near

Я заметил это не сразу. Наверное, в этом и была моя ошибка как преподаватея - я привык, что Мидория всегда в порядке. Нет, серьезно, этот пацан мог сломать обе руки, истекать кровью и все равно бормотать себе под нос анализ боя, пока мы везли его к Восстановительной Старухе. Он был из тех, кто улыбается, даже когда все идет к чертям. И, наверное, именно поэтому я пропустил момент, когда улыбка стала фальшивой. Первые звоночки пошли где-то месяц назад. Мидория перестал опаздывать - и это насторожило меня больше, чем если бы он начал прогуливать. Раньше он вечно влетал в класс за секунду до звонка, запыхавшийся, с кипой тетрадей, и тараторил извинения быстрее, чем я успевал открыть рот. А тут - сидит за партой за десять минут до начала, ровно сложив руки, и смотрит в одну точку. Тетрадь перед ним открыта, но ручка не двигается. И этот взгляд... я знаю этот взгляд. Я видел его в зеркале после смерти Ширакумо. Взгляд человека, который медленно тонет и уже перестал звать на помощь. Сначала я списал это на усталость. Все-таки программа геройского курса - не санаторий, а из Мидории Всемогущий лепит преемника в ускоренном режиме. Плюс эти его ночные бдения за учебниками. Я пару раз делал замечания в своей обычной манере - лениво, без особого напора. «Мидория, не забывай спать. Герой с недосыпом - это труп, который еще не упал». Он кивал, даже улыбался - и продолжал выглядеть так, будто не спит третью неделю. Но потом начались другие вещи. Он перестал есть в столовой. Нет, физически он там присутствовал - сидел с Ураракой и Иидой, иногда даже кивал в ответ на их болтовню. Но его поднос оставался почти нетронутым. Я специально проходил мимо их стола пару раз под предлогом «проверить дисциплину». Рисовые шарики, которые он раньше уплетал за обе щеки, теперь просто лежали на тарелке, разобранные палочками на мелкие кусочки. Он не ел. Он дробил еду на атомы. На тренировках он тоже изменился. И это пугало сильнее всего. Раньше Мидория дрался как одержимый - с горящими глазами, с этим своим бесконечным бормотанием, в котором проскальзывали гениальные тактические ходы. Теперь он дрался... эффективно. Слишком эффективно. Ни одного лишнего движения, ни одной эмоции. Просто холодный расчет. На прошлой неделе он вырубил Каминари за четыре секунды, даже не использовав причуду - просто точечный удар в висок. Дэнки потом полдня жаловался на головную боль, а Мидория стоял над ним и смотрел пустыми глазами, будто не до конца понимал, что бой уже закончен. - Мидория, - окликнул я его тогда, - подойди. Он подошел. Встал по стойке смирно, руки по швам. Раньше он нервничал, когда я его вызывал, - переминался с ноги на ногу, теребил край формы. Теперь стоял как статуя. - Что с тобой происходит? - Ничего, Айзава-сенсей. Просто устал. - Врешь. Он не моргнул. Просто смотрел мне в глаза, и в его взгляде было столько пустоты, что у меня мурашки пошли по коже. Я отпустил его тогда. И это была моя вторая ошибка. Третья ошибка случилась вчера, когда я застукал его курящим на крыше общежития. Было около двух часов ночи. Я патрулировал территорию кампуса в спальном мешке - не спрашивайте, это мой способ расслабиться после проверки эссе, - когда заметил на крыше общежития «Альянс» одинокий силуэт. Сначала я подумал, что это Бакуго - у него была привычка торчать на высоте, когда бессонница брала свое. Но потом я увидел отблеск зажигалки и тонкую струйку дыма, подсвеченную луной. Бакуго не курит. Он помешан на физической форме и считает сигареты «отравой для слабаков». Значит, кто-то другой. Я поднялся на крышу бесшумно - годы подпольной работы и причуда, позволяющая гасить звук шагов, сделали свое дело. И когда я перешагнул через порог технического выхода, то замер. Мидория Изуку сидел на самом краю парапета, свесив ноги в пустоту, и курил. Не просто держал сигарету для вида, как подросток, который хочет казаться крутым, - он курил как человек, который делает это давно и с мрачным, усталым удовольствием. Затяжка, пауза, медленный выдох. Окурок в пальцах даже не дрожал. Рядом с ним лежала открытая пачка - дешевые ментоловые, такие продают в круглосуточных магазинах за углом. И пепельница. Он принес сюда пепельницу. Значит, это не первый раз. - Мидория. Он не вздрогнул. Даже не обернулся. Просто сделал еще одну затяжку и ответил ровным, пустым голосом: - Доброй ночи, Айзава-сенсей. Я подошел ближе и сел рядом с ним на парапет. Не спрашивая, вытащил сигарету из его пачки. Да, я курю. Бросил после смерти Ширакумо, но в последние годы иногда позволяю себе одну-две в месяц, когда становится совсем паршиво. Студенты не знают. Я предпочитаю, чтобы они видели во мне ворчливого, но ответственного наставника, а не мужика с нервным срывом. Мидория молча протянул мне зажигалку. Я прикурил, затянулся и только потом заговорил: - Давно? - Курю? Месяца два. Может, чуть больше. - Почему? Он долго молчал. Смотрел на огни спящего кампуса, на темные окна общежития, за которыми спали его одноклассники. Ветер трепал его отросшие волосы - еще одна деталь, которую я пропустил. Раньше он стригся коротко и аккуратно, а теперь волосы спадали на глаза, делая его похожим на загнанного зверька. - Потому что это помогает, - наконец сказал он. - Когда куришь, ты думаешь только о дыме. О том, как он входит в легкие, как выходит. Это... медитация. Пять минут тишины в голове. У меня там, - он коснулся виска свободной рукой, - слишком шумно, сенсей. Восемь голосов предыдущих владельцев, плюс мой собственный, плюс постоянный анализ всего вокруг. Иногда мне кажется, что я сойду с ума, если не заткну их хотя бы на минуту. Я затянулся. Выпустил дым в ночное небо. Никогда не думал, что буду сидеть на крыше с проблемным студентом и обсуждать философию курения, но вот мы здесь. - Это не решение проблемы, Мидория. - Я знаю, - он горько усмехнулся. - Но другие решения мне недоступны. Не могу же я прийти к вам и сказать: «Сенсей, у меня депрессия, панические атаки и, кажется, посттравматическое расстройство с одиннадцати лет». Что бы вы сделали? Отстранили от тренировок? Доложили директору? Отправили к психологу, который понятия не имеет, каково это - носить в себе Один За Всех? Я не ответил сразу. Потому что он был прав. Система поддержки в геройских академиях Японии - это дерьмо. Мы учим детей убивать себя ради незнакомцев, но забываем спросить, не убивают ли они себя по ночам, пока никто не видит. - Я бы выслушал, - сказал я наконец. - Без докладов и отстранений. Просто выслушал. Мидория повернулся ко мне. В лунном свете его лицо выглядело совсем мальчишеским, но глаза - глаза были старыми. Как у ветерана, прошедшего несколько войн и потерявшего всех друзей. - Вы серьезно? - Я никогда не шучу, когда речь идет о моих студентах. Особенно о тех, кто сидит на крыше в два часа ночи с пачкой сигарет и взглядом смертника. Он снова замолчал. Затушил окурок о край пепельницы и тут же потянулся за следующей сигаретой. Я не стал его останавливать. Иногда человеку нужно занять руки, чтобы развязать язык. - Дело не только в Один За Всех, - тихо сказал он, глядя на огонек зажигалки. - И не в тренировках, и не в злодеях. Дело в том... о чем я никогда никому не рассказывал. Я ждал. Ветер усиливался, принося запах дождя. Где-то вдалеке просигналила машина. - Вы знаете, что Бакуго буллил меня в средней школе? Вот так просто. Без пафоса, без слез. Будто он сказал: «Вы знаете, что сегодня на обед были рисовые шарики?» Я замер с сигаретой в зубах, переваривая информацию. Бакуго и Мидория. Они всегда были... странной парой. Соперники с детства, так это преподносилось. Я знал, что между ними непростые отношения - Бакуго орал на Мидорию при каждом удобном случае, взрывал его без повода, унижал. Но я списывал это на его общий скверный характер. Кацуки орал на всех. Это не делало его буллером. Или делало? - Расскажи, - сказал я, стараясь сохранять нейтральный тон. - Это началось, когда мне было четыре, - Мидория говорил монотонно, словно зачитывал доклад. - У меня не было причуды. У всех была, а у меня - нет. Бакуго считал это поводом для насмешек. Сначала просто дразнил, называл бесполезным, беспричудным. Потом начал применять причуду. Небольшие взрывы в лицо - чтобы напугать. Сжигал мои тетради. Говорил, что мне никогда не стать героем, что лучшее, что я могу сделать - это спрыгнуть с крыши и надеяться, что в следующей жизни мне повезет больше. Я сжал челюсти. Сигарета хрустнула в пальцах, и я затушил ее о парапет. - Учителя знали, - продолжал Мидория все тем же ровным голосом. - Все знали. Но Бакуго был талантливым, с мощной причудой, с будущим в лучшей геройской академии страны. А я был никем. Беспричудным неудачником, который все еще верил в героев. Так что учителя отводили глаза. Некоторые даже подшучивали - мол, Бакуго просто готовит меня к суровой реальности. - Фамилии, - мой голос прозвучал хрипло, почти как рычание. - Дай мне фамилии этих учителей. - Зачем, сенсей? - Мидория наконец посмотрел на меня, и в его глазах была усталая, выстраданная мудрость. - Они уже ничего не изменят. Средняя школа Альдера, муниципальный округ Мустафару. Можете проверить. Но это ничего не изменит. Он был прав. Это ничего не изменит. Но я все равно запомнил название школы. Я ничего не мог сделать с прошлым, но настоящее пока было в моей власти. - Почему ты никогда не говорил об этом? - спросил я. - Ты мог прийти к любому преподавателю. Ко мне, к Всемогущему, к Полночи. - Потому что стыдно, - Мидория затянулся и закашлялся. - Это самое смешное. Мне стыдно. Не ему - мне. За то, что был слабым. За то, что не мог дать сдачи. За то, что плакал по ночам и все равно продолжал восхищаться им. Каччан... Бакуго был моим героем, сенсей. Представляете? Мой главный буллер был моим идеалом. Я смотрел на него и думал: «Вот каким должен быть герой - сильным, уверенным, никогда не сдающимся». И ненавидел себя за то, что не могу стать таким же. Я слушал и чувствовал, как внутри закипает ярость. Не на Мидорию. На себя. На систему. На Бакуго. Но в основном на себя - потому что я видел знаки и предпочитал их игнорировать. - Знаешь, почему я начал курить? - вдруг сказал я. Мидория удивленно посмотрел на меня. - Потому что не мог справиться с тем, что мой лучший друг погиб, пока я был жив. Я курил, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме вины. Чтобы наказать себя - потому что сигареты убивают медленно, и это казалось мне справедливым. Я бросил, когда понял, что его смерть - не моя вина. Но на это ушли годы. Я повернулся к нему. - То, что Бакуго делал с тобой - это не твоя вина, Мидория. Ты не был слабым. Ты был ребенком, которого систематически унижали, пока взрослые отворачивались. И тот факт, что ты все еще здесь, что ты не сломался, что ты продолжаешь вставать каждое утро и идти на тренировки - это не слабость. Это сила. Та сила, которую Бакуго, при всей его причуде, никогда не поймет. Мидория молчал. Его плечи мелко дрожали, но он не плакал - просто сидел, сжимая в пальцах почти докуренную сигарету, и смотрел в пустоту. - Почему вы не злитесь на меня? - наконец спросил он. - За что? - За то, что я курю. За то, что я слабак. За то, что... я вообще такой. - Ты не слабак, Мидория. Ты - один из самых сильных людей, которых я встречал. И я говорю не о причуде. Я говорю о тебе. О том, кто прошел через ад и все еще пытается быть героем. Я взял у него из пальцев сигарету, затушил ее и положил в пепельницу. - Но курить ты бросишь. - Сенсей... - Это не просьба. Это требование. Твои легкие нужны тебе для геройской работы, и я не позволю тебе угробить их раньше времени. Если тебе нужно чем-то занять руки - купи эспандер. Если нужно пять минут тишины - научись дыхательным упражнениям. Химия - это костыль, и ты это знаешь. - Но вы же сами курите. - Я старый и циничный. Тебе нельзя становиться таким, как я. Мидория неожиданно хмыкнул. Это был слабый, почти неслышный звук, но он был первым проблеском жизни за весь вечер. - Вы не старый, Айзава-сенсей. Вам тридцать. - Тридцать один. И в моем возрасте это уже считается старостью. Особенно с моим списком травм. Он улыбнулся. По-настоящему, хоть и совсем чуть-чуть. И в этот момент я понял, что мы свернули куда-то в правильную сторону. Мы просидели на крыше до рассвета. Говорили не только о Бакуго и буллинге - разговор как-то сам собой перетек на другие вещи. О давлении, которое на него оказывает Всемогущий. О страхе не оправдать ожиданий. О том, как тяжело носить Один За Всех и слышать в голове голоса восьми покойников, каждый из которых имеет свое мнение о том, как ему жить. - Они комментируют всё, - признался Мидория, обхватив колени руками. - Когда я ем, когда тренируюсь, когда общаюсь с друзьями. Они как жюри на реалити-шоу, только это шоу - моя жизнь. И иногда они спорят друг с другом. Представляете, каково это - когда у тебя в голове восемь героев из разных эпох пытаются перекричать друг друга? - Не представляю, - честно ответил я. - Но звучит как худший вид бессонницы. - Так и есть. Я не спал нормально с тех пор, как получил причуду. Снотворное не помогает - голоса все равно пробиваются. Единственное, что помогает - это... ну, вы видели. - Сигареты? - Они как-то приглушают шум. Не знаю почему. Может, никотин сужает сосуды в мозгу, и им становится тесно. Я покачал головой. -Завтра я запишу тебя к врачу. Нормальному, не к Восстановительной Старухе - она хорошо латает кости, но в психиатрии понимает столько же, сколько я в балете. - Вы разбираетесь в балете? - Мидория, это была шутка. - О.Простите. Я не очень хорошо разбираюсь в шутках. - Я заметил. Он снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была чуть шире. Рассвет мы встретили в молчании. Небо над кампусом окрасилось в бледно-розовый, потом в золотой. Птицы начали свою утреннюю перекличку. Где-то внизу хлопнула дверь - это Киришима вышел на пробежку раньше обычного. - Айзава-сенсей, - Мидория говорил тихо, но уже не тем пустым голосом, что в начале ночи. - Что будет дальше? - С Бакуго? Я с ним поговорю. Отдельно. Без тебя. - Вы не накажете его? - Накажу, - я посмотрел на догорающий рассвет. - Но не так, как ты думаешь. Исключение или понижение баллов ничего не исправят. Ему нужно понять, что он делал. По-настоящему понять, а не просто получить нагоняй. И если для этого придется привлечь психолога - я привлеку. Мидория кивнул. Ему явно было не по себе от мысли, что из-за него у Бакуго будут проблемы, но он сдержался и не стал возражать. - А что будет с вами? - вдруг спросил он. - Что ты имеешь в виду? - Ну, вы тоже курите. И вы тоже... не спите по ночам. И у вас этот взгляд, сенсей. Как у меня. Как у человека, который устал, но не может остановиться. Я не нашелся, что ответить. Этот пацан, который еще полчаса назад рассказывал мне о своих суицидальных мыслях, сейчас беспокоился обо мне. - Я в порядке, Мидория. - Вы врете. Я усмехнулся. - Ты становишься слишком проницательным. Это раздражает. - Я учусь у лучших. Мы поднялись с парапета. Я забрал его пачку сигарет - он не протестовал. Пепельницу он обещал выбросить сам. У выхода с крыши я остановился и положил руку ему на плечо. Без причуды, без захвата - просто ладонь на плече. - Мидория. Если тебе снова станет плохо - ты придешь ко мне. Не на крышу, не в магазин за сигаретами. Ко мне. Даже если будет три часа ночи, даже если ты думаешь, что твои проблемы - это ерунда. Ты придешь и расскажешь. Это понятно? Он посмотрел на меня своими огромными зелеными глазами, в которых все еще плескалось слишком много боли для шестнадцатилетнего подростка, и кивнул. - Да, сенсей. Спасибо. - Не за что. Это моя работа. Но мы оба знали, что это была не просто работа. P.S. Через неделю Бакуго был вызван в мой кабинет на «внеплановую беседу». Детали этого разговора остались между нами, но следующие несколько недель Кацуки ходил неестественно тихий и пару раз - я видел это своими глазами - пытался заговорить с Мидорией нормальным тоном. Получалось у него пока не очень, но лиха беда начало. А Мидория... он перестал курить. Не сразу, с поддержкой врача и никотиновыми пластырями, которые он прятал под формой и страшно стеснялся. Но перестал. Что до меня - я все еще иногда позволяю себе сигарету в особенно тяжелые ночи. Но теперь, когда я выхожу на крышу, я всегда проверяю, нет ли там одинокого силуэта с зажигалкой в дрожащих пальцах.