Закон Единства.

      «…Прежде чем разум Ло нальется мясистым адреналином в преддверии опасности, по его локтю плашмя скользит отражающаяся в свете сталь, оставляя после себя налитые кровью дорожки. Боль берет свое и заставляет мгновенно зайтись в бугристой судороге, отчего карабин брелока с жалким звяканьем лопается и стремглав десантируется на пол. Сукровица, точно неизлитые слезы, сходит ручьем вниз, стекая по грязной коже, и капает на пол, целуясь с наструганными половицами. Однако заплывшая в кровавой дымке конечность не доставляет дискомфорта; Дейвисон думает лишь о том, как собственная кровь пачкает обшарпанный брелок с вороной, топя безмятежное детство в алчности нынешнего мира. Сладкое, расплывчатое прошлое теперь кажется Лололошке неминуемо запятнанным и до безбожного оскверненным.       Ло слишком одержим брелоком — точнее тем, что он символизирует, — чтобы просто простить такую неаккуратность…»

***

      Всякому существу на земле знакома амнезия. Врачи безбожно лгут, называя ее симптомом болезни или травмы. На самом деле это лишь запоздалая плата за неизбежный перелом детства, шрам от которого на месте раздавленных юношеских мечтаний каждый из нас получает при переходе во взрослую реальность.       Мы все неизбежно забываем, как перед нами простирался весь мир и миллионы дорог, — мозг просто отказывается от всполохов опыта за ненадобностью, превращая бесценное прошлое в блеклые ошметки. Забывать — такая же естественная потребность людского существа, как жажда или смерть.       Впрочем, не секрет, что люди — единственные существа, которые осознанно встают на путь самоотречения.       Но если у одних подобное проявляется как легкая полузабывчивость, то у некоторых, как у Ло, амнезия принимает тяжелую форму, которую начинают ошибочно диагностировать как недуг: она не стирает прошлое начисто, но оставляет от него обглоданные, выбеленные временем и бесконечными прыжками между воспоминаниями кости, которые невозможно собрать в единый скелет. Вселенная забирает у Лололошки имена, даты и лица, оставляя взамен блеклые языки пламени: пресный, едва уловимый дурной вкус детства, застрявший между зубами; тусклый, размытый силуэт мальчишки, чьи черты лица расплываются, стоит лишь попытаться за них ухватиться, словно за хвост ящерицы. Однако Дейвисону было даровано материальное воплощение прошлого в лице копеечного и потертого брелока в форме вороны.       Ло не помнил, откуда он и чьи пальцы сжимали его перед тем, как мир в очередной раз схлопнулся в сингулярность. Являли лик только глупые детские клички: Сипуха и Ворона.       Между тем Ло всегда был изолирован от общества — формально он был в нем и проявлял инициативы даже больше, чем среднестатистический человек, раздавая людям помощь налево и направо. В конце концов, как объяснить людям, что твое желание всем угодить — избитый, темный нарциссизм, который помогает заполнить зияющую внутри пустоту?       В действительности все взаимосвязано — в природе ничто не существует изолированно: каждое существо живет за счет другого и одновременно поддерживает его жизнь.       Безымянный мальчишка когда-то учил Лололошку неумело и кособоко любить, деля одну конфету на двоих и прячась от холода под старыми куртками.       Любовь является теплым отпрыском доверия до того, как становится синонимом саморазрушения. Она пахнет талым снегом и мажет губы нафталином, целуя в лобик, чтобы остатки ее дара ты соскребал с зубов кальцием и фтором.             Сейчас Лололошка сотый раз перебирает пожухлые листы, оставшиеся от людского существования, читая за столом некогда любимую в мирное время книгу. Дейвисон, глядя на очертания букв, что складываются в глупый роман, криво усмехается без тени улыбки. Не будь оно настолько плохо, сколько иронично: персонажи на бумаге страдают от собственных чувств, а за окном наливается багровый, пропитанный кровью закат.       Когда-то ведь так тоже было: знать беды хуже, чем неразделенная любовь, человечество не хотело, пока мир не захлебнулся в гнили: земля претворилась в братскую могилу, в которой мертвецы восстают из праха, чтобы пожрать уцелевших. И Лололошке, вопреки вопиющему от горя разуму, пришлось хватать тесаки, вспоминая, каково это — выжимать со своей одежды литрами запекшуюся кровь.       Однако нет ничего страшнее, чем неизменная человеческая природа, для которой даже конец света — очередной повод пролить кровь. Даже стабильная иерархия животного мира позавидовала бы тяге человечества к самоистреблению. Люди не были бы собой, если бы даже перед лицом окончательного финала не устроили пир во время чумы, превратив агонию земли в кровавую бойню за престол из костей. Вместо того чтобы сплотиться, люди с еще большим остервенением вытащили на свет свой первобытный инстинкт пожирания себе подобных, разделяясь на множество лагерей, чтобы повторно доказать, что живые куда страшнее любой мертвечины. В конце концов, мертвецами движет слепой голод, но живыми — неизлечимая жажда власти.       Лололошка становится предводителем одного из лагерей, получая гордый и авторитетный позывной «Междумирец». Впрочем, недалеко ушло грозное звучание слова от его носителя — Дейвисон, как ни странно, со своими лидерскими качествами и тягой к помощи простым смертным, между тем, оказывается владельцем одной из самых крупных группировок. Люди тянутся к его теплому свету, что предусмотрительно укутывает каждого члена альянса в товарищеский омут.       Откладывая потертые бумажки, юноша тяжело вздыхает, стоит сознанию вычерпнуть из глубин столь знакомое имя — JDH. Руки сами собой сжимаются в кулак, а поперек горла от злобы становится собственное ребро, поломанное о чужой эгоизм.       На обломках цивилизации у Междумирца появляются враги. Впрочем, это вполне само собой разумеющееся — на хищника покрупнее всегда идет охота, хотя бы из соображений редкости его шкуры. Только вот один из них приносит жуткий геморрой — садист, кукловод и гений постапокалиптического хаоса: лидер самой жестокой группировки, подмявшей под себя остатки выжженных городов.

Группировка JDH.

      Джон Дейви Харрис ворвался в погибающий мир как триумфатор, строящий свою империю на костях и руинах.       Противостояние сильнейших альянсов, по сути, неизбежно, как и столкновение тектонических плит: они режут друг друга по живому, сжигают аванпосты и ведут свою — более изощренную да изматывающую — войну нервов, чем всякий апокалипсис. Приходилось признавать себе каждый вечер, что убытка приносят не столько мертвяки, сколько эти скотины в человеческом обличии — и самое страшное, что и Джон, и Лололошка думали одинаково.       Харрис был воплощением высокомерия: холеный даже среди мертвечины, едкий, ядовитый, с ухмылкой на губах. Ло ненавидит его каждой клеткой своего изломанного тела, до одури и излома костей, и уверен в том, что JDH снизошел, чтобы забрать последнюю человечность Дейвисона.

***

            Подвал пахнет диким смрадом, что сходит со стен липким сиропом. Кажется, если дернуть за обшарпанные обои, из стены прольется море неизлитых слез человеческого бытия вместе с его скудными останками — струпным мясом.       Харрис, подернуто ухмыляясь, не принимает во внимание разбитую переносицу, из которой уже вытекла кровь, обращаясь в густую сукровицу. Тело изнывало из-за искалеченных конечностей, но парню удается гордо, из чистого упрямства выдержать еще один удар по стулу, к которому он привязан.             — Вроде, известен своей гениальностью, а на деле — беспросветная бестолочь, — фыркает от бессилия Лололошка, изводясь в муке сам, будто это его пытали битые часы, а не человека напротив. — От тебя требуется одно имя, от которого ты все это время получал информацию о наших планах и штабах!             — Твоя мертвая мамаша… — на последнем издыхании, скособочившись влево, парирует Джон, отчего получает по изливающемуся кровью лицу крупноразмашистую оплеуху.             — Ты шутки шутить вздумал?! — рыкает Ло, в сердцах наливаясь монолитным обещанием собственному эго — сломать не только лицо, но и сопротивление Харриса. — Ты истощен и не ел нормально три дня. Это не я подыхаю в подвале врага, потому что ты не можешь сказать одно-единственное имя человека, что сливает тебе данные!             — Да хоть тридцать три дня, дорогуша! — по-безумному заходится обессиленным смехом гений, сплевывая кровь специально на кожаный ботинок врага. — Мне вся твоя шобла дает информацию, стоит только правильно задать вопрос! Чье имя лучше назвать первым, чтобы правда травила тебя изнутри медленнее?… Ах, знаю! Посмотри в зеркало, мудак, и увидишь главного моего информатора.       Лололошка, не тратя более сил на бесплодные предупреждения или попытки вбить в голову пленному, что за такие разговоры его живым точно не отпустят, замахивается и плашмя бьет сдавленным кулаком в район челюсти. Удар приходится хлестким, иронично задирая подбородок Харрису в прямом смысле. Сдуру Джон шипит сильнее, чем стоило человеку, старательно делающему вид нерушимости своей воли, и тотчас проклинает себя.             — Да, конечно… Ударь сильнее. Утешь свое эго; ты ведь только и умеешь расправляться кулаками, не так ли? — пытается вернуть себе лицо JDH, лишь бы не показывать перед Ло своего изнеможения, которое, впрочем, уже стирает зрение по краям и претворяет его в зернистую виньетку, что, как правило, является на грани обморока.       Лололошка глухо стонет, нечленораздельно бубня себе под нос, и отходит к столу. Злоба сжигает здравый смысл за ненадобностью, что в своем духовном уродстве пагубно влияет и на физическое состояние, и на психику, держащуюся на волоске за несуществующую надежду, которая норовит восстать из пепла. Тем не менее, в действительности все взаимосвязано — в природе ничто не существует изолированно: каждое существо живет за счет другого и одновременно поддерживает его жизнь.       Поворачиваясь к врагу спиной, Междумирец в попытках перевести слепую озлобленность в более контролируемое русло мажет взором по ружью, что, сейчас прислоняясь к кирпичной кладке, угодливо служило ему в борьбе с мертвяками. Под дулом пистолета всякий, несомненно, зачешет языком в разы быстрее, даже если присягает на молчание до гроба. Правда, иногда он говорит не потому, что вспомнил истину, а потому, что хочет жить. А безотчетный страх и нестерпимое хотение порождают ложь, что множит сомнения и раздор. Тем не менее, выбора у Лололошки не оставалось, а выбить из врага как можно больше информации до его неминуемой кончины хотелось тем сильнее, не желая думать о неоправданных часах собственного мучения длиной в несколько дней. Хотя бы из несгибаемого своенравия. Для пущей уверенности приходится дотронуться до помятого брелока на поясе — некий ритуал, дарующий мимолетную, но непробиваемую смелость.       Стоит одной из рук оттянуть деревянный стул вбок, чтобы пробраться к ружью, как вдруг слышится отрывистый треск. Прежде чем разум Ло нальется мясистым адреналином в преддверии опасности, по локтю плашмя скользит отражающаяся в свете сталь, оставляя после себя налитые кровью дорожки. Боль берет свое и заставляет мгновенно зайтись в бугристой судороге, отчего карабин брелока с жалким звяканьем лопается и стремглав десантируется на пол. Сукровица, точно неизлитые слезы, сходит ручьем вниз, стекая по грязной коже, и капает на пол, целуясь с наструганными половицами. Однако заплывшая в кровавой дымке конечность не доставляет дискомфорта; Дейвисон думает лишь о том, как собственная кровь пачкает обшарпанный брелок с вороной, топя безмятежное детство в алчности нынешнего мира. Сладкое, расплывчатое прошлое теперь кажется Лололошке неминуемо запятнанным и до безбожного оскверненным.       Ло слишком одержим брелоком — точнее тем, что он символизирует, — чтобы просто простить такую «неаккуратность».       Из угла раздается лишь удовлетворенный, доведенный до белого каления эгоизма смех.             — Не стоит тянуться к игрушкам, Мирец. Быстрые движения нынче дорого обходятся.       Харрис, без изодранных веревок, ранее окольцовывающих его запястья, грубо вдавливает свой носок в ткань между ног Лололошки, показывая свое превосходство. Второй глухо стонет, то ли от понурых воспоминаний из детства, то ли от обжигающей боли в паху. Быстро хватая нарезное ружье, JDH наводит дуло на чужой висок.       Зараза. Кажется, все же спрятал где-то лезвие и смог разрезать путы.             — Думаешь, котик, самый умный? Теперь по моим правилам будешь играть, иначе размозжу череп прямо на этой стене.       Лололошка по-животному рычит, но дергаться не пытается — слишком дорога цена телодвижений. И дело даже не в собственной смерти. Лишь искоса стреляя взглядом по пластиковой вороне, Ло аккуратно пытается откатить ее подальше, лишь бы та не была узрена глазами врага. К наибольшему сожалению, просчитывающий чужое тело до миллиметра Харрис тотчас замечает безделушку на полу.             — Оу, а что это у нас?       Харрис наклоняется и сгребает ворону в охапку, разглядывая ее. Дейвисон едва сдерживается, чтобы не накинуться на Джона и не бить его до потери пульса. Дыхание встает поперек горла от осознания, насколько сейчас враг властен над ним, держа в руках одну-единственную безделушку, за которую Ло предаст все и вся, бросит свой альянс, лично сдастся в плен живым или мертвым, — лишь бы не самоотрекаться вновь, как он сделал это, позабыв лицо того мальчишки.       Пусть его жизнь оборвется здесь, пусть от него не останется даже имени, но брелок с вороной — всё, что у него есть, как осколок чужой души.       «Разбейте мое сердце, но не трогайте его: я согласен умереть, лишь бы эта память продолжала жить».       Однако Харрис лишь рвано дышит, медленно убирая оружие, и растерянно поднимает полы своего пиджака. Там, под слоем одежды, красуется уже пожелтевший от времени, искусанный материей и побитый памятью брелок в виде сипухи.       В действительности все взаимосвязано — в природе ничто не существует изолированно: каждое существо живет за счет другого и одновременно поддерживает его жизнь.