Моя прелесть

лава 1 Надежда Пекин не спит никогда. Он просто меняет костюмы — днём надевает деловой пиджак, ночью расстёгивает верхнюю пуговицу и позволяет себе неон. Реклама течёт по фасадам небоскрёбов как люминесцентная кровь, толпа движется по тротуарам с той особой городской слепотой, когда смотришь на всё и не видишь ничего. И два мотоцикла, которые вспарывают этот вечер, как ножницы разрезают кусок шёлка. Первый байк чёрный, с красным нарисованным огоньком на двигателе, агрессивный, почти живой. Всадник в алой кожаной куртке сидит на нём так, будто байк — это продолжение его тела, будто они давно договорились друг с другом о чём-то важном и больше не нуждаются в словах. Шлем красный, с чёрным забралом — голова без лица, загадка на скорости. Второй — чёрный с синим. Холоднее. Строже. Гонщик в голубой куртке держит руль с такой спокойной уверенностью, что кажется — он мог бы ехать с закрытыми глазами и всё равно не свернул бы не туда. Они летели по проспекту Чанъань, и прохожие успевали лишь обернуться. Что-то царапало краем сознания и немедленно соскальзывало прочь, не находя зацепки. Увидев двух гонщиков и восхитившись ими, они мгновенно забывали увиденное. Ци, инь и янь, красные нити судьбы, отчаянные гонщики в кожаных куртках на дорогих байках — это всё для романов, для экранизаций, для уютных вечеров с телефоном в руках. И только. Настоящая жизнь — это пробки, ипотека и дедлайны. Два мотоцикла, увитые рунами стирания памяти, свернули с проспекта. Потом ещё раз свернули. И ещё — уже в переулок, где фонари горели реже и теплее, где запах жареного тофу сменился запахом старого дерева и чего-то, что не имеет современного названия, но на языке древних текстов называлось юань ци — изначальная энергия, выдох мироздания, след присутствия чего-то очень старого. Арка стояла в конце переулка и была образцом древности. Серый камень, потемневший от времени. Резные драконы по бокам, облупившиеся, но не утратившие достоинства. Обычная старая арка, каких в Пекине сотни. Туристы фотографируются. Местные проходят мимо не глядя. Два байка въехали под арку и исчезли. Пространственный карман — это не портал из фантастических фильмов. Нет вспышки, нет грохота, нет драматического завихрения материи и ярких спецэффектов. Воздух словно становится чуть тяжелее, словно чуть «старше». Запах сандала, туши, трав, сладковатый аромат костров. Улица, на которой оказались два гонщика, была узкой и совершенно иной. По обе стороны стояли здания — тёмное дерево, серая черепица, изогнутые карнизы, которые загибались к небу с тем особым упрямством, с каким архитектура прошлого разговаривала с богами напрямую, без посредников. Ни одного неонового знака. Ни одного звука города за спиной, он просто исчез, словно его выключили. Только где-то далеко звенел колокольчик, негромко, будто отмечает чей-то приход. В конце улицы, в одном маленьком доме горел свет. Два мотоцикла замерли почти одновременно. Двигатели умолкли. Всадники спешились. Сняли шлемы. Первый юноша, лет двадцати, тряхнул головой — и волосы рассыпались по плечам тёмными кудрями, непослушными, почти неприличными в своей живости. Лицо молодое, с той точёной завершённостью черт. Статный, высокий. И на лбу алая метка. Второй снял шлем медленнее. Аккуратнее. Движение было таким выверенным, что в нём читалась многовековая привычка к контролю, въевшаяся глубже, чем любая черта характера. Волосы прямые, тёмные, блестящие, падающие идеально, будто по ним только что прошёлся утюжок мастера-парикмахера. Лицо холодной и безупречной красоты. Глаза ярко голубые. На вид ему можно было дать лет двадцать пять, не больше. Вот только серьёзный и немного усталый взгляд говорил, что обладатель этих чудных глаз такого яркого неестественного цвета намного старше. Они пошли к дому. — Ты уверен, что он нам поможет? — голос голубоглазого был негромким, но в тишине этой улицы звучал отчётливо. В нём была привычка к тому, что его слышат. Всегда. — Конечно, — отозвался второй, не оборачиваясь. — У Мэнмо передо мной должок. Помимо этого ему нужен Камень Душ, который у меня есть. Он сбежал когда-то, прихватив изрядную толику моей энергии. За ним должок. Скажем так: наш разговор будет происходить в рамках взаимовыгодного сотрудничества. — Он твой должник, хм... — проговорил голубоглазый с оттенком раздражения. — Но как он может наверняка знать, что те, кого мы ищем, здесь? В этом городе? В этом времени? — Ты не слушал меня, когда я рассказывал про новеллу. Про «Путь гордого бессмертного демона»? — Слушал. Это ничего не доказывает. — Человек, написавший её, — продолжил парень с вьющимися волосами и красной меткой на лбу, — обладает остаточной памятью прошлой жизни. Не осознанной. Не оформленной. Но она проступает в деталях, в интонациях, в том, как он описывает вещи, которые никогда в этой жизни не видел. Он написал нашу историю, местами очень похожую на то, как всё случилось. Конечно, приукрасил. Меня зачем-то сделал героем, представляешь. По этой новелле Лю Цинге погиб в пещерах Линси, а Юэ Циньюань стал моей последней жертвой, и весть о его гибели, что я принёс своему учителю, сломила его силу духа! — Полный бред! — Голубоглазый скривился. — Верно. Но имена наши, почти все основные пики на Цанцюн указаны. И Аньдин там присутствует. А руководит им угадай кто? — Цинхуа не был главой пика. — Верно. Но это же вымысел. Новелла. Автор польстил не только мне, но и ему. Имена верные, ряд событий, таких как Бойня на Собрании Союза Бессмертных или нападение Ша Хуалин на Школу Цанцюн, тоже. Даже моя роль в защите и поединке с демонами указана. Это не может быть совпадением. И это значит, что Юэ Циньюань с Лю Цинге рано или поздно тоже пойдут по следу. Мы должны успеть забрать их до того, как Цанцюн укроет своими щитами их души. Если они попадут на Цанцюн, нам их ещё ближайшую тысячу лет не достать. А Мэнмо... он умеет работать с такими людьми. Он может войти в сознание писателя аккуратно, не оставив следов, и узнать, кем тот был в прошлом. Ну а потом по реакциям на роман вычислить наиболее рьяных комментаторов. Те, кого мы ищем, скорее всего уже там. Осколочная память цепляется за знакомое, как утопающий цепляется за то, что плывёт мимо. Они читали роман. Почти наверняка оставляли комментарии, отзывались на что-то, что задело их глубже, чем должно было задеть обычного читателя. Мэнмо вычислит их. Может, уже вычислил. Файл с новеллой и ссылку я ему переслал вчера. — Юноша с кудрявыми волосами усмехнулся. — Он хорошо ищет людей. Особенно когда ему что-то нужно. Скажи лучше: ты уверен, что хочешь вернуть Цинхуа себе? — Голубоглазый уставился на него не мигая. — Да. — Голос прозвучал жадно. — А ты? Кудрявый помолчал секунду. Потом улыбнулся — чуть, самым краем губ, и в этой улыбке было столько всего намешано, что её можно было читать как отдельный текст о любви, ненависти, горе, полном обид, и предстоящей радости желанной встречи. — О да. Как выяснилось, у нас с Учителем — красная нить судьбы. — В слове «Учитель» дремала целая история, упакованная в кавычки, как взрывчатка в красивую коробку. — Вот так сюрприз преподнесла мне вечность. Я гоняюсь за ним уже больше тысячи лет. Пару раз ловил его душу — но он ускользал. Я тогда ещё был глуп и хотел расправы... — Он помолчал. Голос стал чуть тише, чуть серьёзнее, и ирония в нём сделалась тоньше, почти прозрачной, почти несуществующей. — Последние четыреста лет научили меня терпению. А последние несколько десятков и долгий курс работы с психологом, чтение трудов самых великих из них, расставили точки над «и». Я осознал, что моя ненависть — это сублимация любви, которая была недостижима. Что моя обида выросла из отвержения. Из чувства предательства. Что я... — Ой, хватит, — сказал голубоглазый. — Даже слушать не желаю. — Не желаешь... — кудрявый покосился на него с любопытством исследователя, наблюдающего интересный природный феномен. — Ладно. Тогда скажи: ты уверен, что сам знаешь, как себя вести? После всего, что случилось между вами? — Да. — Мм. — Пауза была явно скептическая. — И как же? — Заберу его в наш северный клан. — Голубые глаза смотрели прямо, ровно, без малейшего сомнения. — И всё. — То есть посадишь под арест. И слова не скажешь. — Скажу. — И что же ты скажешь? Голубоглазый остановился перед дверью. Помолчал — один удар сердца, другой. — Что скучал, — отрезал он. Кудрявый юноша посмотрел на друга с ироничной улыбкой. — Ладно, — сказал он наконец, почти нежно. — Уверен, это сработает. И достал талисман. Бумага была старой. Иероглифы на ней светились слабо, как светятся звёзды, слегка мерцая. Он приложил талисман к двери, и что-то щёлкнуло внутри, что-то разомкнулось, как замок, который давно ждал именно этого ключа. Раздался с десяток щелчков, и дверь открылась. За ней был зал. Огромный — неожиданно огромный для здания, которое снаружи казалось скромным. Сравнить его можно было с холлом кинотеатра. Потолок уходил вверх на высоту, которую глаз терял раньше, чем успевал измерить. По стенам — панели из тёмного дерева с резьбой: драконы, облака, водопады, лотосы, лица богов с их фарфоровым равнодушием. Светильники горели тем особым золотистым светом, который бывает только в снах о прошлых жизнях, тёплым, немного тревожным, пульсирующим и нереальным, потому что было видно, что в светильниках нет привычной лампочки, а огонёк света существует там сам по себе, вися в воздухе. Посередине — стойка. Длинная, лакированная, из того же тёмного дерева. За стойкой сидела девушка. Молодая. Красивая той изысканной, нечеловечески правильной красотой, которая не оставляет сомнений в природе её владелицы. На ней было современное чёрное платье. Волосы убраны. Взгляд вежливый и абсолютно непроницаемый. Когда они вошли, она встала. И по лицу её промелькнуло что-то, что у существ попроще называлось бы испугом. Она потупила взор, чтобы не смотреть дольше положенного на вошедших. — Господа, — произнесла она, и голос её был ровным, профессиональным и едва-едва дрожащим на одной-единственной ноте, которую, возможно, никто не заметил бы. Возможно. — Вас уже ждут. Она вышла из-за стойки и пошла вперёд, ведя за собой гостей по коридорам, которые петляли и поворачивали без видимой логики, открывая то арки с занавесями из нефритовой нити, то пролёты с окнами, за которыми не было ничего, кроме белого тумана, то двери, запечатанные символами такой плотной силы, что воздух рядом с ними казался чуть более вязким. Наконец она остановилась. Дверь была огромной. Из тёмного дерева, потемневшего от времени до почти чёрного. По обе стороны статуи львов из нефрита. Те, что умеют смотреть. Те, что помнят всех, кто когда-либо стоял перед этой дверью, и сравнивают с ними каждого нового пришедшего, и выносят свой неторопливый молчаливый вердикт. Морды их повернулись в сторону пришедших, внимательно посмотрели на них, а затем развернулись обратно и замерли. — Прошу, — сказала девушка, сделала шаг в сторону и чуть склонила голову. — Входите.