Рубрика "Хз просто смейтесь" и другое

8.06.26 года. Этот день выскоблят из календарей, как въевшуюся грязь из-под ногтей. Спроси у любой девчонки — она ответит не задумываясь. Самый ужасный, липкий, пугающий день в её жизни. День, после которого миражи перестали быть миражами, а кошмары обрели форму. Как это произошло? Сейчас расскажу. —Ну девчат! Давайте быстрее! Санетта, ты и так на час опоздала!— голос Джулики разлетелся эхом по пустынной улице. —Имею право!— фыркнула суккуб, поправляя мини-юбку глубоко цвета. Её алые пальцы трепетно сжимали пакет.—Я выбирала вкусняшки!— Санетта извлекла наружу красивую, до одури яркую упаковку. Из-под макарон. Восемь штук, одна с шоколадом друга с малиной. —Опачки!— раздался довольный, чуть хрипловатый голос. Ника—высокая, гибкая, как ива, эльфийка с голым загорелым животом в японских джинсах. Её чисто-голубые глаза, холодные, как льдинки в проруби, хищно блеснули. Тонкая, почти прозрачная рука потянулась к коробке. —Щаз! Это гостинец!—рявкнула Джулика и хлестко ударила по наглой ладони.—Давайте быстрее. Некрасиво опаздывать. Девочки нырнули в машину. Пастельно-розовый кабриолет на огромных, воронёно-чёрных шинах напоминал игрушечный гроб на монстр-траках. Санетта устроилась впереди, Джулика пристегнулась рядом, а Ника на заднем сиденье зависла в телефоне, пальцы порхали над экраном с бешеной скоростью. —Я ей написала, она сказала, что всё норм. —А где она живёт?—лениво спросила Санетта. Эльфийка сверилась с экраном: —Улица Рабочая... дом 69... эээ... седьмой подъезд, квартира сто двадцать. —Оу...—промурлыкала суккуб.— Шесть-девять-ыысь... —Вот не начинай, а!—воскликнула Джулика, тщетно пытаясь скрыть смущение за маской строгости. Суккуб раскатисто засмеялась—смех её был похож на звон разбитого хрусталя. На часах — 18:09. Солнце уже не грело, а только слепило, цепляясь за ржавые крыши. Они прибыли на место. Дом оказался старым, выцветшим, будто выдернутым из черно-белой фотографии эпохи застоя. Стены дышали сыростью и равнодушием. В воздухе стоял запах слежавшейся тоски. — Ну и место... — поёжилась Санетта, выбираясь из авто. Её каблуки звякнули о раскрошенный асфальт, сжимая пакет побелевшими пальцами. Джулика энергично закивала, обводя двор взглядом, полным надежды на ошибку. — Это оно? — спросила она тихо, почти молясь. Но это было оно. Седьмой подъезд встретил их аркой, пропитанной гнильцой и мочой. Пахло забытыми богами и разлагающимся временем. В углу, скрючившись, лежало что-то в ситцевом мешочке — то ли мусор, то ли память о живом. Троица шагнула в полумрак. Лестница хрустела под ногами, как старая кость. 120. — Может, не стоит? — голос Джулики дрогнул. Она крепче сжала древко своего копья — оружия, которое никогда не казалось ей таким бесполезным. По её лицу, раскрасневшемуся, стекала мелкая, нервная испарина. — Поздно отступать. К тому же мы и так на час опоздали! — прошипела Ника, косясь на Санетту с ледяным укором. — Эй! — суккуб вскинула руки в притворной обиде. — А я тут при чём?! Я не виновата, что мой живот прихватило... На стук и трель звонка — тишина. Мёртвая, ватная тишина, какая бывает только в заброшенных моргах. Шаг — и их накрыло вонью. Машинально все трое закрыли рты и носы: кто рукавом, кто платком, кто просто сжав губы в нитку. Запах стоял густой, осязаемый. В нём смешивались гниль, старые лекарства, едкий пот и что-то сладковато-тошнотворное, похожее на перепревшие цветы. Бардак. Серые, отслаивающиеся стены. Узкий коридор, будто горло. Они повернули направо и вышли в гостиную. На маленьком столике — забытые чашки с высохшей на дне бурой жижей. Кто-то отчаянно пытался прибраться, но хаос победил без боя. И тут — механический звук. Металлический, прерывистый, похожий на кашель проржавевшего робота. Все трое застыли, превратившись в соляные столбы. — Что делать-то будем? — едва слышно спросила Ника. — Не знаю, — синхронно прошептали Джулика и Санетта. Первая — синеволосая амазонка — изготовила копьё, хищно пригнувшись. У второй из-за спины вырвались два чёрных, мускулистых щупальца, влажно блеснув в полумраке. Ника нервно сглотнула и спряталась за их спинами. Звук приближался. Скрип, лязг, тяжелый шаг-вздох-шаг. И вдруг — тишина. Звенящая, как лопнувшая струна. Затем — кашель. Хриплый, надрывный, будто лёгкие терли наждаком. И снова шаги. Но уже удаляющиеся. Санетта, кошка, метнулась к косяку. Выглянула одним глазом. — Чисто. — Голос её дрожал на кончиках гласных. Часть четвертая: Ржавая купель и живой страх Ника: «Эй! Ты где?! Ответь!» — строчки утыкались в пустоту. Абонент был в сети час назад. Сейчас здесь не было ни связи, ни чуда. — Ника! — ахнула Джулика и мертвой хваткой вцепилась подруге в локоть. Эльфийка выронила телефон — тот брякнул об пол, разбив экран паутиной трещин. Они отступили в ванную. Комната была ржавой, будто её вырезали из брюха старого танкера. Стены в коричневых потёках, вентиляция свистит, как умирающая мышь. — Мой телефон... — разочарованно протянула Ника. — Ты хоть знаешь, скольк... — она повернулась к подруге и осеклась. Джулика стояла в ужасе, прижав ладони ко рту, глаза — по пять копеек. Ника проследила за её взглядом. Ванна. Лучше бы она этого не видела. Шприцы — старые, с мутным налётом, и новые, блестящие. Антибиотики в раздавленных блистерах. И что-то красное. Кровь? Краска? Джем? Это «что-то» было везде: на эмали, на полу, на обрывке полотенца, свисающем с края. Свежее — алое, как живое. Старое — бурое, похожее на шоколадный сироп. — Где Санетта? — спросила Ника чужим, осипшим голосом. Джулика лишь беззвучно развела руками. Коридор был пуст. Квартира, собранная из липкого времени, оказалась сделана в начале нулевых — либо позже, из руин. Слева — пыльное зеркало в трещинах (оно ничего не отражало, просто темнело), и вешалка, перекошенная, как висельник. Пройдя два шага — гостиная с застеклённой лоджией, где за мутным стеклом угадывалась пустота. Ещё два шага — поворот налево, две комнаты: одна с совмещённым санузлом, другая — спальня. А впереди — самая дальняя комната. Хозяйская. Девчата вышли из ванны. Тишина давила на уши ватой. И тут — нашли. Санетта стояла посреди дальней комнаты. На своих щупальцах, как на гибких ходулях. Ноги напряжены, лицо — каменная маска брезгливости. Комната выглядела неожиданно «живой». Кровать, над ней постеры с японскими демонами. Рядом — большой шкаф из дерева, чёрного от времени, с зеркалом, которое было разбито вдребезги — с чьей-то злости. По центру — почти новый ковёр, ворс которого ещё помнил запах магазина. Рабочий стол. Компьютер. Боже, что он тут делает?! — Санетта, быстро уходим! — выдохнула Ника судорожно. — Щаз, телефон заряжу. Тут, кстати, электричество есть! — суккуб хмыкнула и показала палец вверх, не оборачиваясь. Телефон в её руке довольно завибрировал, пожирая киловатты этого проклятого места. — Ты блять дура или притворяешься?! — взвизгнула Ника чуть громче, чем следовало. И за дверью снова раздались шаги. Те же. Хрип. Тот же запах — аммиачной смерти. Троица переглянулась. И одновременно кивнула. Дверь открылась, протрубив проржавевшими петлями. — Аааа...? — раздался женский, но будто перетёртый наждаком голос. Механические ноги, похожие на протезы из фильмов про будущее, переставлялись с нечеловеческим трудом. Каждое движение стоило существу усилий — будто оно тащило за собой невидимую телегу, полную камней. Тишина. Существо замерло. В железном протезе руки оно сжимало старый телефон. Поворачивало голову — рывками, как сломанная кукла. Прислушивалось. Втягивало воздух. — Я знаю, что вы здесь, — прохрипела она. — Выходите. Молчание. — Ммм? — существо повернулось к шкафу. Пусто. К кровати. — Что за шу-у-ут...-Чёрное, мускулистое, блестящее от влажной слизи — щупальце Санетты выстрелило как разъярённая кобра. Оно не искало удобного хвата. Не целилось в корпус. Оно ударило ровно туда, где механическая нога переходила в живое, уязвимое бедро — чуть ниже протеза, там, где кожа была бледной, синюшной и тонкой, как пергамент. И сжалось. Существо даже не поняло, что произошло. Сначала — толчок. Потом — рывок. Такой силы, что казалось, кто-то дёрнул за якорь, вбитый в самую душу. Железные копыта заскрежетали по полу, оставляя глубокие борозды в прогнившем линолеуме. Тварь покачнулась. — Что за... — начала она, но закончить не успела. Потому что щупальце дёрнуло. Вниз. Существо не упало. Это было бы слишком просто. Оно среагировало. Скорость, которой от него никто не ждал. Железная рука — та самая, что держала телефон — взметнулась вниз, и стальные пальцы вцепились в скользкую плоть щупальца. Не просто сжали. Впились. Ногти-лезвия, ржавые, но всё ещё острые, вошли в чёрную кожу, как в масло. Она начала бить. Она молотила ребром руки, там, где под искусственной кожей скрывался настоящий обух. Удары сыпались градом: быстрые, злые, каждый — с мясом. Щупальце вздрагивало, из рассечённых ран брызгала чёрная, пахучая кровь, но оно не отпускало. Только сжималось сильнее, перемалывая живую плоть и металл в единый, хрустящий ком. Каждый удар сопровождался матом — грязным, отборным, таким, каким ругаются только терминаторы, потерявшие последнюю искру человеческого. Санетта чувствовала, как железные пальцы рвут её щупальце, как боль пульсирует в такт сердцу. Это было адски больно. Рывок. Но не вниз, а вверх. Щупальце взметнулось, поднимая тварь над полом на целый метр. Железное тело беспомощно дрыгнуло конечностями в воздухе, как перевёрнутая черепаха. И в этот самый миг, пока существо ещё не поняло, что произошло, Санетта перехватила хват. Второе щупальце — то, что всё это время пряталось за её спиной, — вылетело вперёд и обвило торс твари поперёк груди. Сжало. Крепко. Так, что из протезов выдавило масляные слёзы, а рёбра захрустели, перемалываясь в труху. И она швырнула её об пол. Она впечатала тварь в бетон с такой силой, что пол вздрогнул и застонал, как живой. Железное тело сложилось пополам — там, где не должно было. Тварь лежала, раскинув конечности, как сломанная кукла. Из разбитого локтя капала гидравлика, смешиваясь с чёрной кровью из рассечённого щупальца. Она не двигалась. Только грудная клетка ещё вздымалась — редко, прерывисто, будто кто-то играл на гармошке с прорванными мехами. Джулика, которая всё это время стояла с копьём наизготовку и так и не сделала ни одного выпада, медленно опустила оружие. Губы её дрожали. — Ой... — выдохнула она, прикрывая лицо руками. — Ой, не надо было так... — А как ещё?! — прошипела Санетта. Голос её звучал чужим — писклявым, не своим, будто она передразнивала кого-то. — «Ой, простите, а не могли бы вы нас выпустить?!» Она сплюнула на пол — тёмную слюну с примесью металлического привкуса. — Эй! — голос Ники прозвучал почти радостно, будто она нашла не телефон, а выигрышный билет в лучшую жизнь. — Это же мой телефон! Она подобрала его с пола, отряхнула от пыли и трухи, и повернулась к подругам. Лицо эльфийки сияло. Она подняла находку над головой, как факел, демонстрируя чудом не разбившийся экран. — Она дура, — устало, без всякого выражения, констатировала Джулика и с размаху ударила себя ладонью по лбу. Шлепок получился звонкий, почти пощёчина. — Сама выкручиваться будешь или помочь? — недовольно, сквозь зубы, процедила Санетта. Она стояла, уперев руки в бока, и сверлила эльфийку взглядом, в котором смешались усталость, раздражение и что-то отдалённо напоминающее нежность. Ника наклонила голову набок, как любопытный щенок, не понимая, к чему этот разговор. А зря. Потому что в следующую секунду на неё накинулись сзади. Не успела она даже вздохнуть, как тяжёлое, пахнущее железом и немытым телом тело припечатало её к полу. Грубо. Жёстко. С такой силой, что из лёгких вышибло весь воздух единым, сдавленным «уф!». Чей-то кулак — или что там было вместо кулака — встретился с её переносицей. Хруст раздался оглушительный, как выстрел в пустой комнате. Боль — яркая, алая, пульсирующая — хлынула в глаза вместе со слезами. Из носа потекла горячая, солёная кровь, заливая губы, подбородок, ворот блузки. И звук — тот самый, что существо издало, прижимая её — скрежет, бульканье, смесь кашля и ржавого металла — был настолько противным, что у Ники заныли зубы, а к горлу подкатила тошнота. Но эльфийка была не из робких. Сквозь красную пелену ярости и боли она сжала кулак — тот самый, в котором до сих пор зажат телефон, но ей было плевать — и со всей дури, на которую была способна её тощая, но жилистая рука, засадила твари прямо в голову. Костяшки встретились с чем-то твёрдым, металлическим. И холодным. В ответ — только усилившийся рык. Существо разозлилось. По-настоящему. Оно сжало хватку, вонзило пальцы в плечи Ники так, что та взвизгнула. — Эй! — заорала эльфийка, отплёвываясь кровью и собственной слюной. — Вы не хотите мне помочь?! Джулика и Санетта переглянулись. На долю секунды в их взглядах проскользнуло что-то нечитаемое. Какая-то странная, неуместная договорённость. Джулика молча полезла в карман джинсов, извлекла смятую купюру и, даже не глядя на номинал, сунула в протянутую ладонь суккуба. — Вечно ты выигрываешь! — недовольно бросила синеволосая, разворачиваясь к месту схватки. Санетта, брезгливо пересчитав деньги, спрятала их в лифчик и удовлетворённо кивнула сама себе. А Джулика уже прыгнула. Схватка, которая завязалась, не была эпичной. Не была героической. Она была... грязной. Как драка двух пьяных бомжей у догорающего костра, которые делят последнюю бутылку портвейна. Тварь визжала. Джулика материлась. Ника, зажатая между ними, пыталась отползти, но её постоянно дёргали за волосы или за ногу. — Руку убери! — крикнула Джулика и с разворота заехала существу по голове. Ладонь обожгло — там, под рваными волосами, скрывалась металлическая пластина. Тварь дёрнулась, выпустила на секунду Нику, и тут же вцепилась в подол Джуликиной юбки, едва не стянув её вместе с трусами. — Ах ты! — взвизгнула та, вырываясь. Её рука сама потянулась к копью, висевшему за спиной. Пальцы сомкнулись на древке. Одно движение — и остриё пошло вперёд, целясь прямо в затылок твари. Джулика уже видела, как лезвие входит в плоть, как разбрызгивается масло и чёрная кровь, как тело обмякает... Но в последний миг существо дёрнулось. Копье скользнуло мимо, черкнув по воздуху, и вонзилось в пол — в сантиметре от лица Ники. Эльфийка замерла, глядя на лезвие. Белые, как простыня. На её щеке, там, где воздух от удара разрезал кожу, выступила тонкая, едва заметная полоска крови. Джулика виновато моргнула, но времени на извинения не оставалось. Тварь, освободившись, уже снова тянула к ним свои железные лапы. Чёрные щупальца, до этого момента прятавшиеся за спиной суккуба, выстрелили вперёд с такой скоростью, что воздух засвистел, разрезанный на ленты. Одно — и хватка. Одно движение — и тварь оторвали от земли. — Что ты де... — начала было она, но договорить не успела. Потому что щупальца размахнулись — плавно, почти грациозно — и швырнули железное тело прямо в окно. Стекло взорвалось. Осколки посыпались на пол — крупные, мелкие, бриллиантовой крошкой. Они зазвенели, запрыгали по линолеуму, заискрились в тусклом свете, падая на ковёр, на кровать, в волосы ошарашенным девчонкам. На секунду в комнате стало тихо. Только ветер свистел в разбитой раме, задувая внутрь холодный, пахнущий гарью и свободой воздух. Троица бросилась к окну. Высунулись. Посмотрели вниз. Пусто. Только осколки, как битое счастье, блестели на асфальте внизу. И ни одного следа. Ни куска железа. Ни пятна крови. — Померла? — тихо, не веря своим глазам, спросила Ника. Она вытерла лицо рукавом блузки — белая ткань мгновенно пропиталась кровью. Они стояли на улице. В трёх метрах от... этого. — Кто это? — спросила Ника, моргая. — Да вообще без понятия, — пожала плечами Санетта. — Минуточку! — крикнула Джулика, сверкая глазами. — Мы только что чуть ли не убили человека! — Да ну? — фыркнула Ника. — Правда? Боже, как мне похую, — Санетта развела руками в стороны, демонстрируя полную душевную пустоту. Джулика покраснела от злости, скрестив руки на груди. — А может, она нам ничего плохого не желала?! Может, она просто мимо проходила? — Ага. Каждую комнату заходила. И помнишь, что она в комнате сказала? — Санетта достала раскладное зеркальце и принялась поправлять челку. — На одну уродину на земле будет меньше. Внезапно эльфийка замерла. Глаза её стали круглыми, как пятикопеечные монеты. — Но всё же... где же Наркоша?.. — прошептала она. Все трое застыли. Медленно, как в замедленной съёмке, переглянулись. — Ээ... ты там не сдохла? — спросила Санетта, тыкая щупальцем в распластанное тело. Ноль эмоций. — Бля, ребят, да мы походу её грохнули... — Ой блять, я не хочу сесть в тюрьму! — заверещала Джулика. — Давайте её закопаем, — холодно предложила Ника. — Не нада... меняяяя... зака... ппппы-ва...ть! — раздался снизу надтреснутый голос. — АААА! — девочки отпрыгнули, как лягушки с электродами. То существо зашевелилось. Кое-как, хватаясь за разбитый протез, приподнялось на локтях. — Я думала, мы с вами подруги! — прохрипела оно, тыча трясущимся пальцем в каждую по очереди. — А вы... вот как со мной! — Мы не подумали... — прошептала Джулика, прижимая копьё к груди, как плюшевого мишку. — Конечно, не подумали! У вас вместо мозгов — хуй знает что! — существо замахало руками, разбрызгивая машинное масло. — Вы мне ещё окно разбили... — Наркоша.. ты, что ли? — с неподдельным изумлением спросила Санетта. — Она самая! — гордо, насколько это вообще возможно, объявила тварь. На лицах девучат отразилась вся гамма чувств: от шока до каменного спокойствия, от каменного спокойствия до «ОХ ЕБАТЬ, КРИМИРУЙТЕ ЕЁ БЫСТРЕЕ!». Они отвернулись, сбились в кучу. — Ну и что это такое? — Что делать-то? — А как быть? И тут у Санетты загорелись глаза. Опасным, ехидным огнём. — Вы подумали о том же, что и я? — спросила она с улыбкой, от которой Джулике стало дурно. Те синхронно кивнули. — Скажи честно, Джулика, ты идиотка или дура? — сквозь зубы процедила Ника, глядя на лопату в руках подруги. — А что? Мы её сначала мыть будем, а потом закопаем? — невинно хлопая ресницами, спросила Джулика. — Так тоже можно. — Она живая! — взорвалась Ника. — Да в каком, блять, месте она живая?! — Джулика ткнула пальцем в сторону хромающей Наркоши. — Она наша подруга! — С хуя ли? — отмахнулась Джулика. — Я не буду её купать! — Тогда иди и купи ей одежду! — Какую?! — Без понятия! Но то, как Санетта сейчас туда пялится, куда не надо — это уже... Санетта, блять! — рявкнула Ника и бросилась к подруге, которая смотрела на Наркошу с абсолютно неприличным интересом. Ванная комната выложена бледно-голубой плиткой — кое-где отколотой, кое-где подёрнутой рыжим налётом ржавчины. Над раковиной висит запотевшее зеркало, в котором ничего толком не разглядеть, кроме мутных силуэтов. На стиральной машине — горка грязного белья, поверх которой пристроился старенький фен с перебитым шнуром. В воздухе пахнет дешёвым шампунем, хлоркой и чем-то ещё. Чем-то металлическим, едким, чужим. Запахом, который остаётся после войны. Вода течёт из крана тяжёлым, напорным потоком. Она с глухим шумом ударяется о белый эмалированный бок старой чугунной ванны, смешивается с грязью — бурой, маслянистой, въевшейся, — и стекает в слив густой, неаппетитной жижей. На поверхности воды плавают масляные разводы, переливающиеся всеми цветами радуги, и тонкая серая пенка, похожая на болотную тину. В ванне, прислонённая спиной к холодному бортику, сидит она. Наркоша. Без протезов. То, что осталось от её рук — два аккуратных обрубка чуть выше локтя. Кожа на культях розовая, свежая, кое-где стянутая бледными нитями шрамов. Правая чуть длиннее левой — на пару сантиметров, не больше. Рук нет. Совсем. Только округлые, гладкие на ощупь окончания, которые беспомощно вздрагивают, когда Наркоша пытается сделать привычное движение — поправить волосы, коснуться воды, дотронуться до себя. Ног тоже нет. Обе ноги обрублены на середине бедра. Сидя в ванне, Наркоша напоминает... трудно подобрать сравнение. Частично собранную куклу. Сломанный манекен. Или — что точнее — морскую звезду, у которой отобрали лучи и оставили только туловище с парой живых, огромных глаз. Глаза эти сейчас смотрят на подруг снизу вверх с выражением детской обиды и абсолютного, немного глуповатого доверия. Грязные синие волосы свисают мокрыми сосульками, прилипая к впалым щекам и тонкой шее. На скуле — засохшая корка чего-то бурого. То ли кровь, то ли масло, то ли и то и другое вместе. — Ай... — жалобно, по-щенячьи тянет она, когда мочалка касается её ребра. — А это обязательно? Ника, стоящая рядом на коленях на резиновом коврике с вытертым рисунком, закатывает глаза к потолку. Потолок — в каплях конденсата, готовых сорваться вниз прямо на эльфийскую макушку. — Почему это обязательно в моей квартире?! — стонет она, с остервенением натирая мочалкой жирный, лоснящийся бок бывшей твари. Трёт так, будто пытается не отмыть подругу, а содрать с неё лишний слой кожи вместе с воспоминаниями о прошлой жизни. В мыльной пене, оседающей на боку Наркоши, плавают чёрные хлопья неизвестного происхождения — В моей нельзя! — раздаётся от двери бодрый, ни капли не смущённый голос. — Ты же знаешь. Аль Кольстрано и мама не разрешат, — она загибает пальцы. — Ещё и Кот...А ты как раз одна! И ванна большая. Старая, чугунная. Три таких существа, как наша... — она кивает в сторону ванны, — можно одновременно мыть. Она садится на край ванны — аккуратно, чтобы не намочить шорты. Опускает руку в тёплую воду, проверяя температуру. Кивнув своим мыслям, намыливает мочалку с единорогом и, схватив левую культю Наркоши начинает оттирать многолетнюю грязь. Ника тем временем методично намыливает то, что осталось от живота и боков. Вода вокруг становится всё мутнее и мутнее. Кажется, в слив уходят не просто грязь и масло, а целые слои прошлого, тяжёлого, как сталь. — Гениталии и всё такое будешь мыть ей сама, — сухо, без намёка на шутку, произносит эльфийка. Она отбрасывает почерневшую мочалку в ведро — та падает с влажным, неприятным шлепком — и поднимается на ноги. Колени хрустят, затекшие щиколотки ноют. Санетта замирает. Даже щупальца, которые она выпустила из поясницы — просто для компании, по привычке, — обескураженно повисают в воздухе, их чёрные кончики нервно подрагивают. — С хуя ли? — в голосе суккуба звенит неподдельное, очень громкое возмущение. Она перестаёт тереть культю и уставляет в подругу. Ника выпрямляется во весь свой немаленький эльфийский рост (она выше Санетты на полголовы). Складывает руки на груди. Смотрит сверху вниз. В этом взгляде — усталость, сталь и абсолютная, бесповоротная непоколебимость человека, который дежурил в этой ванне слишком долго. — Но это же твоя подруга, — чеканит она по слогам, не повышая голоса. От этого её слова звучат ещё страшнее. — Наша, — тут же поправляет Санетта, не сдавая позиций. Указательным пальцем она обводит круг — я, ты, ванна с синеволосым инвалидом. — Наша, — нехотя, сквозь зубы, соглашается Ника. Кивает, будто подтверждая собственные слова. — Но ты её дольше знаешь. Вы... — она подбирает слово, — историю прошли. А значит — никаких секретов. Никакой душевной близости сверх необходимой. Нечего вам там... сближаться, — она брезгливо морщится, будто представила что-то действительно отвратительное. — По этому — сама! Дальше! — С этими словами эльфийка разворачивается Санетта смотрит на закрытую дверь. Смотрит долго, тяжело, с немой, детской обидой на губах. Глаза сузились, крылья носа раздуваются — то ли от злости, то ли от того, что в воздухе всё ещё летают частицы моющего средства. А потом — совсем по-детски, вызывающе, с вызовом всей этой несправедливости мира — она высовывает язык. Длинный, раздвоенный на кончике, суккубий язык. И показывает его двери, будто Ника всё ещё стоит по ту сторону и каким-то чудом видит этот жест. — Ну вот! На человека стала походить! — воскликнула Ника, когда существо, облачённое в синие шорты и белую футболку, замялось на пороге ванной. — Правда? — с надеждой спросила Наркоша. — Ну, конечно же, нет, — отрезала Ника. — Ты себя-то видела? А это что за полоска? — она ткнула пальцем в белую, чужеродную полоску на губах девушки. Та её яростно вытерла: — Ничего!

***

Часы на стене показывали 20:20. Золотой вечерний час, когда город за окном уже потонул в лиловых сумерках, фонари ещё не зажглись, и мир застыл в той странной, зыбкой стадии между днём и ночью, когда всё кажется немного ненастоящим. Словно фильм, поставленный на паузу. Джулика сидела с краю, локти на столике, подбородок на сложенных ладонях. Перед ней возвышался коктейль — неоново-розовый, в широком бокале на толстой ножке, с горой взбитых сливок, вишенкой и трубочкой, выгнутой сердечком. Рядом с коктейлем скромно ждала своей участи чашка с пудингом — ванильным, с карамельной корочкой, которую Джулика ещё не тронула. Только ковыряла ложкой краешек, отправив в рот крошечную, пробную порцию. Ника сидела рядом, слева от подруги, но развернулась почти полностью к окну. В её руках — высокий прозрачный стакан с бабл-ти, на дне которого темнели шарики тапиоки, похожие на чёрный жемчуг. Соломинка была толстой, чтобы втягивать эти скользкие комочки, и Ника машинально жевала их, глядя на улицу. За стеклом тянулась обычная городская жизнь. Люди шли по своим делам — кто-то с пакетами, кто-то с собакой, кто-то под руку со второй половинкой. Обычные люди в обычных куртках. Никто не торопился, никто не оглядывался по сторонам с ужасом. Но. Было одно «но», которое Ника заметила уже давно, просто старалась не обращать внимания. Столики вокруг них пустовали. Не то чтобы в кафе яблоку негде было упасть — нет, пара мест ещё оставалась. Но каждый новый посетитель, войдя, делал круговой взгляд, задерживался взглядом на их столике — на Джулике с копьём, прислонённым к стулу, на Санетте с её алыми глазами и лёгким запахом серы, на Нике с разбитым носом, который она заклеила пластырем, — и почему-то выбирал место в противоположном конце зала. Кто-то откровенно отворачивался, кто-то делал вид, что ничего не заметил, но бока столиков оставались пустыми, а официантка, принимавшая заказ, нервно улыбалась и слишком быстро уходила. — Ты это... — раздался тихий, не уверенный голос Наркоши. Она сидела с краю, напротив Джулики, занимая ровно столько места, сколько требовалось её сутулой, узкой фигуре. Протезы вернулись на место — чистые, отполированные, с едва заметными следами починки. Металлические руки лежали на столе, пальцы слегка сжаты, будто Наркоша не знала, куда их деть, чтобы не мешать. Ноги под столом — железные, как у цапли — стояли ровно, но всё равно казалось, что их хозяйка готова в любую секунду сжаться в комок и исчезнуть. Она сутулилась. Сильно, почти по-стариковски. Плечи втянуты, голова опущена, взгляд устремлён куда-то вниз — на собственную грудь, на салфетку, на край стола. Синие волосы, чистые, всё ещё влажные после мытья, падали на лицо, скрывая щёки. — Ты это... — повторила она громче, сглотнула, дёрнула плечом. — Извини, что в нос дала... Слова выходили комковато, будто каждое приходилось выковыривать откуда-то из глубины, где они застряли между ржавчиной и обидой. Ника оторвалась от окна. Повернулась к Наркоше. На секунду задержала взгляд на её сгорбленной фигуре — и губы эльфийки расплылись в мягкой, тёплой улыбке. Не насмешливой, не снисходительной. Простой, человеческой. — Да ничего страшного! — отмахнулась Ника, даже рукой повела — мол, брось, ерунда. — Всякое бывает! Она потрогала пластырь на переносице, поморщилась — но скорее для вида. Боль уже прошла, остался только тупой, напоминающий о себе толчками, синяк. — Я правда не знаю, на что меня нашло, — пожала плечами Наркоша. Железные плечи. Движение получилось странным — не плавным, как у человека, а рывковым, будто где-то внутри заскрипели шестерёнки. Она всё ещё не поднимала глаз. — Забей, — коротко бросила Джулика, не отрываясь от коктейля. Она втянула в себя сразу половину розовой жидкости, и на верхней губе остались сливки. — Мы тебя тоже чуть не грохнули. Так что квиты. Она лизнула губу, стерев сливки, и снова уткнулась в трубочку. За столом повисла тишина. Не неловкая — скорее усталая, домашняя. Такая бывает после того, как пережил что-то страшное вместе, и теперь можно просто сидеть и молчать, и это нормально. И тут Санетта, которая всё это время сидела напротив Ники, подперев голову рукой и задумчиво глядя на Наркошу, вдруг выпрямилась. Глаза её округлились. Рот приоткрылся. Она ахнула — так звонко, что официантка на раздаче вздрогнула и обернулась. — Ой! — воскликнула суккуб, хлопнув себя ладонью по лбу. — Совсем забыла! Она нырнула под стол, зашуршала чем-то, вынырнула с пакетом — тем самым, с которым пришла, мятого цвета, с оторванной ручкой. Запустила туда руку по локоть, поворошила и с победным, почти театральным жестом извлекла яркую, кричаще-жёлтую коробку. Восемь штук. Малина и шоколад. Красивая упаковка с блестящими буквами, которую Санетта берегла весь этот безумный день. — Надеюсь, понравится, — сказала она, и голос её звучал непривычно мягко. Улыбка, которой она наградила Наркошу, была не ехидной, не ядовитой — она была... радостной. По-детски радостной, со щекой, которая чуть приподнялась, и алыми глазами, сузившимися в лучики. — Ты их раньше не пробовала, поэтому вот! Она протянула коробку через стол. Синеволосая девушка подняла голову. Она медленно, будто боясь, что коробка исчезнет, протянула железные руки. Пальцы — металлические, с чёткими сочленениями и тонкими швами на костяшках — сомкнулись на ярком картоне. Нежно. Почти трепетно. Будто это был не десерт, а что-то очень хрупкое и ценное. — Ах, — выдохнула Наркоша.— Спасибо, — произнесла она, наконец поднимая глаза. Посмотрела на Санетту. Потом на коробку. Потом снова на Санетту. И улыбнулась — неуверенно, краешком губ, как человек, который разучился улыбаться, но всё ещё помнит, как это делается. За окном наконец зажглись фонари. Мягкий жёлтый свет растёкся по мокрому асфальту — днём прошёл короткий дождь, оставив после себя лужи, в которых отражалось фиолетовое небо.