Молитва

Номер мотеля «Уичок-Инн» на окраине Лоуренса, Канзас, был тесным, как консервная банка, и пах так, будто предыдущие постояльцы курили в нём сигарету за сигаретой последние десять лет. Обои в оранжево-коричневую полоску, словно сошедшие с семейной фотографии 1978 года, пузырились у потолка от старой протечки. Лампочка над кроватью мигала с частотой, которая за полчаса могла вызвать эпилептический приступ. За тонкой стеной, через гипсокартон толщиной в два пальца, кто-то смотрел телевизор на полной громкости — программа новостей перемежалась рекламой средств от геморроя. Дин не замечал ничего из этого. Он сидел на краю кровати — той самой, с продавленным матрасом и синтетическим покрывалом в цветах, которые природа не предусмотрела, — и смотрел на свои руки. Ладони в мозолях, пальцы в мелких порезах, костяшки сбиты после вчерашней охоты на оборотня. Он рассматривал их так пристально, будто видел впервые, будто эти руки принадлежали не ему, а какому-то другому человеку, который просто присел рядом на минуту и забыл убрать конечности. На самом деле дину показалось, что он проснулся после долгого кошмара, так как оказался в номере мотеля. Но ему потребовалось несколько секунд чтобы понять, что он всё там же. Иначе это было не то место, где они остановились с Сэмом, за день до их плана по ловле Каса. За его спиной, у окна, сквозь которое пробивался синий свет неона с парковки, стоял Кастиэль. За долю секунды он оказался напротив Дина. — Где мы? — тихо и настороженно произнёс Винчестер, он уже не доверял ни единому действию Ангела. — Это иллюзия, Дин. Если быть точнее в одной из твоих фантазий. — отчеканил Кастиэль. — Помнишь ты провёл со мной первую беседу о личном пространстве? Но я стар, меня трудно научить чему-то. Мне понадобится более сотни бургеров, чтобы утолить голод, мне придётся опустошить не один алкомаркет, чтобы почувствовать лёгкую эйфорию от алкоголя. — с каждым шагом Кас сокращал расстояние между ними и наконец подошёл вплотную. — Я тогда принёс тебе свои извинения, но сейчас не намерен извиняться за грубое нарушение твоих личных границ, здесь их не существует. Ангел не двигался уже минуты 2 закончив разговор. Тишина между ними вновь тяжёлая и давящая, как на складе. — Ты так и будешь стоять? — спросил Дин, не поднимая головы. Голос его звучал низко, чуть от напряжения. — Я жду, — ответил Кас. — Чего? — Тебя. Дин поднял глаза и понял, что Кас выглядел таким, каким он привык и любил его видеть: мягкие черты лица, слегка нахмуренные брови и голова была под небольшим наклоном. Кас стоял в костюме с дурацким галстуком, который Дин любил поправлять, а тренч был снят и небрежно брошен на спинку стула — Дин заметил это краем глаза. По какой-то причине это его обрадовало, может потому что считал плащ Кастиэля его броней, а значит он снял её. Рубашка на ангеле была расстёгнута на две верхние пуговицы, и Дин видел ключицы — острые, бледные, с едва заметной синевой вен под тонкой кожей. Он видел их и раньше. Сотни раз. Но сейчас это было иначе. Сейчас он смотрел на Каса не как на солдата или друга, которого боится потерять. Он смотрел на него как на человека, как на существо, которое он хотел чувствовать под своими пальцами. Живое. Тёплое. Настоящее. — Ты ждёшь, когда я решусь? — спросил Дин. В его голосе не было обычного сарказма. Был страх. Чистый, не замаскированный ничем. — Мы же в моей фантазии. — Я жду, когда ты перестанешь бояться, — сказал Кас. Он стоял прямо перед Дином, почти касаясь коленями его раздвинутых бёдер. — Я жду, когда ты поверишь, что я не сделаю тебе больно. Дин сглотнул. В горле пересохло. — А если я хочу, чтобы было немного больно? — спросил он, и это прозвучало как вопрос, но на самом деле было признанием. Кас посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах — теперь снова синих, не пепельных — зажглось что-то тёплое, почти человеческое. Почти. — Тогда будет немного больно, — сказал он. Дин кивнул. Один раз. Быстро, как будто боялся, что передумает, если будет думать дольше. Он протянул руку. Кас взял её. Ладонь Каса была прохладной, это была приятная прохлада, как от воды из родника в жаркий день. Пальцы ангела — длинные, узловатые, с аккуратными ногтями — обхватили ладонь Дина и просто держали. Не сжимали и не тянули. А просто держали. Дин выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. — Ты дрожишь, — заметил Кас, проводя большим пальцем по внутренней стороне запястья Дина, там, где бился пульс . — Я не… — начал Дин, но Кас не дал ему закончить. — Не надо врать, — мягко сказал он. — Не мне. Не сейчас. Мы в твоей голове и в твоих фантазиях, я чувствую всё. Дин закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них стояли слёзы. — Я боюсь, — сказал он. — Я не умею… я никогда не был… это не так, как я представлял. — Как ты представлял? — спросил Кас, чуть наклоняясь вперёд.— Думаешь я мухлюю? Дин почувствовал его тёплое дыхание на своём лице. — Я не знаю, — прошептал Дин. — По-другому. Я думал, я буду… смелее. Что я не буду трястись, как осиновый лист. Что не буду бояться, что ты посмотришь на меня и… передумаешь. Кас улыбнулся. Уголки его губ дрогнули, и эта улыбка была такой человеческой, такой нелепой, такой прекрасной, что у Дина перехватило дыхание. — Дин Винчестер, — сказал Кас, — я видел тебя в аду. Я видел твоё сердце. Я видел твои мысли — самые потаённые, самые страшные, самые постыдные. И мы сейчас здесь. Я никуда не уйду. Особенно сейчас, когда ты дрожишь. Потому что это — ты. Дин не выдержал. Он подался вперёд и поцеловал Каса — неловко, сломано, ударившись зубами о нижнюю губу ангела, потому что промахнулся, потому что руки дрожали, потому что он никогда не умел делать это правильно. Но Кас ответил. Он прижал ладонь к затылку Дина — мягко, почти невесомо — и углубил поцелуй, раскрывая губы, позволяя Дину войти, пробуя его на вкус с терпением существа, которому некуда спешить. Дин застонал в этот поцелуй. Низко, с придыханием, и сам ужаснулся тому, насколько отчаянно это прозвучало. Он вцепился в рубашку Каса — обеими руками, смяв ткань у ворота, притягивая ангела ближе, ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра. Кас отстранился первым. Только на миллиметр — чтобы посмотреть в глаза Дина. — Ты уверен? — спросил он. В его голосе не было давления — только вопрос. Честный, открытый, дающий право отказаться. — Да, — выдохнул Дин. — Боже, да. Он сам потянулся к пуговицам своей фланелевой рубашки, но пальцы не слушались — пуговицы скользили, выскальзывали, и это было так унизительно, что Дин чуть не засмеялся сквозь слёзы. Кас мягко отвёл его руки. — Позволь мне, — сказал он и начал расстёгивать рубашку сам. Медленно. Пуговица за пуговицей. Сверху вниз. Дин смотрел на его пальцы — на то, как они ловко, почти нежно справляются с делом, с которым он сам не справился. Каждая открытая пуговица обнажала полоску кожи — сначала ключицы, потом грудь, потом живот, покрытый мелкой дрожью. Дин не знал, что его тело может так реагировать на ожидание. На прикосновения, которые ещё не случились, но уже жгли сквозь ткань. Когда рубашка упала на пол, Дин остался в одной майке. Тонкой, старой, вылинявшей до серости. Кас провёл пальцами по её краю — там, где ткань касалась шеи, — и спросил: — Можно? Дин кивнул. Майка полетела вслед за рубашкой. Холодный воздух номера коснулся кожи, и Дин инстинктивно обхватил себя руками, пытаясь прикрыться. Но Кас перехватил его запястья — на этот раз нежно, не сжимая, — и развёл руки в стороны. Дин посмотрел на себя глазами Каса и увидел то, что видел ангел: шрамы. Множество шрамов. Старые — бледные линии от клинков и зубов, которые давно зажили, но оставили следы навсегда. Новые — розовые, ещё чувствительные, от последних охот. Родинки. Веснушки, которые проступали на плечах в это время года. И грудь, которая поднималась и опускалась слишком часто, потому что дышать было трудно. — Прекрасный, — сказал Кас, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. — Ты нежный, Дин. Дин хотел сказать что-то едкое. Но вместо этого он заплакал. Тихо, беззвучно, просто слёзы потекли по щекам, и он не мог их остановить. Он понял что совсем и думать забыл, что всё вокруг них не настоящее. Какое то время назад Кастиэль над ним издевался, погружая его в самые потаенные мысли и терзающие душу воспоминания. Он понял, что абсолютно бессилен перед ним. Кас притянул его к себе. Дин уткнулся лицом в шею Каса — туда, где чем-то сладким, неуловимым, похожим на мёд и старую бумагу одновременно. Он обнял ангела за талию — сначала неловко, потом крепче, прижимаясь всем телом, как будто хотел стать частью него. Кас обнимал в ответ. Одной рукой — по спине, поглаживая позвонки один за другим, от шеи до поясницы. Другой — зарылся в волосы Дина, перебирая короткие пряди, массируя кожу головы. — Ты такой тёплый, — прошептал Кас ему в макушку. — Ты всегда был тёплым. Даже в аду. Я чувствовал тебя сквозь миллионы миров. Дин всхлипнул в его шею. — Не говори так, — попросил он. — Я разревусь. — Плачь, — сказал Кас. — Это естественно, проявление эмоций в человеческом понимании. И Дин заплакал. Ревел, не сдерживаясь, закусывая губу, не пряча лицо. Плакал так, как не плакал с детства, когда мама гладила его по голове и говорила, что всё будет хорошо. Он плакал от облегчения, от страха, от любви, которую не мог выразить иначе. И Кас держал его. Прошло время. Может, пять минут. Может, полчаса. Дин не знал. Когда слёзы перестали течь, потому что внутри больше не осталось воды, — он поднял голову и посмотрел на Каса. Лицо ангела было мокрым от его слёз, и это было странно — видеть ангела, несущего на себе следы его, Дина, слабости. — Извини, — прошептал Дин. — Я не хотел… — Не извиняйся, — перебил Кас. — Ты даёшь мне то, что никто не давал. Доверие. Свои слёзы. Себя. Он наклонился и поцеловал Дина в лоб. Потом в переносицу. Потом в уголок глаза — солёный, влажный. Потом в щёку. Потом в губы. Этот поцелуй был не таким как первый. Глубже. Медленнее. Кас водил языком по нижней губе Дина, вылизывая соль, потом проникал внутрь, встречаясь с его языком, и это было так интимно, что у Дина закружилась голова. — Ложись, — сказал Кас, отрываясь от его губ. — На спину. Дин послушался. Он лёг на продавленный матрас, глядя в потолок, где обои пузырились и отклеивались, обнажая серую штукатурку. Он чувствовал себя обнажённым — даже в джинсах, которые всё ещё были на нём. Потому что майки и рубашки не было. Потому что Кас смотрел на него сверху, стоя на коленях по обе стороны от его бёдер, и этот взгляд раздевал лучше любых рук. — Можно я сниму джинсы? — спросил Кас. — Пожалуйста, — выдохнул Дин. Кас расстегнул пуговицу, медленно, почти церемониально. Потянул молнию. Дин приподнял бёдра, помогая стянуть джинсы вместе с боксерами, и когда ткань скользнула по ногам, оставляя его полностью голым, он не закрылся. Он лежал перед ангелом, открытый, уязвимый, дрожащий, и смотрел в ответ. — Ты дрожишь, — повторил Кас, проводя ладонью по внутренней стороне бедра Дина. — Я не замёрз, — сказал Дин. — Я знаю. Кас наклонился и поцеловал его живот. Дин выгнулся, застонав. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но кожа под губами Каса горела, как от огня. Ангел целовал его грудь — сначала вокруг сосков, потом сами соски, обводя языком, прикусывая, когда Дин начинал слишком громко стонать. Он целовал рёбра — каждое, считая их губами. Он целовал шрамы — старые и новые, задерживаясь на каждом дольше, чем на нетронутой коже, словно пытаясь загладить боль, которую они хранили. Дин ловил каждое прикосновение. Он вжимался в матрас, открываясь, подставляясь под поцелуи, как кошка под руки хозяина. Когда Кас касался особенно чувствительного места — там, где шрам от ножа оборотня всё ещё болел при нажатии, — Дин не отстранялся. Он замирал, задерживал дыхание и позволял ангелу целовать боль, превращая её в нечто другое. В принятие. В исцеление. — Кас, — прошептал он. — Пожалуйста. Не только поцелуи. Я хочу… я хочу чувствовать тебя. Внутри. Кас поднял голову. — Это будет грубо, — предупредил он. — Не так, как ты представлял. Сейчас мы совершенно в другой фантазии, той, что сама рождается в твоей голове и ты это наблюдаешь и участвуешь в этом. Я не могу быть только нежным. Я слишком долго ждал. — Я знаю, — сказал Дин, и в его голосе не было страха. — Я хочу, чтобы ты был собой. И грубым, и нежным. Одновременно. — Я соберу тебя заново, — пообещал Кас. Он достал смазку откуда-то — из кармана своих брюк, или из воздуха, или из другого измерения, Дин не смотрел. Он смотрел на пальцы Каса — как они сжимают тюбик, как открывают колпачок, как блестит прозрачная жидкость на длинных пальцах. Сердце колотилось где-то в горле. — Расслабься, — сказал Кас, касаясь холодными пальцами ануса Дина. — Дыши. Дин вдохнул. Выдохнул. И почувствовал, как первый палец входит внутрь.