не значу

У Сынмина очень разборчивый почерк. У Сынмина аккуратные буквы, ровные слова и идеально чистые конспекты. Понятные. Сынмин в целом весь такой: понятный, ровный и аккуратный. Стабильный. Заземляющий. Успокаивающий. Хенджину это на самом деле очень нужно. Ну, успокоиться. Потому что Хенджин совсем другой. Хенджин это про каракули, брошенные на середине слова записи и почти истерически перечеркнутые рисунки на полях. Хенджин – это открытый нерв, нестабильный пульс и повышенная тревожность. А Сынмин – для всего этого цветастый пластырь, легкий поцелуй и подуть на ранку, чтобы не болела. А еще еле различимый тычок под ребра. – Не спи, – голос у Сынмина тихий, а слова смазанные из-за того, что он лениво подпирает рукой подбородок. – Лучше название нашей темы запиши. А то опять будешь мне посреди ночи звонить, когда на тебя вдруг нападет деятельное настроение. Сынмин будто в подтверждение своих слов с трудом давит зевок. Хенджин знает, что прошлой ночью он Сынмину не мешал, – Сынмин просто залип в очередную онлайн-игрушку с Феликсом, – но неловко все равно. Потому что да, Хенджин и правда часто беспокоит других людей без особого повода. Одного конкретного человека. Хенджин название темы, аккуратно выведенное у Сынмина в тетради, переписывает так старательно, будто от этого зависит чья-то жизнь. Не Хенджина. Для себя бы Хенджин так не аккуратничал. Хенджин вообще всегда рядом с Сынмином аккуратничает. Потому что то, что есть у них с Сынмином, – это что-то очень хрупкое. Что-то, на что даже дышать страшно. Что-то, что можно спугнуть одной неосторожной мыслью. И что разбивается прямо у Хенджина на глазах со звуком отодвигаемого стула. И почти застенчивого вопроса. – А можно к вам в группу третьим? Я начало записи предметов проспал, все нормальные факультативы уже разобрали, и пришлось из тех, которые для старших курсов, выбирать. А я тут никого не знаю, я поступил только.

🤍🤍🤍

Хенджину иногда кажется, что Сынмин видит его всегда одинаковым. Немного нервным, излишне эмоциональным, преданным, но ничем никогда толком не помогающим, изо всех сил старающимся идти вровень, но с трудом поспевающим вслед. Но Хенджин видел Сынмина разным. И пусть в основном все же спокойным, уверенным и прикрывающим от малейшего сквозняка, от которого куда более болезненная, чем тело, психика Хенджина могла бы слечь с ментальной пневмонией, но иногда все же прячущим взгляд. Кусающим губы. Задирающим плечи к самым ушам. Хенджин знает Сынмина с детства. Хенджину иногда кажется, что у него нет буквально ни одного воспоминания, в котором бы не было Сынмина. Но такой Сынмин в его памяти всего один. – Мне неловко говорить с тобой об этом, – Сынмин тот разговор начал с весьма понятного Хенджину сомнения в том, что выбрал правильного человека для такой близкой дружбы. – Но мне кажется, что кроме тебя меня никто больше не поймет. Хенджину тогда так сильно польстила внезапная избранность, что он даже не очень уловил, что там дальше Сынмин сказал. Ну, вернее уловил, – у Хенджина мозг был будто с рождения настроен на те радиочастоты, которые передавали голос Сынмина, – но не до конца понял. Зато понял Сынмин. Что он ошибался, и на самом деле все их друзья без проблем восприняли то, что Сынмину нравятся парни. К счастью, Сынмин понял только это, а не то, что Хенджину парни нравятся тоже. Один конкретный парень. Хенджин, на самом деле, сделал для этого все возможное. Хенджин все время подкалывал по поводу и без, вечно дразнил, когда Сынмин начинал заглядываться на кого-то симпатичного, и пару раз даже почти перешел черту. Хенджин иногда почти искренне надеялся, что Сынмин его просто оттолкнет и прогонит из своей жизни. И тогда можно будет наконец открыто разныться по понятному всем поводу. Потому что с трудом сдерживать слезы от того, что твой лучший друг впервые успешно позвал своего очередного краша на свидание, было бы слишком странно даже для Хенджина. Которого понять уже давно никто даже и не пытался. Кроме Сынмина. – Почему тебя так интересуют мои отношения? – Сынмин спросил это совсем не зло, хотя Хенджин буквально парой секунд ранее отпустил максимально гадкую шутку про то, как многообещающе Сынмин облизывает мороженое. – Ты что, меня ревнуешь? Голос у Сынмина был слишком явно забавляющийся. Смешок у Хенджина был слишком очевидно нервный. Но Хенджин нервный буквально всегда, так что не то чтобы это было удивительно. – Я не ревную, – Хенджин правда тогда почти научился в это верить. – Я завидую. Сынмин фыркнул, почти сразу снова отправляя в свой слишком блять охуенный рот чертово мороженое. – Понимаю, – от вида протянувшейся между губами Сынмина и цветастым фруктовым льдом ниточки слюны, у Хенджина появился еще один повод ненавидеть свое треклятое воображение. – Минхо-хен настолько красивый, что даже у тебя гей-паника. У Хенджина паника была без какого-либо уточнения и совсем не от конкретного Минхо. У Хенджина паника была по жизни, просто в те дни, когда Сынмин с кем-то встречался, она усиливалась настолько, что царапала горло, пытаясь вырваться слишком похожей на болезненный стон сиреной. Но Хенджин терпел. Потому что Сынмин никогда не любил громкие звуки. А вот Минхо был громким. Пусть и далеко не всегда, пусть и скорее наплывами, но все же был. И это единственное, благодаря чему Хенджин пережил то время: он слишком хорошо знал, что у Сынмина с Минхо ничего не получится. Минхо нужен был кто-то летний рядом. Кто-то, в чьем тепле Минхо бы смог греться, и чей солнечный свет отражался бы в его глазах. Сынмин же был ранней весной с уже устоявшейся температурой, но все же иногда накатывающей холодностью. Хенджину всегда ранняя весна нравилась. Наверное, потому что у него день рождения в марте. А вот алкогольные игры Хенджину не нравились никогда. – Моя очередь, – Сынмин, конечно, не пьян, но уже немного поплыл. – Так, ну, я должен… поцеловать кого-то. Сынмин последние слова тянет так недовольно, а на карточку с заданием смотрит так презрительно, что Хенджину почти смешно. И он даже на самом деле смеется со всеми, игнорируя неприятную липкость в груди. – Иди сюда, будем целоваться, – Джисон, сидящий как раз напротив Сынмина, весьма однозначно вытягивает губы и подается вперед так резко, что Хенджин не успевает даже дернуться. Зато успевает Минхо. И не просто дернуться, а буквально обхватить Джисона за талию, чтобы утащить обратно в свои почти что объятия. Так быстро, будто его рука до этого на той самой талии и была. Джисон протестующе мычит, будучи уже совсем не в себе всего от одной банки пива, а Минхо только раздраженно цокает языком и закатывает глаза на очевидно капризное «ну хен, ты же с ним целовался, я тоже хочу попробовать, это для науки!». У Джисона все для науки с тех пор, как он подсел на популистские передачи про физику элементарных частиц. – Давай тогда я с ним для науки поцелуюсь, хочешь? Минхо явно говорил это не для чужих ушей, но в неудачный момент затихший Чанбин и заметно покрасневшее лицо Джисона, остервенело машущего головой в чистом и почти агрессивном отрицании, сделали все слишком очевидным. Ну а смешок по их небольшой компании пробежал такой издевательский, будто это не было очевидным и раньше. Хенджин не то чтобы жизнью Минхо особо сильно интересовался, а Джисон и вовсе был человеком, присутствие которого было переносить откровенно тяжело, но и то заметил, что эти двое вместе. Просто потому что уже когда-то за Минхо пристально наблюдал и видел все эти якобы скрытые жесты. Легкие касания, залипательные взгляды, глупую улыбку. Только раньше все это было не в адрес Джисона, и поэтому ощущалось будто раздражающе натирающие кроссовки. А сейчас кажется даже почти милым. Минхо совсем не умеет скрываться. Сынмин, кажется, не умеет тоже, но Хенджин все еще справляется с тем, чтобы этого не замечать. И Сынмин помогает. Потому что он, весь какой-то слишком румяный и то и дело стреляющий взглядом по сторонам, вдруг почти угрожающе поворачивается лицом и чуть ли не требовательно тычет пальцем прямо Хенджину в грудь. – Вот с ним буду целоваться, – у Сынмина во взгляде такая мольба, что Хенджин не может не выдавить из себя поддерживающую улыбку. – Да что вы смеетесь, он, в отличие от вас, хотя бы зубы чистит. Хенджин чувствует, как из легких рваными порциями выходит воздух и только сейчас понимает, что смеется тоже. У Хенджина истерики уже давно слишком похожи на смех. – Надеешься через слюну заразить его своим гейством? – Джисон второй в их небольшой компании, кто позволяет себе шутить про чью-то ориентацию, и Хенджина это бесит, потому что Джисон каким-то чудом может делать все это, не притворяясь, что любит только девушек. – Не надо, он слишком красивый, он у меня парня уведет. Минхо почти провокационно громко хмыкает и чересчур выразительно приподнимает брови. Джисон шутливо шлепает его по плечу. Хенджин за всем этим наблюдает только для того, чтобы не пялиться на поспешно облизывающего губы Сынмина. – Мы с ним слишком давно знакомы, у него иммунитет, – Сынмин шутит так же несмешно, как и целомудренно чмокает в губы. Хенджин почти готов скулить от того, каким тяжелым кажется чужое секундное касание. А губы вытирает тыльной стороной ладони, просто чтобы не разбиться под этим весом. – Какая брезгливая неженка, – Джисон улыбается так широко, что у него видно десны. Хенджин в ответ почти скалится, просто потому что это Джисон, и никаких позитивных эмоций он не вызывает в принципе. Джисон вызывает только раздражение своей почти детской беззаботностью и кислую зависть своей вседозволенностью. Потому что, чтобы затянуть Минхо в поцелуй, Джисону не нужна никакая треклятая карточка с заданиями. А Хенджину нужно срочно достать наушники и включить музыку громко-громко. Во-первых, чтобы от всего случившегося немного оградиться и позволить себе побыть одному в своих мыслях. Во-вторых, чтобы не слышать чужой полушепот, явно предназначавшийся только все еще слишком близко к Хенджину сидящему Сынмину. – А я тоже зубы чищу, хен.

🤍🤍🤍

Хенджин смотрит на себя в зеркало. Секунду. Вторую. Все десять. У толстовки изначально широкий ворот, а на худощавом Хенджине она и вовсе почти висит, оголяя ключицы, но все равно хочется схватиться рукой за воротник и оттянуть подальше от горла. Потому что душит. Хенджин стягивает с себя ткань, даже после сотни стирок фантомно пахнущую чужими духами, и хочет выкинуть в окно. Ну или хотя бы швырнуть под кровать. Но не может, вместо этого аккуратно вешая на спинку стула. – Тебе очень идет, – Сынмин говорил это буквально каждый чертов раз так, будто видел все эти толстовки, футболки и кардиганы впервые в жизни, а не буквально сам когда-то одолжил их Хенджину, а потом не попросил вернуть. – На тебе смотрится лучше, чем на модели. Хенджин прекрасно понимал, что все это бред. И что с тем, сколько у Сынмина денег, одежду он покупает такую, где модели как минимум сто из десяти. И что Хенджин и даже близко рядом с ними не стоял. Но Хенджин всегда эту похвалу эгоистично принимал. Потому что хотел верить, что лучше, чем на нем, одолженные, видимо, пожизненно вещи выглядели только на самом Сынмине. Хенджин еще никогда так не ошибался. Хотя для Хенджина это в целом нормально. Ну, ошибаться. А для Сынмина вот совсем нет. Как и писать конспекты так, что в них ни одна тема не доходит до логичного конца. И смотреть всю лекцию не на доску, а куда-то в сторону окна. С таким задумчиво-мечтательным видом, будто Сынмин познал дзен, и ничего больше в жизни ему не интересно. К сожалению, Хенджин слишком хорошо знает, что Сынмин никакой дзен не познал. А еще знает, что именно Сынмину интересно. Кто Сынмину интересен. И игнорировать это знание с каждым днем все сложнее. Сегодня утром Хенджин привычно надел эту чертову толстовку. Начинало откровенно холодать. Хенджин к холоду в целом был спокоен, но Сынмин ругался, когда Хенджин плохо одевался, и приходилось стараться. Сынмин всегда холод переносил плохо и привычно пришел в куртке. Только непривычно с румянцем. Хенджину даже наивно подумалось, что Сынмин просто перестарался с утеплением. А потом, после этой чертовой последней пары, не совпадающей в их с Сынмином расписании, Хенджин просто вышел во двор, к их с Сынмином привычному месту, и увидел это. Слегка трясущегося от действительно морозного ветра, но все еще максимально румяного Сынмина. Смеющегося с опущенными в пол глазами и кутающегося в чужую куртку Чонина. С каким-то явно не по погоде подобранным лонгсливом под ней. Хенджин правда пытался не видеть в этом ничего такого. Не накручивать себя. Не драматизировать. Сынмин и ему тоже давал свои вещи, и это не было ничем большим, чем дружба. Это никогда ничего не значило. Это просто куртка. Хенджин это понимал, но всю их небольшую прогулку до ближайшего перекрестка смеялся так громко, чтобы ненароком не начать скулить вслух. А к тому моменту, как Сынмин со слишком теплой как для такого морозного дня улыбкой протянул «хотим с Чонином в пятницу в караоке сходить и выпить потом немного, ты с нами?», уже был, кажется, в одном нетвердом шаге от панички. У Хенджина на самом деле тревожность была повышенная, но не настолько. Но он один раз видел, как Джисону стало плохо в толпе, и в моменте ощущал себя примерно так же разбито, как и Джисон тогда выглядел. Просто потому что всего этого было слишком много. Слишком запутанно. Слишком остро. Привычная мягкость Сынмина и провокационно заостренные черты лица Чонина. Сладость от того, что Сынмин позвал и его тоже, и кислота от того, что Хенджину, кажется, просто приглашения мало. Радость от совместной прогулки и почти скорбь от того, что не наедине. Пусть и дружеская, но любовь Сынмина и ненависть к себе из-за неспособности этой самой любовью делиться. Хенджин при всем желании не мог отделить хорошее от плохого, приятное от болезненного и комфортящее от сдавливающего горло. Хенджин всегда был просто слишком жадным, эгоистичным и самовлюбленным. Не только завидующим. На самом деле ревнивым. Хотя не имеющим на Сынмина ровным счетом никаких прав. – Нет, я занят, – Хенджин занят теперь на ближайшую вечность, потому что именно столько времени ему нужно, чтобы вытравить из головы всех этих отвратительных тараканов. – И вообще петь песенки под клубничное соджу это такое пидорство, Минни. Сынмин сперва привычно закатил глаза на очередную глупую и совсем не смешную шутку. А потом посмотрел на внезапно притихшего Чонина. И сам будто бы заметно зажался, хотя и так уже давно был похож на свернувшегося в калачик ежа, настолько упорно пытался безуспешно согреться. После этого Хенджин понял, что опять ошибся. И одной вечности ему не хватит. Ему нужно как минимум две. Одну на дезинфекцию своего мозга, а другую – рта. Но начать Хенджин решил просто с вещей. И просто вернуть Сынмину все то, что он одалживал, забыв уточнить, как надолго. Хенджин правда этого хочет. Но ничего вернуть так и не получается, просто потому что Хенджин домой возвращается разбитыми грязными улицами, когда как Сынмин, – и Чонин, как оказалось, тоже, – открывает ключ-картой ворота своего пижонского жилого комплекса. У Хенджина просто нет денег на новую одежду. А вся старая будто исключительно Сынмину и принадлежит. Ну, как минимум, вся удобная точно. И если ее вернуть, то просто носить нечего будет. Хенджин ничего не возвращает только потому, что не может ходить в универ в старой школьной форме, которая ему уже мала. А вовсе не потому, что Хенджин не может отпустить Сынмина так же, как и перестать воображать, что чужая одежда не пахнет дешевым стиральным порошком, а все еще отдает дорогими духами. Хоть и правда старается.

🤍🤍🤍

Какая же все это была глупость. Просто временное помешательство. Недостаток Сынмина в организме. Хенджин лежит на чужом плече, уткнувшись носом в будто специально сдвинутый набок капюшон чужой толстовки, и дышит так легко и размеренно, как уже давно не дышал. В голове пусто и тихо. В голове чистый покой. В голове один Сынмин. Хенджин улыбается своим мыслям почти блаженно. Даже не пытается эту улыбку ловить, позволяя ей совсем не липкой сладостью расплыться по губам. У них все в порядке. У них все как обычно. Они все еще лучшие друзья. И Сынмин все еще тот, о чье плечо можно не только опереться, но и уткнуться носом, если нужно быстро и тихо проплакаться. Сынмин тот, на ком можно валяться после очередной ночи кино, пряча заплаканное после эмоционального финала лицо. Сынмин всегда помогает, никогда не упрекая и не напоминая, что старший из них вообще-то Хенджин. И да, пусть Хенджин никогда не сможет получить от Сынмина такие жадные поцелуи, как получает Минхо от Джисона, или даже вполовину такой обожающий взгляд, каким владеет в этом мире будто один только Минхо, но Хенджину это и не надо. Хенджину достаточно просто быть рядом. Просто чувствовать стабильность. Просто знать, что Сынмин еще существует в той же вселенной, в которой существует Хенджин. Хенджину не обязательно целовать – хватит просто ненароком коснуться руки. Хенджину не нужно чувствовать, как кто-то тает от одного его вида, – Хенджину хватит знать, что Сынмин все еще считает его достаточно близким другом, чтобы делиться чем-то тревожащим. Хенджину достаточно, что Сынмин не отталкивает. Совсем не обязательно, чтобы Сынмин притягивал ближе. Как раз наоборот. Хенджин знает, что он – ужасный выбор. Он – привязанный к ноге груз, который утаскивает на дно. Он – нестабильное напряжение, сжигающее очередную зарядку. Он – высокий риск с низкой возможной прибылью. Хенджин всегда только берет-берет-берет. Хенджин ненасытен в том, сколько тепла, любви, понимания и принятия ему нужно. Сынмин столько, конечно, дать может. Сынмин буквально целиком и полностью только из этого и состоит. Но Хенджин при всех своих обгрызенных ногтях, отодранных заусенцах, сжеванных до незаметных, но болючих ранок губах все еще достаточно в себе, чтобы отказаться. Сынмин достоин лучшего. Сынмин достоин Чонина. Чонин берет мало, потому что Чонин не такой, как Хенджин. Чонин не весь потрескавшийся, из Чонина не вытекает подаренная ему любовь, бесполезно расплескиваясь по асфальту, Чонин не тратит то, что ему дают, зазря. Чонин сразу был милым и хорошим. Чонин сразу улыбался, забавно щуря глаза, и всегда старался смягчить углы. Чонин и сам по себе был полноценным. Любовь Сынмина его просто подсветила. Хенджин бы так не смог. Он бы от любви Сынмина просто сгорел, как чертова бумажка из набора для фокусов, который однажды притащил Джисон, тогда на целую неделю словивший гиперфикс на фильме про Гудини. А Сынмин слишком хороший. Он бы не смог просто отойти и смотреть, как Хенджин горит. Сынмин бы обязательно обнял, пытаясь успокоить, и обжег бы руки. Сынмин музыкант и играет на гитаре. Его руки надо беречь. Сынмина всего надо беречь. Чонин справится с этим лучше. Хенджин должен быть Чонину благодарен. Потому что Сынмин рядом с ним светится еще сильнее, чем раньше. Сынмин уже светится так ярко, что у Хенджина от взгляда на него почти слезятся глаза. – Эй, хен, так что, в пятницу опять в караоке? – у Чонина голос мягкий и доброжелательный. У Хенджина мысли острые и где-то на границе с нездоровой агрессией. Потому что Сынмин вдруг подается вперед, и Хенджин чувствует, как уютное плечо почти болезненно выскальзывает из-под щеки. Всего на пару мгновений. Потому что Сынмин, явно почувствовавший, что Хенджин отстранился, снова садится ровнее и не глядя тянется рукой. Треплет по волосам, – Хенджин даже не пытается не льнуть к мимолетным прикосновениям, – и легонько давит на голову. Хенджин слушается безропотно, снова ложась на чужое плечо. Но момент уже испорчен. Все уже все равно не так. Капюшон лежит иначе. Исходящее от кожи Сынмина тепло, до этого помогавшее согреть замерзший нос, теперь почти душит. Запах духов Сынмина, до этого пусть и еле уловимо, но ощущавшийся в воздухе, полностью вытесняется вроде бы совсем не агрессивным парфюмом севшего рядом Чонина. Хенджин понимает, что так нельзя. Осознает, что Чонина надо принять как минимум потому, что Сынмину рядом с ним хорошо. Правда хочет, чтобы Сынмин был счастлив. Но в глубине души все равно эгоистично хочет, чтобы Чонин просто исчез. Никогда не существовал. Может, даже умер. Потому что, пока Сынмин Чонина не знал, ему для счастья хватало одного Хенджина.

🤍🤍🤍

– Точно с нами сегодня не пойдешь? – Хенджин бы замешательству в голосе у Сынмина мог бы даже порадоваться, если бы не слишком контрастирующая уверенность, с которой Сынмин приобнимает Чонина за талию. Прядь накручивается на палец уже почти в три полных оборота, а только потом начинает неприятно оттягивать кожу. У Хенджина очень удачно отросли волосы. – Точно, – Хенджин даже не пытается говорить, не бубня: его перепады настроения все равно уже давно вариант нормы. Чонин, весь этот не самый приятный разговор листающий что-то в телефон, закусывает губу, пытаясь не расплыться в совсем несоответствующей атмосфере улыбке. Хенджин видит, что Чонин целиком и полностью сосредоточен на экране и смеется явно над чем-то вообще с реальностью не связанным, но Хенджину все равно кажется, что Чонин смеется именно что над ним. – Мы уже давно не тусовались вместе, – Сынмин наклоняет голову к плечу и выглядит почти как расстроенный щенок. Хенджин бы этому виду умилился, если бы Сынмин голову наклонял в противоположную от Чонина сторону, а не почти касался своими волосами чужой щеки. – Давно, – Хенджин правда хочет ответить так ядовито, чтобы Чонин, даже не вслушиваясь, ненароком отравился, но получается только так сдавленно, будто Хенджин не совсем удачно повесился. Сынмин несколько раз моргает. Сынмин эту привычку перенял от Минхо. Бесит. И прошлый Минхо, которому было позволено держать талию Сынмина в руках, и к которому Сынмин даже немного наклонялся, чтобы поцеловать, хотя ради Хенджина так стараться бы не пришлось. И сегодняшний Минхо, который таскается следом за этим своим тупым Джисоном, излучая такое незамутненное счастье, будто не променял на этого придурка самого лучшего человека в мире. Все они бесят. Даже немного Сынмин. Потому что, уже вроде бы уйдя с Чонином и позволив Хенджину дать себе отмашку, что можно впадать в неприкрытое уныние, зачем-то вернулся. Один. С взволнованным взглядом. С теплыми пальцами, еле ощутимо гладящими тыльную сторону почему-то дрожащих ладоней Хенджина. И с тупыми вопросами, все ли у Хенджина в порядке, и не нужна ли ему помощь. У Хенджина все лучше, чем в порядке. У Хенджина все внутри давно умерло, сгнило, превратилось в прах и развеялось по ветру. У Хенджина наконец больше нечему болеть. Вроде бы. А болит все равно. Болит, отдаваясь новой порцией проглоченных слез, от каждого широкого шага, которым Хенджин мерит свою комнату. Болит так же бесконечно, как и Хенджин наматывает круги по весьма ограниченному пространству. Болит до того сильно, что голова начинает кружиться, а воздуха перестает хватать. Хенджин открывает окно. Настежь. Холодно. Вроде бы от холода болеть должно меньше, но тело начинает только сильнее трясти. А вот психика очень не вовремя трезвеет. И подкидывает образы кутающегося в куртку Сынмина Чонина. Чонину тепло. Хенджину холодно. Сынмин звонит уже в третий раз за вечер. Хенджин прожигает взглядом знакомое фото и сдерживается от того, чтобы начать царапать ногтями экран, только потому что на нем все же лицо Сынмина. Звонок прерывается. Экран темнеет, отражая теперь только мертвые глаза и поджатые губы Хенджина. От расцарапывания больше ничего не останавливает. Хенджин правда пытается вернуть себе контроль. Хенджин пытается уговорить свое тело заесть стресс, но во рту такая кислая горечь, будто его рвало всю прошлую жизнь. Хенджин пытается делать домашнее задание, но может смотреть только на слишком аккуратные пометки Сынмина на полях их почти что общей тетради. Хенджин хочет выйти на улицу, но футболка Сынмина, лежащая в шкафу на самом видном месте, заставляет дверцу захлопнуть так резко, что еще немного и пришлось бы покупать новую мебель. Хенджин правда очень пытается. Рисует абстракции. Точит карандаши. Моет и так чистую посуду. Хенджин хочет сдержаться, но Хенджин не сдерживается. Ночь всегда влияла на него плохо. У него постоянно по ночам то самое чертово деятельное настроение. – А? – голос у Сынмина привычно для этого времени сонный, но внезапно непривычно тихий. – Хенджин-а?.. Сынмин бы не должен его так называть, но Хенджину плевать. Потому что Хенджин вообще не должен иметь такую привилегию, чтобы Сынмина сейчас слышать. – Спишь? – Хенджин принимает очевидную тупость вопроса так же легко, как и позволяет своему голосу слишком заметно сорваться. В трубке многозначительное молчание. А потом однозначные шорохи. Сынмин встает с кровати. Зачем Сынмин встает с кровати? В детстве они всегда любили болтать, укрывшись одеялом с головой. Сынмину больше не хочется об этом вспоминать? Прядь на палец накручивается уже почти четыре полных раза. Хенджину мельком думается, что такими темпами он скоро повыдирает себе все волосы. – Что случилось? – Сынмин говорит уже куда собраннее и, что немаловажно, громче. – Не молчи, Хенджин, ты меня пугаешь. В голосе у Сынмина слишком явное волнение. Хенджин почти визжит от восторга. Хенджин никогда не слышал, чтобы Сынмин с таким трепетным переживанием говорил о Чонине. – Я… – Хенджин понятия не имеет, что хочет сказать, но говорить начинает все равно. – Подожди, – Сынмин бормочет внезапно и откровенно виновато. Хенджин рот захлопывает так резко, что немного прикусывает язык. Сынмин никогда раньше не перебивал. Голос Сынмина становится дальше, но не тише. Сынмин явно позволяет себе говорить совсем уже не шепотом. Странно, что раньше не позволял. Сынмин живет буквально один. Хенджин раньше часто оставался у него на ночь. У Сынмина, правда, всего одна кровать, а диван слишком короткий даже для него самого, а для Хенджина уж тем более, но это им никогда не мешало. Сынмин, конечно, очень чутко спит, – и это было еще одной причиной, почему Сынмин бы никогда не сошелся с Минхо: Минхо ворочается, – но Хенджин умеет не мешать. Хенджин умеет подстраиваться. Хенджин даже дышать научился с Сынмином в такт. Правда, уже забыл, как это. Потому что у Сынмина давно не был. Почти с самого начала года. – Иди спать, – голос у Сынмина слишком мягкий как для слов, которые расчленяют Хенджина заживо. – Я скоро вернусь. Хенджин бы отдал очень многое, чтобы услышать от Сынмина настолько простую фразу в свой адрес. И чтобы хоть на секунду поверить, что Сынмин к нему вернется. Но Сынмин возвращается только к разговору. Никогда не к Хенджину. – Мне приснилось, что ты умер, – Хенджин тараторит раньше, чем Сынмин успевает полностью задать вопрос, а сознание в полной мере принять то, что именно Хенджин услышал за пару секунд до того, как голос Сынмина снова приблизился к микрофону. – Я плохой фильм перед сном посмотрел и впечатлился. Извини, что разбудил. Сынмин в ответ понимающе смеется. Это не первый раз, когда Хенджин звонит посреди ночи из-за какой-то полной ерунды. Хенджин смеется тоже. И это первый раз, когда не его истерика похожа на смех, а смех почти похож на истерику. Хенджин бы мог, наверное, сдержаться, но Хенджин просто не хочет. Потому что Сынмин же не сдерживается от того, чтобы целоваться с кем-то посреди ночи в своей пустой квартире, отложив ради этого телефон с горящей посреди экрана фотографией Хенджина. Хенджин ненавидит думать о том, что это почти очевидно был Чонин, так же сильно, как и хочет в это поверить. Чонин ниже их обоих. Чонин бы мог поместиться на диване. Только вот Минхо такого же роста, как и Чонин, но никогда на диване не спал.

🤍🤍🤍

Хенджин всегда нормально учился. Хенджин пусть и часто летал в облаках, сидя в классе, но дома наверстывал все сполна. Потому что не хотел утягивать все время выбирающего его в пару Сынмина еще ниже. Хенджину обычно тяжело было сосредоточиться, но если что-то все же захватывало его внимание, то он становился почти нездорово дотошным. Наблюдательным. Изучающим. В старшей школе, когда Сынмин встречался с Минхо, Хенджин мог назвать точное количество рубашек, которые есть у старшего в гардеробе, знал, в каких случаях Минхо предпочитает пользоваться правой рукой, а в каких – левой, и так внимательно слушал пустую болтовню Сынмина и Минхо, пока плелся с ними третьим лишним после школы, что по итогу оказался единственным, кому можно было доверить котов Минхо, когда старший ненадолго уехал с родителями в поездку. Просто потому что Хенджин блять оказался единственным, кто не просто различал этих самых котов по именам, – Сынмин тоже различал, хоть и был в целом от зверинца у Минхо дома не в восторге, – но мог написать целый трактат о том, чем какой из котов болеет, как любит играть и какой у него режим сна. А все из-за того, что Хенджина Минхо тогда интересовал почти аномально. И чуть ли не больше, чем Сынмина. Не будь Сынмин так уверен, что Хенджин не из его команды, – и не подчеркивай Хенджин это при каждом удобном случае все более неуместными шутками, – возможно, он бы даже Минхо приревновал. Но нет. Даже тут Хенджин не тянул на того, кто способен вызвать чувства. Но ревновать там действительно было не из-за чего. Хенджин никогда не интересовался Минхо как своим гипотетическим парнем. Хенджина интересовало только то, какой Минхо парень для Сынмина. И, честно говоря, за те несколько месяцев, которые Минхо с Сынмином все же провстречались, Хенджин успел старшего почти возненавидеть. Потому что Минхо был, ну, хорошим. Опекающим. Мягким и добрым. Совсем не таким, каким казался со стороны. Хенджин вот со стороны тоже кажется не таким, какой он есть на самом деле. Хенджин знает, что часто выглядит самодовольно и почти нагло, но на самом деле Хенджин собой доволен не был буквально никогда, а его наглость закончилась на том, чтобы попросить Минхо поделиться контактом студии танцев, куда старший ходил заниматься. Хенджину всегда в целом танцы нравились, но никогда не настолько, чтобы серьезно ими заняться. Сынмину танцы, видимо, нравились очень, потому что на видео с Минхо он тогда залипал регулярно. К счастью, Сынмин с Минхо расстались раньше, чем Хенджин насобирал денег на с перебором дорогой абонемент, и потребность в обучении танцам отпала сама собой. Минхо был все же правда хорошим, и разошлись они с Сынмином тоже хорошо, но Хенджин все равно старшего все-таки возненавидел всем своим сердцем. За то, что тот пусть и не сильно, но все же сделал Сынмину больно в конце. За то, что слишком очевидно делал хорошо Сынмину до этого. Хенджину даже показалось, что он никогда больше не сможет испытывать ни к кому таких темных и холодных чувств, как тогда к Минхо. Но Хенджин опять ошибся. Потому что Минхо изначально не был вариантом, и Хенджин при всем своем раздражении это понимал. Минхо с Сынмином просто не сходились. Они были не то что нестыкующимися кусочками пазла: они были из настолько разных наборов, что даже в магазине игрушек их бы не поставили рядом. Сынмин был деталькой лего, на которую больно наступить, но которая не сломается под чужим весом и будет стабильно держать нужную форму при любом обращении. Минхо был блоком из дженги. Просто потому что Хенджину всегда нравилось Минхо доводить в почти детском ожидании, когда же наконец рванет. Минхо и Сынмин просто существовали в разных вселенных. Очень похожих, но все еще параллельных. Они почти синхронно закатывали глаза во время ссор, поражаясь тупости чужого аргумента. Они дразнили друг друга, делая вид, что им это нравится, а потом оба сидели и молча дулись. Каждый их зрительный контакт был скорее игрой в гляделки, чем романтическим жестом. Хенджин сразу знал, что с Минхо у Сынмина ничего не получится. Так же, как и сразу понял, что у Минхо все получится с Джисоном. И как не хотел понимать, что у Сынмина в свою очередь получится все и даже больше с Чонином. Потому что Минхо пусть и был хорошим, но Чонин блять идеальный. Чонин как вода, способная заполнить собой любой сосуд. Чонин как глина, мягкая и послушная в правильных руках и застывающая намертво в своей конечной идеальной форме. Чонин это маленький ночник над кроватью, не мешающий своим светом спать, но позволяющий глазам блестеть, а телу перестать ждать нападения монстров и наконец расслабиться. Чонин сразу был тем, кого Сынмин несомненно заслуживал. Чонин сразу был тем, от чьего вида у Сынмина на губах появлялась мягкая улыбка, а в глазах оживали уже давно будто мертвые звезды. Чонин сразу был самым правильным вариантом. И при всем этом Чонин был самым обычным. Чонин не был красивым, как Минхо, и никогда не танцевал. Чонин не был талантливым, как Джисон, и не мог сразить никого своей харизмой. Чонин даже не был крутым бейсболистом, как первая, почти детская, любовь Сынмина. Чонин был буквально никаким. И так же никак не должен был подходить Сынмину. Но все же подходил. Хенджин правда пытался разгадать, в чем тут суть. Хенджин часами стоял у зеркала, пытаясь улыбаться так же, как Чонин, потому что один раз услышал, как Сынмин хвалит чужую улыбку. На все свои старания Хенджин получил только обеспокоенный взгляд на следующее утро и вопрос, все ли у него хорошо. Хенджин пытался одеваться, как Чонин, почти поселившись в секондах и перебрав столько шмоток, что кожа на подушечках пальцев почти стерлась. Чонин всегда одевался немного странно, но выглядел при этом будто с обложки модного журнала. Хенджину в тот день, когда он попытался прийти в университет в своем всю ночь собираемом новом модном луке, в метро почти дали милостыню. Чонин иногда работал моделью для местной художественной школы, и Хенджин не придумал ничего лучше, чем соврать, что его остановил на улице какой-то мужчина и пригласил сняться для модного журнала. Потому что Хенджин красивый. Чонин, который должен был вообще-то позавидовать, наоборот очень воодушевился и почти закопал Хенджина вопросами, для ответов на которые ложь была слишком непродуманной изначально. А Сынмин вместо того, чтобы впечатлиться, попрыгал на месте, где Хенджина только что погребли заживо, просто устало протянув «не смей, Хенджин, это опять какая-то секта, тебе одного раза не хватило?». Хенджин даже попытался постричься так, как стригся Чонин. Отдал за это огромную как для себя сумму в салоне. А потом пришел домой, посмотрел на себя в зеркало и сбрил все почти под ноль. Потому что видеть Чонина еще и в собственном отражении просто не мог. Новая прическа Хенджина понравилась, кажется, только Минхо, потому что рука старшего теперь почти постоянно ощущалась на макушке. Хенджин бы даже посмеялся с того, как от такого повышенного внимания Минхо в его сторону передергивало Джисона, но Хенджину было не смешно. Потому что Чонин внезапно решил осмелеть достаточно, чтобы над Хенджином пошутить. – Девушки под каре, а ты почти под ноль? – Чонин со своей шутки хихикнул тише, чем с абсолютно тупой фразочки Джисона про исходящий теперь от Хенджина «запах токсичной маскулинности». – Что, расстался с кем-то? Хенджин над Чонином шутил регулярно. Хенджин шутил и над Сынмином тоже, а Минхо из себя выводил вообще играючи. С Джисоном Хенджин почти воевал, даже не пытаясь сдерживаться. Но это все еще были просто шутки. Даже для Хенджина не особо смешные. Пусть и, возможно, немного болючие. Но уж точно не настолько, чтобы так издеваться. Прямо в глаза. С этой проклятой улыбочкой на губах. – Просто захотел попробовать что-то новое, – Хенджин всегда был сгустком эмоций, вступающих между собой в почти болезненно активную реакцию, но в этот раз ответил ровно, спокойно и честно. – Ни с кем я не расстался. Потому что расстались вообще-то с Хенджином.