои братья и сёстры решают, что я предатель. Что я слишком люблю человека. Что я пал. Не из-за Люцифера. Из-за тебя. Дин смотрел, как ангелы в видении подходят к Касу один за другим. Как они читают ему приговор — на языке, который он не понимал, но который вгрызался в его сознание. Как они делали с Касом то же самое, что Аластар делал с Дином. Ад ломал тело. Рай ломал душу. — Они не могли убить меня, — сказал Кас. — Но они могли заставить меня страдать. Каждый день. Каждый час. Пока я молился — кому? Тебе? Богу? Себе? — я молился, чтобы это прекратилось. И потом я слышал тебя. Твою молитву. И понял: я не могу оставаться там. Не могу, пока ты нуждаешься во мне. Видение исчезло. Дин снова стоял перед Касом в пустоте — но теперь он видел ангела по-другому. Под формой человека виднелись шрамы. — Кас, — выдохнул Дин. — Я не знал. Ты должен был сказать… — Сказать? — Кас рассмеялся. Это был не тот смех, которым он иногда улыбался нелепым человеческим шуткам. Это был смех человека, который заглянул в бездну и увидел там своё отражение. — Сказать тебе, что я страдаю? Что я выбираю тебя снова и снова, даже когда это меня уничтожает? Что ты — моя слабость? Моя боль? Моё всё? Он шагнул вперёд, и Дин попятился, но пустота сомкнулась за его спиной стеной. — Я хотел тебя, — сказал Кас. — Не так, как ты думал. Не той похотью, которую ты воображал в своих одиноких ночах. Я хотел быть рядом. Касаться. Защищать. Любить. Но ты не позволял. Ты строил стены. Ты прятался за сарказмом и нескончаемой бутылкой виски. Ты играл роль, а я смотрел и не мог пробиться. — Кас… — голос Дина сорвался на шёпот. — А теперь, — продолжил Кас, и его глаза вспыхнули белым, ослепительным, как свет от взрыва, — теперь я прорвусь. Не твоим способом. Моим. Он снова прикоснулся пальцами ко лбу Дина — и мир пошёл трещинами.