Crown for kings

Билли ненавидел баскетбол. Всем телом, каждым нервом, каждой порой, в которую въедался запах лака для пола, не выветривавшийся часами и преследовавший его даже за пределами зала. Он ненавидел визг кроссовок о деревянное покрытие — звук, от которого сводило скулы и хотелось сжать челюсти до хруста, — и ненавидел правила, эти бесконечные, душащие правила, свистки за каждый лишний шаг, за каждый неосторожный вздох, за каждое прикосновение, которое судья счел слишком жестким. В Калифорнии все было иначе, там баскетбол жил на улицах, на выжженных солнцем площадках, где играли с пеленок, играли грязно, быстро, для себя, для выплеска, для чистой, ничем не разбавленной эмоции, и никто не собирал постоянные команды — ты выходил с теми, кто был рядом, и либо рвал, либо проигрывал, полагаясь только на собственные силы, потому что надеяться на другого было непозволительной роскошью. Там, у них, тренеры MBA высматривали десятилеток как золотые слитки и строили за них карьеру, планы, всю оставшуюся жизнь, даже не спрашивая, хотят ли они этого, — и Билли видел этих высушенных амбициями пацанов, которые в четырнадцать уже не умели смеяться без оглядки. Их тренер, старый хрыч с вечным свистком на шее и глазами, повидавшими сотни таких, как Билли, не давил. Не пытался влить его в команду с отеческими наставлениями и похлопываниями по спине. Он видел его ненависть к этому виду спорта — так же ясно, как видел и его искру. И не выгонял, потому что каждый раз, когда Билли выходил на площадку, табло показывало дополнительные очки. Он был активом. Опасным, нестабильным, но активом. Здесь, в Хоукинсе, от него ждали, что он будет играть по правилам и в команде, но он не умел ни того, ни другого и не собирался учиться. Он влился в этот город за месяц — не как новенький, а как пожар, сжигая чужие установки, чужие ожидания, чужие попытки запихнуть его в рамки, которые он презирал всей душой. На вечеринках выпивал всех, кого сажали с ним спорить, опрокидывал стакан за стаканом с той же хищной грацией, с какой двигался на площадке, и оставался стоять, когда соперник уже сползал под стол. Девчонки сворачивали шеи, когда он проходил мимо, их взгляды прилипали к нему, и он чувствовал это кожей, привычно, почти скучающе. Парни стелились, старались заслужить его внимание, ржали над его шутками, даже когда он откровенно над ними издевался, и редко отвечали на его сарказм — тупили взгляд в пол, мялись, отшучивались невпопад, и это было до тошноты предсказуемо. Стив Харрингтон не тупил взгляд — он смотрел прямо, спокойно, а потом отводил глаза, но не испуганно, не как жертва, а как человек, у которого есть дела поважнее, чем грызться с новеньким, будто Билли был недостаточно интересен, чтобы тратить на него время, и это бесило так, что в глазах темнело, а кулаки сжимались сами собой. За месяц стычек на поле — тренировок, где тренер ставил их в разные команды, потому что вместе они бы снесли площадку к чертям, — Стив ни разу не купился на провокацию. Билли толкал его плечом при блоке, цеплял локтем под ребра, улыбался своей самой паскудной ухмылкой, той самой, от которой в Калифорнии соперники кидались на него с кулаками и схлопатывали удаление, но Стив просто вытирал пот со лба и бежал дальше, как будто Билли был пустым местом, как будто его не существовало. Это должно было злить, и оно злило, но где-то под ребрами, в обход сознания, закручивалось и другое чувство — навязчивое, как заноза, с которой пальцы справляются сами, без участия разума. Сегодня что-то поменялось. Холодный октябрьский воздух пробирался даже в зал, тянуло сквозняком из-под дверей, и пар изо рта смешивался с потом на верхней губе, а от постоянного серого неба за окнами, намекающего, что скоро грянет дождь — норма для Хоукинса, но не его привычная среда, — вечно ломило в висках. Прожектора заливали площадку бедным жёлтым светом и Билли стоял на линии штрафного броска, перекатывая мяч в ладонях, чувствуя кожей каждую шероховатость, каждый вытертый участок, но не глядя на кольцо. Он смотрел на Стива, который разминался на другой половине, перебрасываясь мячом с Картером — высоким черным парнем из их команды, с которым у Стива, судя по всему, сложилось что-то вроде приятельства, потому что они пересмеивались легко и без напряжения, Картер что-то показывал руками, Стив кивал, и его лицо было расслабленным, живым, не тем фальшиво-добродушным лицом чирлидера, которое он таскал по школьным коридорам, а настоящим. Билли уже научился различать эти два лица — у него был нюх на фальшь, выработанный годами наблюдения за отцом, который носил маску «добропорядочного семьянина» с тем же автоматизмом, с каким застегивал ремень. Свисток — и мяч ушел в игру, а Билли включился не в игру, а в охоту, его тело двигалось само, мышцы помнили каждую комбинацию, каждый финт, но голова работала отдельно, вела свой собственный счет. Первое столкновение вышло почти случайным — оба прыгнули за мячом, и плечо Билли влетело в грудную клетку Стива с глухим, влажным стуком, мышца на долю секунды подалась под ударом, Стив на выдохе хакнул воздух, но не отшатнулся, только качнулся, перераспределяя вес, и выхватил мяч из-под носа. — Следи за локтями, Харгроув, — бросил он через плечо, без злости, без вызова, даже не обернувшись. Язык Билли прошелся по кромке зубов — привычка, старая, как его первая драка, медленно, ощущая каждый резец, — и он ухмыльнулся, но ухмылка вышла кривой, невеселой. Ладно, принцесса, продолжим. Дальше он уже не скрывался, и каждый их контакт был точечным, выверенным ударом: локоть в бок при борьбе за позицию — не чтобы свалить, а чтобы напомнить, эй, мудак, не смей игнорировать; колено, задевающее бедро при прыжке — случайно, кто докажет обратное; ладонь, слишком жестко легшая на плечо, когда они оба потянулись за мячом. Билли чувствовал жар чужого тела через мокрую майку, чувствовал, как напрягаются мышцы под его пальцами, как Стив сбрасывает его руку движением плеча — резким, раздраженным, но все еще контролируемым, — и тот не ломался, не огрызался, играл дальше, как будто Билли был просто элементом игры, препятствием, которое нужно обойти, и это, черт возьми, раздражало до зубовного скрежета. — Харгроув, не виси на нем! — крикнул тренер. — Играй чисто! Билли поднял руки в притворном жесте «я ничего не делаю» и широко улыбнулся, краем глаза заметив, как Томми Хэган вытер плотный лоб, переводя взгляд со Стива на Билли в ожидании шоу. Томми вечно терся рядом, с того самого дня, как Билли впервые вошел в раздевалку и одним взглядом заткнул Роба, и теперь ждал, что Билли устроит сцену, устроит драку, даст повод. Билли не доставлял ему такого удовольствия — это было бы слишком скучно, слишком просто, а иногда нужно выжидать, чтобы нанести удар посильнее, чтобы крутить нож в сердце, а не просто поцарапать кожу. Очередной розыгрыш — и мяч ушел в аут, они со Стивом оказались рядом у боковой линии, оба тяжело дышали, пот стекал по виску Билли и капал на ворот майки, а он чувствовал запах Стива: мыло, чистый хлопок, разгоряченная кожа и сладкий, свежий шлейф парфюма, едва уловимый, но цепляющий. Тот стоял вполоборота, уперев руки в бока, смотрел на площадку, и жилка на его шее билась часто-часто, выдавая то, чего не показывало лицо. Билли наклонился, подбирая мяч, отскочивший к его ногам, выпрямился медленно, лениво, отбивая мяч о пол — раз, другой, третий, — и подошел ближе, чем нужно, так, что их плечи почти соприкасались. — Нервничаешь, Принцесса? — сказал он тихо, чтобы слышал только Стив. Ну давай, сорвись, покажи, что ты не пластиковая кукла. Стив повернул голову и впервые за месяц ответил: — А ты всегда задаешь глупые вопросы или только когда проигрываешь? Ровно, спокойно, но уголок его губ — самый краешек — дернулся вверх, чуть-чуть, почти незаметно, и глаза смотрели иначе, не сквозь, как раньше, а прямо, с вызовом, с едва заметной, ленивой искрой, которую Билли не видел ни разу за все эти недели. Он перестал отбивать мяч, потому что внутри что-то щелкнуло — не как затвор винтовки, а как зажигалка, с которой наконец-то высекли огонь, — и он смотрел на Стива, на эту дурацкую ухмылку, на то, как тот чуть приподнял одну бровь, левую, и дул губы, ожидая ответа, и в этом жесте не было страха, не было желания угодить или сгладить конфликт, а было что-то, чего Билли не ожидал увидеть. Стив вел себя как сука — не как жертва и не как король на троне, а как человек, которому надоело играть честно, который устал быть хорошим мальчиком и на секунду позволил себе показать зубки, и это было даже притягательно, до странного спазма где-то под ребрами, до желания увидеть еще. Билли оскалился — широко, хищно, чувствуя, как растягиваются губы, как обнажаются зубы в самом настоящем, не наигранном оскале, — и сказал голосом, который прозвучал ниже обычного, с легкой хрипотцой: — Я не проигрываю. Я просто еще не начал выигрывать. Стив коротко хмыкнул и отвернулся к площадке, давая понять, что разговор окончен, а Билли продолжал смотреть в макушку его каштановых, разметавшихся от бега волос пристально, не моргая, чувствуя, как внутри что-то сворачивается тугим, горячим узлом. Остаток игры прошел как в тумане — Билли играл на автомате, его тело двигалось, забивало мячи, ставило блоки, но голова была занята другим: тем, как Стив двигался, как бросал, как переглядывался с Картером после удачной комбинации быстро и по-свойски, и Картер кивал ему в ответ, как равному. Томми что-то орал со скамейки, размахивал руками, но его голос проходил мимо, как белый шум, как помехи в радиоприемнике, которые даже не стоило настраивать. Команда Билли выиграла с разницей в четыре очка, и он стоял в кольце ликующих товарищей, его хлопали по спине, Томми уже вис на плече и жужжал в ухо: «Мы сделали их, мужик! Сделали! Ты видел лицо Харрингтона?» — и Билли улыбался заученной победной ухмылкой, но глаза искали другое. Стив стоял у противоположного края площадки, опершись ладонями о колени, тяжело дыша, потная майка прилипла к спине и обрисовывала лопатки, а вокруг него собрались его — Картер, еще пара игроков, — и они не обвиняли его, не орали, не спорили, просто стояли рядом, и Картер протянул полотенце. Стив поднял голову и поймал взгляд Билли — на долю секунды, всего на одно мгновение, и его лицо потеряло выражение усталой вежливости, он посмотрел так же, как смотрел сам Билли: изучающе, холодно, оценивающе. Билли провел языком по губам, медленно слизывая каплю пота, и почувствовал голод. Ему хотелось еще, хотелось снова увидеть этот излом брови, эту искру в глазах, этот голос, прозвучавший иначе, хотелось залезть под эту шкуру и понять, из чего сделан Харрингтон на самом деле, потому что то, что он увидел сегодня, не было фальшивкой, а было чем-то гораздо более интересным. — Харгроув, ты идешь или как? — Томми дернул его за рукав. — Праздновать надо! Мы сделали их! Билли фыркнул — «праздновать», что за детский сад, — и, сбросив его руку, хлопнул по плечу — сильнее, чем нужно, так, что Томми поморщился, но стерпел, — и ухмылка на его лице была механической, приклеенной. — Не указывай мне, Эйч. Томми заржал, хлопнул Роба по спине и потянулся к выходу с остальными, их голоса удалялись, гулкие, довольные, а Билли задержался еще на секунду, вытирая полотенцем шею и переводя взгляд обратно на Стива. Тот уже не смотрел в ответ — отвернулся к тренеру, кивал, жестикулировал спокойно и ровно, как того и ждали от капитана, ладонь легла на затылок, пальцы взъерошили мокрые волосы, и на лице все еще держался румянец, переходивший пятнами на шею. Дрожь в пальцах заставила его отвернуться, цыкнув и сжав кулаки. *** Пар по-прежнему клубился под низким потолком, тяжелый, влажный, пахнущий мылом и чужим потом, когда Билли опустился на скамейку и стянул мокрую майку через голову, чувствуя, как холодный воздух касается разгоряченной кожи. Мышцы ныли после игры привычной, почти приятной болью, и он вытирал шею полотенцем, медленно, бездумно водя тканью по плечам и ключицам, когда Роб, развалившийся напротив, громко провел ладонью по лицу и, ни к кому конкретно не обращаясь, бросил в пространство: — Блять, прикиньте. Вчера водил одну дуру в новый ресторан, потратил полсотни, а эта шлюха мне в итоге не дала. Он фыркнул и обвел раздевалку взглядом, ожидая поддержки — смеха, кивков, одобрительного гомона. На лице Билли на долю секунды проступило отвращение, та мгновенная, неконтролируемая гримаса, что появлялась всякий раз, когда он слышал в чужих словах отцовские интонации, но уже в следующее мгновение ее сменила привычная, ленивая ухмылка, и он медленно, даже слишком медленно для простого любопытства, повернулся к Робу всем корпусом, отложив полотенце в сторону. — Погоди-ка, — его голос прозвучал сладко-ядовито, тягуче, как патока, в которую подмешали битого стекла. — Заплатил за нее — не дала: шлюха. Заплатил и дала — тоже шлюха. Интересная у тебя математика, Роб. Простая, как дважды два, — Он выдержал короткую паузу, окидывая парня взглядом с головы до ног, оценивая, как оценивают бракованный товар. — Да тебе, если честно, и за сотню, и за пятьсот никто не даст, с таким-то подходом. Может, она просто поняла, что твои мозги находятся исключительно в ширинке, и решила не тратить вечер на то, что вибрирует и жужжит, но при этом не разговаривает. Раздевалка взорвалась смехом — громким, искренним, немного злым, таким, каким смеются над тем, кто заслужил насмешку. Роб покраснел так густо, что пятна пошли по шее и даже по груди, закатил глаза и пробормотал что-то невнятное, пытаясь сохранить лицо, а Томми уже хлопал его по спине с наигранным сочувствием, хотя в глазах у него плясали те же смешинки. Билли отвернулся обратно к своему шкафчику, и ухмылка сползла с его лица мгновенно, оставив после себя только тяжелую, ничего не выражающую маску. «Словно в него вселился старик», — подумал он с отвращением, и знакомый холодок пробежал по спине, оставляя после себя липкий, неприятный след. Он говорил с чужих слов, думал чужими категориями, жил по чужой указке, и это осознание ворочалось где-то под ребрами, как тупой, зазубренный осколок. Нил Харгроув... Для него женщины были либо служанками, либо шлюхами, третьего не существовало в природе, и особенно яростно он ненавидел тех, что не боялись быть собой — с ярким макияжем, смелыми нарядами, громким смехом на калифорнийских улицах. Он называл их «испорченными», «гнилью», «позором», выплевывал эти слова сквозь зубы с такой ненавистью, будто сама их свобода была направлена лично против него, против его убогого мирка с его убогими правилами. А Билли всегда видел в них богинь — сильных, прекрасных, неподвластных, таких, как его мать, которая смеялась так же громко, одевалась так же ярко и в итоге не выдержала, сбежала от удушающих правил, от ревности, от стереотипов, которые Нил гордо именовал «семейными ценностями», сбежала и оставила его здесь, одного, в этой клетке, на растерзание зверю. Тот факт, что она не забрала его с собой, он предпочитал игнорировать, затаптывал поглубже, заливал алкоголем и драками, даже когда Нил тыкал его в это носом — особенно когда тыкал, особенно в детстве, как котенка мордой в собственную мочу, с той же жестокой, унизительной назидательностью. Билли резко захлопнул дверцу шкафчика, и звонкий металлический стук на секунду перекрыл гул голосов за спиной, а затем он вышел за дверь и остался один в тишине пустого коридора, где напряжение наконец начало отпускать его плечи, сменяясь тяжелой, привычной усталостью, которая была едва ли не приятнее любой победы. Он выпрямился и направился прочь, чувствуя, как мокрая майка все еще неприятно липнет к спине, а шаги отдаются глухим эхом от стен, и не чувствовал ярости — ни от проигрыша, которого на самом деле не было, ни от стычки, ни от чего-либо еще. Он чувствовал странное, навязчивое удовлетворение — то самое, какое испытываешь, когда находишь трещину в том, что казалось монолитным. Слабость Харрингтона была не в трусости и не в лицемерии, она была в его силе, в его способности быть частью чего-то большего, в том, что у него имелось что-то, за что можно держаться, не скрываясь за ложью, и он мог быть собой, а его мир — по крайней мере, его маленький кусочек — принимал его таким, какой он есть. У Билли же не было ничего, кроме одинокой ярости, которая жгла его изнутри, и теперь к ней добавилось что-то новое — необъяснимое, навязчивое любопытство к человеку, который был его полной противоположностью. Он шел по коридору, и эхо его шагов сливалось с глухим гулом из раздевалки, где все еще смеялись — Стив, его команда, — а он оставался снаружи, за стеклом, и чем плотнее было это стекло, тем сильнее хотелось заглянуть внутрь. Не чтобы разрушить. Просто чтобы понять, каково это — быть на той стороне, быть тем, кого не заставляют лгать даже самому себе, хотя бы на мгновение.